20. Гром и дождь

      Когда Рин поняла, что Обито пропал, прошло уже несколько дней. Сначала она не волновалась — Обито мог исчезнуть без предупреждения и неожиданно появиться. Потом она начала писать на пейджер и звонить ему, но всё осталось без ответа.       Она недавно слышала, как Тензо говорил с Какаши о какой-то успешно проведённой операции, однако осёкся, будто почувствовал, что был подслушан. Остаток дня Рин не находила себе места, а ночью не могла спокойно заснуть. К утру она решила, что пора действовать.       Тензо вёл Рин с того момента, как она села в свой яркий, узнаваемый автомобиль. Не пытался остановить её, а следовал на расстоянии, оставаясь вне поля зрения. Он хорошо знал, куда она едет. Точнее, догадывался, но хотел убедиться наверняка.       Он уже неделю вёл наблюдение за анэ-сан. Какаши не сказал ему прямо, что подозревает Рин, но Тензо был достаточно умён, чтобы сложить два и два. После того, как Какаши поручил ему проверить всех в доме, Тензо начал с самого очевидного, и чьё поведение в последнее время вызывало вопросы.       Рин ехала вперёд, и не замечала никакого хвоста. Она вообще плохо соображала в последнее время, переживая из-за Обито. Всё её существо обратилось в желание найти его и желательно живого.       С тех самых пор, когда Какаши с Сакурой вернулись под утро, а вся команда выглядела откровенно помятой, Рин не знала, где находится Обито. На собрании Какаши говорил, что обезврежена банда Акацуки, но Рин не знала — состоит ли Обито в ней или нет?       Перед ней простирался знакомый маршрут, но она больше не парковалась в переулке за домами и не пересаживалась на метро. Страх притупил все остальные инстинкты, придавая ей наглости.       «Ниссан Фэйрледи» проехал полгорода, прежде, чем свернуть в спальный район, Рин припарковалась прямо у подъезда, не пытаясь спрятаться. Она не заметила машину, которая всё это время ехала за ней, а потом остановилась в двух кварталах от неё. Мужчина в неприметной одежде вышел, и неторопливо пошёл следом, держась на расстоянии.       В квартире было тихо. Напоминанием былого присутствия Обито был только знакомый беспорядок: неубранная постель, и пепельница, переполненная окурками. Она прошла в комнату, заглянула в ванную, в кухню — везде пусто. Заметный слой пыли на всех поверхностях говорил о том, что Обито здесь давно не появлялся.       — И где тебя черти носят? — прошептала она в пустоту.       Рин опустилась на диван, чувствуя, как внутри поднимается паника. Он не мог просто исчезнуть после всего, что было между ними.       «Он жив, — сказала она себе. — Просто может быть занят или поехал в другой город или залёг на дно — это же логично».       Но здравый смысл плохо успокаивал.       Когда она выходила из квартиры, совсем не заметила, что Тензо стоял на пару пролётов выше и наблюдал за ней через лестничный проём. Он сделал пометку в блокноте, по которой узнает имя собственника квартиры, но не сильно надеялся на этот метод: квартира может быть оформлена на кого угодно. Куда точнее и проще работали его информаторы. И вакагасира наверняка знал, что анэ-сан часто видится с воскресшим другом оябуна.       Особняк Учиха она нашла почти по наитию — Обито когда-то рассказывал о нём, но тогда она слушала не вникая. Теперь очень жалела, что не вслушивалась в его слова. Так бы она знала, что там сейчас проживает Итачи и ей там лучше не появляться.       Она снова припарковала машину не таясь, будто была полноправным членом семьи Учиха или приглашённой гостьей. Тензо остановился за углом и сделал снимок: вот Рин стоит у ворот особняка. И ещё кадр: она входит за периметр.       Здесь было не заперто, и она просто вошла. Сначала решила, что вовсе пришла не по адресу или здесь никто не живёт — территория была очень неухоженной. Но где-то в глубине дома были слышны голоса. Рин поднялась по ступеням, и позвонила в дверь.       Ей никто не ответил, хотя было слышно, как работает телевизор, и кто-то ходит. Она снова позвонила и несколько раз стукнула в дверь.       И ей открыли.       На пороге стоял Итачи. Он смерил её презрительным взглядом сверху вниз, и процедил:       — Ты что тут забыла?       — Я, — ответила Рин. Голос дрогнул, но она заставила себя смотреть ему в глаза. — Где Обито?       Его взгляд снова скользнул по её лицу, он отступил на шаг и собрался закрывать дверь.       — Пошла вон.       — Нет!       Она вставила ногу в щель. Итачи посмотрел на её туфлю, потом снова на неё. В его глазах мелькнуло что-то похожее на усталость.       — Ты не понимаешь, во что лезешь.       — Мне плевать, — твердо проговорила Рин. — Я не уйду, пока ты не скажешь, где он и что с ним!       Итачи долго смотрел на неё. Потом едва заметно вздохнул и отступил.       — Ну если ты так хочешь…       Он провёл её вглубь дома. Рин шла за ним, чувствуя, как коленки начинают предательски подкашиваться.       Они остановились перед раздвижными фусума. Итачи положил руку на створку, но не открыл её сразу.       — Ты уверена, что хочешь это видеть?       Рин кивнула, и он отодвинул фусума в сторону.       Шторы в этой комнате были наглухо закрыты. Единственным источником света был тусклый торшер в углу. Посередине комнаты стояла большая больничная кровать с металлическими поручнями.       На кровати лежал Обито. Увидев его, она зажала рот рукой, чтобы не вскрикнуть. Он был весь в бинтах, к руке тянулась капельница. Рядом с кроватью сидела немолодая женщина в белом халате. Она подняла голову, когда они вошли, но ничего не сказала.       Обито спал или был в бессознательном состоянии. Единственное, что напоминало о том, что жив — он дышал — грудь едва заметно поднималась и опускалась. Рин сделала шаг вперёд, потом ещё один, и ноги подкосились. Она опустилась на колени у кровати и протянула руку, чтобы коснуться его лица, но остановилась, так и не коснувшись.       — Что с ним? — прошептала она.       — Его привезли неделю назад, — ответил Итачи. Он стоял в дверях, скрестив руки на груди. — Я не знаю, что произошло. Пришлось позаботиться о его лечении.       — Кто? — Рин обернулась. — Кто это сделал с ним?       — В душе не ебу. Мне не оставили визитку.       Рин снова повернулась к Обито. Слёзы текли по щекам, она не обращала на них внимания. Нос заложило, и она шмыгнула, чувствуя себя жалкой и беспомощной.       — Обито, — прошептала она. — Обито, очнись, пожалуйста.       Он не отвечал. Медсестра молча поправила капельницу, и оглянулась на Итачи.       — Ты должна уйти, — сказал он, наконец. — Ему нужен покой.       — Ещё немножко…       — Тебе нельзя здесь оставаться, — проговорил Итачи с нажимом.       — Я никуда не уйду! — её голос сорвался на крик. Она сама не ожидала, что закричит. Медсестра вздрогнула.       — Рин, — голос Итачи прозвучал слишком глухо, — ты сейчас уйдёшь, и забудешь сюда дорогу. Тебе ясно?       Его интонация заставила её ненадолго оторвать взгляд от неподвижного Обито и оглянуться. Слёзы бежали из глаз сами собой, и она не могла остановить их. Но пришлось встать и сделать шаг назад от койки — Рин услышала, что они были не одни в этом доме.       Саске незадолго до этого приехал, и находился в другом крыле дома, но услышал женские крики и причитания. Подошел к Итачи, заглянул в комнату.       По идее, он не должен был находиться сейчас здесь. Орочимару отпустил его проведать брата, но Саске не поверил ни единому его слову. За ним следят, проверяют на лояльность, а потому — будут смотреть: куда он пойдёт, с кем встретится, и что скажет.       Он замер.       Рин с заплаканным лицом стояла посреди комнаты. Позади неё была постель, на которой лежал перебинтованный человек, отдалённо напоминающий того, с кем дрался Какаши. Итачи стоял рядом, подпирая угол двери, и наблюдал.       — Что здесь происходит? — растерянно прошептал Саске.       Итачи обернулся. Его лицо не изменилось, но он уже выставил руку в предупредительном жесте.       — Почему он здесь, а не в могиле?       — Не твоего ума дело, — перебил Итачи.       — Нет! — Саске сжал кулаки. — Я хочу знать, что происходит. Почему он у нас? И что она здесь делает?       — Тебе это не нужно знать, — Итачи смотрел ему прямо в глаза. — Ты сейчас уйдёшь и забудешь то, что видел, и никому не скажешь. Ясно?       Саске молчал. Его взгляд метался между братом, Обито и Рин. Он хотел возразить, потребовать ответов, но что-то в голосе Итачи остановило его. Это было слишком серьёзно, и настаивать на своём — неуместно. Он ещё раз посмотрел на Обито, потом перевёл взгляд на Рин, затем развернулся и вышел.       Некоторое время спустя, Тензо сделал пометку в блокноте: Рин вышла из особняка Учиха через полчаса, её лицо было красным, плечи опущенными. Это было прямым доказательством связи анэ-сан с Обито. Впервые вакагасира не знал, как доложить оябуну о случившемся.       

***

      В пять вечера Какаши и Сакура сошли с парома на причал маленького острова. Сюда редко добирались туристы: здесь нет увеселений и достопримечательностей в привычном смысле. Именно поэтому и выбрали это место для переговоров с Орочимару.       Рёкан стоял на склоне холма, в стороне от рыбацкой деревни, среди криптомерий, подпирающих небо. Их встретила немолодая хозяйка в простом тёмном кимоно и белом переднике. Она не спросила имён, документов, или цели приезда. Просто поклонилась, провела по узкому коридору с натёртыми до блеска половицами и открыла дверь в комнату. Номер был небольшим, на восемь татами, но с панорамным видом. Две широкие двери-сёдзи выходили на частную веранду, где в каменной чаше курился паром собственный онсэн.       — Свой горячий источник, — выдохнула Сакура, прижимая ладони к щекам. — Я думала, это только в фильмах бывает.       — Бывает, — Какаши лукаво улыбнулся, и скинул дорожную сумку на пол, — но мы не в фильме. Можешь идти купаться прямо сейчас, а я пока распоряжусь насчёт ужина.       — А как же деловая встреча?       — Не беспокойся, они приедут позже.       Сакура не заставила себя упрашивать, но оглянулась. Убедившись, что Какаши вышел из комнаты, разделась и прошла в душ, затем окунулась в источник.       Горячая вода слегка пахла серой, но Сакура быстро привыкла к запаху. Погрузилась по плечи, чувствуя, как напряжение последних недель растворяется в тепле. Мышцы начали расслабляться одна за другой. Шум моря внизу смешивался с пением птиц и шумом ветра в кронах криптомерий. Она закрыла глаза и позволила себе впервые за долгое время расслабиться. Но мысли, которые она гнала от себя, непрошено вернулись сами.       Какаши.       Сакура подняла руку и посмотрела на свои пальцы, сморщенные от горячей воды. Кожа до сих пор помнила его прикосновения в беседке, когда он держал её руки в своих. Тогда ей показалось, что между ними что-то происходит. Вспомнилась ночь, когда он её спас, а потом поцеловал на берегу. Потом события закрутились с бешеной скоростью, но за всё это время Какаши больше ни разу не прикоснулся к ней.       Но сейчас, кажется, он стал другим.       После визита к Джирайе он перестал её брать везде с собой, поэтому они почти не общались. Какаши всегда был занят: уходил рано утром и возвращался поздней ночью. Иногда она засыпала до его возвращения и просыпалась, когда он уже ушёл.       Вместе с тем, он всегда был с ней вежлив и корректен, но Сакура ощущала, что между ними выросла стена. Она больше не замечала его взглядов, тем более, прикосновений. Следовало понимать, что у него дела, и сейчас не до неё, но почему тогда она так остро чувствовала его отсутствие?       Сакура зачерпнула ладонью воду и плеснула себе в лицо. Она хотела сблизиться, искала повод заговорить с ним, и видела, как он принимает всё это, но не отвечает.       Может быть, она себе всё придумала?       Зачем тогда он пригласил её с собой? Возможно, она — часть сделки, но… Его холодность настораживала. Сакура вышла из воды, надела заранее приготовленную хозяйкой чистую юката цвета индиго, и вошла в номер.       Какаши сидел, поджав под себя одну ногу. Перед ним стоял низкий столик, сплошь заставленный едой: рыба, запечённая на углях, тушёные овощи в сладком соусе, пиалы с рисом и маринованными сливами, горячий бульон с тофу. Какаши разливал саке по крошечным сакадзуки.       — Ты как раз вовремя, — сказал он, поднимая взгляд.       Сакура, всё ещё раскрасневшаяся после горячей воды, опустилась напротив и вдруг поймала себя на мысли, что никогда не видела его таким… по-домашнему расслабленным? Без галстука и пиджака, в такой же гостевой юката, с чуть влажными волосами он казался ближе.       Они ели и говорили о разных пустяках, о том, что здесь вкуснее, чем в токийских ресторанах, но в глуши водятся белогрудые медведи (Сакура испугалась, но Какаши заверил, что они не подходят близко к людям). Саке было лёгким, чуть сладковатым, и к концу ужина у Сакуры приятно закружилась голова.       — Пойдём гулять? — предложил он, когда тарелки опустели. — Сейчас как раз светлячки должны появиться.       И она не раздумывая, согласилась.       Лес встретил их вечерней прохладой. В кронах деревьев пересвистывались птицы, устраиваясь на ночлег. Где-то далеко ухала сова. Тропа была старой, утоптанной десятками ног до каменной твёрдости. Кое-где через неё переползали корни сосен, похожие на застывших змей, и Какаши каждый раз подавал Сакуре руку, помогая перешагнуть.       Его ладонь была тёплой и сухой. Сакура заметила, что он не отпускает её дольше, чем нужно.       — Смотри, — сказал Какаши, останавливаясь.       Между стволами старых криптомерий зажёгся первый огонёк. За ним второй и третий. Через минуту весь склон мерцал, будто кто-то рассыпал по траве пригоршню золотых искр.       — Светлячки, — прошептала Сакура. — Я не видела их с детства. Мы с папой ездили в Тибу…       Она замолчала. Воспоминание было светлым, но сейчас, после всего, что случилось, к нему примешивалась горечь.       Какаши повернулся к ней. В мерцающем полумраке его лицо казалось вырезанным из тени и света — тонкие черты, тёмные глаза, серебряные пряди, в которых запутались отблески светлячков.       — Сакура, — сказал он тихо.       И столько всего было в этом слове… Он произнёс ее имя, будто пробовал его на вкус.       — Что? — она подняла голову.       Он плавно шагнул ближе, возможно, давая ей время отступить. Но она не отступила. Какаши коснулся её лица, легко провёл большим пальцем по её скуле. Сакура замерла, чувствуя как он касается её.       — Можно? — спросил он.       Сакура поняла, что он имеет в виду, но не ответила словами. Приподнялась на цыпочки и первой коснулась губами его губ, будто пробовала горячую воду перед тем, как войти в онсэн.       Какаши замер на долю секунды, и только потом ответил. Его губы были мягче, и теплее, чем она помнила с той ночи. Целовал её так медленно, будто у них впереди была целая вечность. Одна его рука всё ещё лежала на её щеке, вторая легла на талию.       У Сакуры закружилась голова, и саке тут было ни при чём.       Они отстранились друг от друга через минуту или через час — она не могла сказать точно. Какаши смотрел на неё сверху вниз, и в его взгляде было что-то, чего она раньше не видела.       — Пойдём обратно? — спросил он хрипловато. — Здесь сыро. А я хочу ещё тебя целовать.       Она только кивнула.       Едва дверь задвинулась за ними, Какаши снова притянул её к себе. На этот раз поцелуй был глубже. Какаши опустился на расстеленный футон, увлекая её за собой, и она оказалась сидящей у него на коленях. Его губы переместились к уголку её рта, затем к скуле, и к шее, туда, где под кожей часто-часто бился пульс.       — Какаши… — выдохнула она.       — М-м?       — Я… — она замялась, чувствуя, как горят щёки. — Я не… то есть, я хочу, но…       Он отстранился ровно настолько, чтобы видеть её лицо. Его дыхание было таким же сбитым, как у неё.       — Сакура, — он легко коснулся пальцем её губ, останавливая поток сбивчивых объяснений. — Посмотри на меня.       Она подняла глаза.       — Я не собираюсь делать ничего из того, к чему ты не готова. Только поцелуи. Язык и губы — ничего больше. Договорились?       — Язык и губы? — переспросила она с недоверием.       — Только язык и губы, — подтвердил он. И улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у неё каждый раз внутри что-то переворачивалось. — Но я должен уточнить: язык и губы, или можно добавить руки?       Сакура задумалась на секунду.       — Нет, только язык и губы.       — Принято, — сказал Какаши. — Тогда устраивайся поудобнее.       Он бережно уложил её на футон, будто она была сделана из тонкой рисовой бумаги. В номере горел только один светильник, тени от него расползались по стенам. Сакура лежала на спине, глядя, как он склоняется над ней, и чувствовала себя странно: ей было одновременно страшно и совершенно спокойно. Как перед прыжком, но когда знаешь, что кто-то сильный ждёт внизу.       Какаши целовал её в губы снова и снова, медленно, тягуче, будто пробовал каждое прикосновение. Верхнюю, нижнюю, уголок рта, и снова возвращался к центру, его язык неглубоко проскальзывал внутрь рта, и этого было достаточно, чтобы у неё перехватывало дыхание.       Потом он спустился ниже. Губы коснулись её подбородка, шеи, ямочки между ключицами — туда, где кожа была самой тонкой и самой чувствительной. Сакура вздрогнула, но не от холода.       Пояс на её юката развязался почти сам собой, или это он развязал его так быстро и ловко, что она не успела заметить? Ткань разошлась в стороны, открывая грудь. Сакура было дёрнулась, чтобы прикрыться, но Какаши мягко перехватил её запястье.       — Только язык и губы, — напомнил он. — Руки не используются.       Он наклонился, и его губы коснулись её груди — сначала там, где кончалась ткань, потом ниже, описывая медленные круги. Его горячий и влажный язык обвёл сосок, и Сакура захотела податься ближе. Она не знала, что такое возможно. Её тело будто пело под его губами каждой клеточкой. Какаши целовал её грудь так, будто это было самое драгоценное, что ему доводилось пробовать. Его язык очерчивал круги, какие-то немыслимые узоры, а она лежала, забыв обо всём на свете.       А потом он спустился ещё ниже, делая короткие остановки на животе, и тонкой полоске кожи там, где юката уже почти ничего не прикрывала. Сакура притихла, и непреднамеренно сжала его плечи.       — Какаши… — её голос дрожал. — Ты же не будешь… туда?       Он поднял голову. В полумраке его глаза блестели.       — Язык и губы — ничего больше.       — Но…       — Ты можешь отказаться в любой момент, и я остановлюсь.       И Сакура промолчала. Она пыталась понять, чего хочет на самом деле. Тело желало его так сильно, что это заглушало мысли. Внутри ещё осталась частица сопротивления из смущения и неловкости — это слишком интимно.       Какаши мягко, но настойчиво раздвинул её бёдра. Ткань юката окончательно соскользнула в сторону, и Сакура осталась лежать перед ним совершенно обнажённой. Прохладный воздух коснулся самой чувствительной кожи, и она вздрогнула.       Его язык коснулся её в том месте.       Сакура ахнула от переизбытка ощущений — это было совсем не похоже на то, что она представляла. Никакой грубости или спешки, только невероятная, почти невыносимая нежность. Его язык двигался медленно, изучающе, будто он пробовал её на вкус. Сверху-вниз, круговыми движениями, потом — сосредоточенно, в одной точке, которая заставила её вскрикнуть.       Её пальцы запутались в его волосах — она сама не заметила, как это произошло. Он продолжал ласкать её языком, всё быстрее, и настойчивее. Сакура чувствовала, как внизу живота сильнее и сильнее скручивается тугая пружина, и ещё немного…       И она вскрикнула, когда эта пружина распрямилась, рассыпаясь тысячей искр.       Она лежала, и не могла пошевелиться. Где-то на периферии сознания пробивалась мысль: «Так вот, оказывается, как это бывает…»       Какаши поднялся на локтях, облизывая губы, и лег рядом с ней. Вид у него был донельзя довольный.       — Какаши, — сказала она тихо. — Я… я тоже хочу попробовать.       — Что попробовать? — он склонил голову набок, всё ещё не понимая.       Сакура приподнялась на локте.       — То же, что ты делал для меня, только для тебя. Можно?       Какаши замер. Она видела, как в его глазах мелькнула целая гамма чувств — удивление, сомнение, желание, — и наконец что-то очень тёплое, почти растроганное.       — Сакура, ты… не обязана.       — Я знаю, — перебила она. — Но… я хочу.       Он молчал несколько секунд. Потом его губы дрогнули в той самой усмешке, которую она уже успела полюбить.       — Только язык и губы — никаких рук.       — Никаких рук, — подтвердила она.       — Тогда… — он выдохнул и лёг на футон, подкладывая под голову свёрнутое одеяло. — Устраивайся.       Сакура опустилась на колени рядом с ним. Его юката распахнулась, открывая вид на огромную, во всю грудь татуировку. На одной половине был бог Грома, на другой — бог Ветра.       — А почему Райджин-гуми, а не Фуджин-гуми? — робко спросила она, и тут же пожалела о своем вопросе.       — Гром слышен отовсюду и с первого раза, даже если гроза достаточно далеко, — ответил ей, несколько помолчав. — Гром устрашает, но и он же является предвестником дождя, — так всегда говорил Минато-сенсей.       Какаши на секунду замолчал, взгляд стал чуть более отстранённым, и затем продолжил.       — Ветер переменчив, но гром без ветра — это абсолютная решительность без способности меняться, и это тоже опасно, — сказал он, и коснулся пальцами второй половины татуировки. — Но одно без другого — либо слепая жестокость, либо бесконечная, бесцельная буря.       Сакура молчала несколько секунд, разглядывая двух богов, застывших в вечном противостоянии на его коже.       — Значит, ты специально выбрал быть громом, — тихо сказала она.       — Не совсем выбрал, — он посмотрел на неё, и в полумраке его глаза казались почти чёрными.       Она провела кончиками пальцев по контуру рисунка от плеча вниз, туда, где Райджин переходил в Фуджина, и почувствовала, как под кожей дрогнули мышцы.       — А я тогда кто? — спросила, не совсем понимая, зачем задаёт этот вопрос. — Гром или ветер?       Какаши на мгновение задумался, будто вопрос застал его врасплох в лучшем смысле.       — Не то и не другое, — ответил он. — Скорее, ты наверное, дождь. Плодородный и оживляющий всё вокруг. Ты приходишь, когда я меньше всего этого жду, и после тебя всегда что-то… Прорастает. Вот здесь, — он переместил её ладонь к сердцу.       Сакура почувствовала, как к глазам подступает что-то тёплое и совершенно не вовремя, и, чтобы не расплакаться посреди самого странного и прекрасного вечера в её жизни, наклонилась и быстро поцеловала его в то место, где на груди сходились два бога.       — А если бы ты не стал якудза, кем бы ты был? — с неожиданной ясностью спросила она. Какаши почему-то рассмеялся в ответ, но потом сказал:       — Наверное… фотографом?        Его ответ удивил. Сакура даже представить себе не могла, как он ловит свет и тень в объективе. Ненароком вспомнила Сандзя-мацури, и того странноватого фотографа, но не стала вдаваться в детали и придавать воспоминанию какое-либо значение.       — Ты рассчитывала, что я скажу иначе?       — Нет, вовсе нет…       Какаши обвил её руками сильнее, сжал в объятиях, и поцеловал. Его губы двигались резко, почти хищно, будто бы до этого момента он удерживал себя, а сейчас перешёл грань. На удивление, Сакуре нравился и такой Какаши. Он был будто зверем, но она всегда знала, что он не причинит ей вреда.       Поцелуй иссяк также быстро, как и начался. Сакура нашла в себе силы отстраниться. Выпрямилась на коленях рядом с ним, чувствуя, как сердце заходится новым, незнакомым азартом. Она никогда прежде не делала ничего подобного, но после тех ощущений, что подарил ей Какаши, показалась сама себе обольстительницей.       Она наклонилась и повторила то, что он делал с ней — начала с губ, потом медленно спустилась к шее, ощущая под губами его пульс — такой же, как её собственный. Какаши выдохнул, и этот тихий звук придал ей смелости.       — Если делаю что-то не так — скажи, — пробормотала она, не поднимая головы, чувствуя, как заливается краской.       — Сакура… Всё так, — его голос звучал хрипло и ниже обычного. — Продолжай.       Она провела губами по контуру татуировки с громом и ветром, спускаясь всё ниже, и повторяя путь, который он проделал для неё. Каждый вдох, каждое лёгкое движение его тела под её губами казались ей откровением. Когда она наконец добралась туда, куда и собиралась, Какаши на мгновение замер, а потом его пальцы, которым было запрещено участвовать, — невольно сжались в кулаки, вцепившись в простынь, будто он изо всех сил удерживал данное себе слово.       — Сакура, — выдохнул он её имя так, как никогда прежде не произносил ничьё.       И она поняла, что впервые за долгое время не чувствует себя ни пленницей, или инструментом в чужой игре, а просто собой, рядом с человеком, который в эту минуту принадлежал ей так же безраздельно, как гром принадлежит небу перед вспышкой молнии.       Она не знала, как это делать правильно. Никогда не читала никаких инструкций или учебников, не было и предыдущего опыта. Но у неё был он и его реакции: прерывистое дыхание, пальцы, то сжимавшиеся в кулаки, то тянущиеся к её волосам.       Сакура осторожно провела языком от основания до головки, пробуя его кожу вкус. Какаши застонал, и этот звук отдался у неё где-то глубоко внутри. Осмелела и её язык описывал круги, губы сжимались, пробуя разное давление и ритм. Медленно, но неуклонно язык двигался по всей длине, губы скользили, и с каждым движением его дыхание становилось всё более рваным. Сакура чувствовала себя исследователем незнакомого континента, и карта этого континента лежала перед ней — в изгибах его тела, в дрожи мышц, в том, как его бёдра начинали двигаться ей навстречу.       — Сакура…       Она не отстранилась, и продолжила, что делала: язык, губы и снова язык. По телу Какаши пронеслась дрожь, он охнул, и его рука всё-таки метнулась к её голове. Сакура замерла на секунду, а потом медленно отстранилась. Его вкус был странным, она облизнула губы и вдруг почувствовала, как её лицо расплывается в улыбке.       Какаши лежал на футоне, часто дыша. Его глаза были закрыты. Одна рука всё ещё лежала в её волосах, но уже расслабленно.       — Я нарушил правило, — сказал Какаши, не открывая глаз. — Я использовал руку.       — Я тоже, — призналась Сакура.       Он открыл глаза и посмотрел на неё. В его взгляде было столько нежности, что у неё перехватило дыхание.       — Иди сюда, — сказал он, и привлекая ближе, глубоко поцеловал её. Стало на секунду стыдно от его вкуса во рту, но вскоре это прошло.       Сакура лежала рядом, уткнувшись носом в его плечо. Какаши не шевелился, будто боялся спугнуть хрупкую тишину между ними. Слушая стук его сердца под кожей, где сходились два бога, она вдруг вспомнила, как несколько часов назад убеждала себя, что всё придумала, и стена между ними выросла навсегда, а она для него лишь часть сделки.       Как же она ошибалась!       Стена была, но не между ними. Скорее, вокруг них двоих, отгораживающая от всего остального мира. Здесь не было ни оябуна, ни расчёта, или сделки. Был просто гром, вплотную придвинувшийся к дождю — так близко, как только могут быть придвинуты друг к другу две стихии, рождённые для того, чтобы существовать рядом.       Сакура закрыла глаза, чувствуя, как его пальцы бездумно перебирают её волосы даже во сне, и подумала, что впервые за много недель ей совершенно не хочется знать, что будет завтра.       Она просто позволила себе быть здесь и сейчас.