19. Накануне

             Жалюзи в кабинете главврача клиники «Хенге» были опущены, здесь царил полумрак. Сенджу Цунаде сидела за рабочим столом, и ставила печати на отчётах о практике. На её лице была ленивая скука, но пальцы чуть заметно постукивали по краю стола — верный признак того, что внутри поднимается раздражение.       Она наткнулась на отчёт о завершении практики студентки медицинского училища Харуно Сакуры. Оценки отличные, характеристика тоже. В конце была подпись Шицуне.       Дверь кабинета отворилась без стука. Орочимару вошёл, как к себе домой. На нём был светло-серый костюм и белая рубашка без галстука, верхние пуговицы расстёгнуты. Он подошел к ней и бросил быстрый взгляд на папку в руках Цунаде, уголок его губ дрогнул в едва заметной усмешке.       — Харуно Сакура, — произнёс он, растягивая слова, будто пробуя их на вкус. — Девчонка Хатаке. Оказывается, она всё это время проходила практику в нашей клинике, а ты и не заметила.       Цунаде подняла на него вопросительный взгляд.       — Только сейчас об этом узнала, — сказала она, закрывая папку и отбрасывая её на стол. — Шицуне подписала бумаги, я не обязана проверять каждую студентку лично.       Орочимару подошёл ближе, встал у края стола, заложив руки в карманы. Его взгляд скользнул по её лицу, вниз к расстёгнутым верхним пуговицам белого халата.       — Ты настолько безалаберна, что даже это упустила, — произнёс с таким снисходительным превосходством, что Цунаде стиснула зубы. — Хатаке бережёт её как зеницу ока, а ты узнаёшь об этом из отчёта. Что дальше, Цунаде? Перепутаешь морфий с физраствором?       — Заткнись, — отрезала она, но без особой злости. — Я не твоя секретарша, чтобы отчитываться за каждую бумажку.       Орочимару тихо рассмеялся, откинув голову назад. Этот смех всегда раздражал её больше, чем любые слова: в нём звучала такая уверенность, будто он знал наверняка, что прав.       — Нет, конечно, — согласился он, отсмеявшись. — Ты не секретарша, и вообще никому ничего не должна. Кроме меня.       Он обошёл стол и остановился позади её кресла. Цунаде почувствовала запах его духов, но не обернулась.       Всё началось слишком давно. Она училась на втором курсе, когда в её жизни появился Орочимару. Он был будущим фармацевтом, но быстро понял, что в этом мире решают не рецепты пилюль, а законы, и то, как быстро ты сможешь отбиться от обвинений в суде.       Цунаде хорошо помнила, как он нашел нужных людей, что помогли ей выбраться из тюрьмы и отделаться лёгким испугом после участия в студенческих протестах. Тогда ей было девятнадцать, и она была уверена, что мир можно изменить, если достаточно громко кричать на демонстрации. Вместо того чтобы готовиться к экзаменам, она полезла в самую гущу событий. Потом был слезоточивый газ, свистки и полицейские, выкручивающие ей запястья за спиной. За такое её бы не просто отчислили, но и упекли бы за решётку, если бы не Орочимару.       Потом была поездка на Тайвань, где она вляпалась по самое не хочу, и снова Орочимару вытаскивал её из задницы мира. Ей было поручено встретиться с нужным человеком, но впервые оказавшись в новом городе, решила прошвырнуться по барам, разведать места, где играли на деньги. Прошвырнулась так, что очутилась в гробу. Но к тому времени Орочимару уже послал за ней человека. Он же прикрыл её, не позволив расползтись слухам, мол, внучка Шодай и племянница Ниндаймё Коноха-кай завалила ответственное задание организации.       С тех пор прошло много лет. Она стала главврачом, он занимался остальными делами. Их связь давно перестала быть просто деловой, но и любовью сложно было назвать. Скорее, токсичная взаимозависимость, от которой ни один из них не мог или не хотел избавиться.       Орочимару наклонился, его дыхание коснулось её затылка. Цунаде вздрогнула и прикрыла глаза.       — Ты напряжена, — вкрадчиво произнёс он. — Слишком много думаешь о всякой ерунде.       — Какая тебе разница, о чём я думаю, — ответила, но голос прозвучал глуше, чем ей хотелось бы.       Его руки легли ей на плечи. Длинные, прохладные пальцы медленно скользнули по ключицам, спустились к вырезу униформы. Цунаде задержала дыхание.       — Ты права, — согласился он, и в его голосе проскользнула та самая интонация, от которой по её спине всегда пробегала дрожь. — Это не моё дело, но я сделаю так, чтобы ты перестала думать.       Орочимару развернул её кресло к себе. Цунаде оказалась лицом к лицу с ним — точнее, лицом к его рубашке, потому что смотрела куда-то в район пуговиц. Она подняла взгляд. Орочимару смотрел на неё сверху вниз: в его глазах не было никакого тепла или нежности, лишь холодная и уверенная собственническая улыбка.       Он наклонился и медленно поцеловал её. Не торопился, зная, что она никуда не денется. Цунаде ответила не сразу: сначала её губы оставались плотно сжатыми, но когда его рука скользнула ей в волосы и чуть потянула, заставляя откинуть голову назад, она сдалась. Поцелуй стал глубже, жаднее, и в нём было то, о чем они молчали годами: привычка, отдалённо похожая на страсть.       Орочимару приподнял её из кресла, Цунаде обхватила его плечи, чувствуя под тканью пиджака твёрдые мышцы. Он посадил её на край стола, между разбросанными бумагами, и встал между её колен.       — Прямо здесь? — спросила она, хотя ответ знала заранее.       — А ты хочешь подождать до дома?       Он быстро, но без спешки расстегнул пуговицы на её халате, будто распаковывал давно обещанный подарок. Цунаде не мешала — смотрела, как его пальцы справляются с последней пуговицей, как ткань сползает с её плеч, обнажая грудь. Орочимару провёл ладонями по её телу, задержался на талии, потом поднялся выше.       — Ты сегодня без белья? — заметил он с усмешкой.       — А что?       Он наклонился и поцеловал её шею в том месте, где кожа всегда была особенно чувствительной. Цунаде выдохнула и прикрыла глаза. Её пальцы вцепились в его рубашку, потом скользнули к пуговицам, расстегнули одну, вторую. Под тканью оказалась гладкая, тёплая кожа. Она провела ладонями по его груди, чувствуя, как он напрягается под её прикосновениями.       Орочимару стянул с себя рубашку, не прерывая поцелуя, и Цунаде наконец увидела его таким, каким знала много лет. Худощавое, жилистое тело, сплошь изрисованное татуировками в виде змей. Он перехватил её взгляд, и притянул к себе — так, чтобы соприкоснуться с ней. Кожа к коже. Цунаде задохнулась от ощущения контакта с его телом.       Цунаде осталась в одних чулках и туфлях, и это почему-то показалось ей непристойнее, чем полная нагота. Орочимару отступил на полшага и посмотрел на неё — долго, оценивающе, как на дорогую вещь, которую он только что распаковал.       Орочимару поцеловал её снова, и на этот раз поцелуй был жадным, почти злым. Он запустил пальцы в её волосы, чуть потянул, заставляя запрокинуть голову. Его вторая рука скользнула по её животу, опустилась между ног. Цунаде вздрогнула, чувствуя его пальцы там, где всё уже было горячо.       — Ты быстро заводишься, — произнёс ей в губы, и плотоядно улыбнувшись, скользнул в неё двумя пальцами. Цунаде вскрикнула, вцепившись в его плечи. Орочимару двигал пальцами размеренно, ритмично; с каждым движением она чувствовала, как внутри поднимается тугая волна. Он смотрел на её лицо, и ловил каждое изменение в выражении,       — Скажи, что хочешь меня, — потребовал он.       — Пошёл ты!       Он усмехнулся и ускорил движения. Цунаде застонала, запрокинув голову. Он добавил третий палец, и она почувствовала, как её стенки сжимаются вокруг его пальцев. Орочимару наклонился и сильно, почти до боли прикусил её сосок. Цунаде выгнулась ему навстречу.       — Давай же, скажи! — повторил он, не отрываясь от её груди.       — Хочу, — выдохнула она. — Очень хочу.       Орочимару вынул пальцы, и Цунаде едва не застонала от разочарования. Но он уже расстёгивал ремень, спускал брюки. Она видела, как сильно он возбуждён. Он всегда был сдержанным и холодным снаружи, но в постели был совершенно другим.       Он вошёл в неё одним движением. Цунаде вцепилась в край стола, чтобы не потерять равновесие. Орочимару двигался ритмично, глубоко, каждый раз почти выходя и снова заполняя её до конца. Её дыхание сбилось, стоны становились всё громче, и она уже не пыталась их сдерживать.       Движения ускорились, и её бедра начали подрагивать. Цунаде чувствовала, как неумолимо нарастает волна, грозящая накрыть её с головой. Орочимару смотрел на неё, и в его глазах наконец появилось что-то живое — не страсть, но азарт, удовольствие от того, что он видит её такой: сильной, но принадлежащей ему.       — Кончи для меня, — произнёс он.       Это прозвучало как приказ, и Цунаде подчинилась. Она зажмурилась, и горячая, всепоглощающая волна накрыла её. Орочимару продолжал двигаться, пока она содрогалась под ним, и кончил почти сразу после.       Некоторое время они оставались неподвижны. Потом Орочимару отстранился, поправил брюки и отошёл к окну, закуривая. Цунаде осталась сидеть на столе — растрёпанная, полуголая, с разбросанными по столу бумагами под ней.       — Приберись, — бросил он через плечо. — Через час нам надо быть на заседании фармацевтического совета.       — Зачем ты вообще приходил? — спросила она, не двигаясь с места. — Не за этим же.       Орочимару выпустил струю дыма и обернулся. В его глазах снова появилось то самое холодное, расчётливое выражение.       — Ты права. Я пришёл сказать, что мы едем на горячие источники.       

***

      Универмаг «Сейбу» на Икэбукуро окружил Сакуру со всех сторон гулом голосов и приторным запахом ванильных десертов из кондитерской на первом этаже. Зеркальные колонны отражали разноцветные витрины, по глянцевому полу скользили блики от неоновых вывесок. Эскалаторы, отделанные хромом, уносили покупателей вверх к этажам модной одежды, косметики и дорогих аксессуаров. Из динамиков лилась мягкая джазовая мелодия, но её почти заглушал гомон.       Сакура шла рядом с Рин, чувствуя себя неуклюжей провинциалкой. На ней было светло-бежевое открытое платье — она наконец смогла его надеть, потому что раны на шее от ножа Сасори зажили, оставив тонкий розоватый след.       Рин, в отличие от неё, выглядела так, словно родилась в этом универмаге. Лёгкий льняной костюм, туфли на низком каблуке, настоящая, не поддельная сумочка от Шанель. Она шла чуть впереди, указывая дорогу к отделу пляжной одежды, её каблуки уверенно стучали по кафелю.       Наруто плелся позади, натянув на голову бейсболку и делая вид, что просто гуляет. Получалось плохо: часто застревал у автоматов с игрушками, и просил мелочь у Рин; потом его потеряли у стенда с магнитофонами в музыкальном отделе. Какаши сказал, что он будет их телохранителем, но охранять пришлось его самого от разорения на всякую ерунду.       — Ты идёшь или корни пустил в полу? — в очередной раз его окликнула Рин.       — Да иду я, даттебайо! — отозвался, нехотя отрываясь от автомата с капсульными игрушками.       Сейчас, глядя на Рин, Сакура вспоминала утренний разговор с Какаши. Он сказал ей, что скоро они поедут на полуостров Идзу, а она будет сопровождать его на деловой неформальной встрече.       Сакура замерла, и переспросила, стараясь, чтобы голос не сорвался от радости:       — На море?       — Ну, почти, — проговорил, внимательно изучая её. — Так что, начинай собираться: купи что-нибудь для отдыха, что там девушки обычно покупают себе.       — И господин оябун меня так просто отпустит? — съёрничала она.       — Разумеется, нет. Возьми с собой Рин, и вас будет сопровождать Наруто.       Сакура мысленно закатила глаза, представляя, как Рин выбирает для неё купальник, и говорит, что они все слишком открытые, а Наруто предлагает купить полотенце в виде быстрорастворимой лашпи.       — На вот, — он достал пухлый конверт из ящика стола и протянул ей, — тут должно хватить.       Желание паясничать мгновенно пропало. Сакура безотрывно смотрела на конверт, потом на Какаши, и всё же взяла деньги.       Когда вышла из его кабинета, рука, в которой она держала конверт, тряслась мелкой дрожью. Одна половина совести осуждала поступок, взывая к тому, что эти деньги она не заработала сама. Другая, более рациональная и приземлённая половина взывала к тому, что это теперь её личные средства.       И вообще, обязательно ли её брать на море? Почему вообще Какаши туда едет? И когда именно это произойдёт?       Потом беспокойство вытеснили мысли иного толка: какой брать купальник? Если бы сейчас общалась с Ино, та сходу бы предложила ей несколько моделей, приговаривая, что с её-то сиськами можно вообще без купальника загорать.       Но с тех пор она не получила от подруги ни одной весточки. Прошло уже больше недели, а она так и не узнала, добралась ли Ино домой, что рассказала родителям, знает ли вообще о том, что случилось после того, как она покинула здание с Какаши? Жива ли вообще Ино?       Сакура не решалась позвонить сама — не знала, что сказать. Временами интерес пересиливал, но сразу же на его место приходила мысль: что если Ино специально пригласила её туда? Или может быть, Ино не знала, и всем руководил Сай?       — Как тебе вот этот? — Рин выдернула её из воспоминаний, поднимая вешалку с купальником.       Отдел пляжной моды занимал целый этаж. Здесь было всё: от скромных закрытых купальников до откровенных бикини с неоновыми вставками. На манекенах красовались наряды, которые Сакура видела только в журналах. Цены заставляли её нервничать. Сто тысяч йен за кусок ткани? Это… пришлось бы долго считать, сколько месяцев придётся работать в комбини за эту тряпочку!       — Нет, это слишком! — замахала руками, глядя на купальник, предложенный Рин. Чёрный бикини на завязках и золотыми кольцами на них.       Рин пожала плечами.       — Вряд ли ты там будешь хранить целомудрие.       Сакура отвернулась, делая вид, что изучает соседнюю вешалку. Ей не хотелось думать о том, что скажет Какаши, увидев её в таком. Или о том, что он вообще может увидеть.       Она выбрала другой — тёмно-бирюзовый, цельный, с широким поясом и открытой спиной. Ткань мягко облегала фигуру, но не выставляла напоказ. В примерочной она долго смотрела на своё отражение. Купальник сидел хорошо. Сакура повернулась боком, потом ещё раз — нормально.       — Вот это? — спросила Рин, оглядев её.       — Да.       — Ты в нём как бабка, — хихикнула она, — но если нравится, бери. Теперь пойдём за пляжными принадлежностями. Они прошли в соседний отдел. Сакура выбирала полотенце, когда Рин неожиданно спросила:       — Ты что, волнуешься?       Сакура замерла.       — Ты о чём?       — О поездке. — Рин смотрела на неё в упор, в её взгляде не было насмешки — она смотрела вполне серьёзно. — Признайся, думаешь про него?       И Сакура была бы рада ответить честно, как подружке, ведь не к этому ли она стремилась в отношения с Рин? Однако что-то остановило её.       — Нет, — соврала Сакура.       Рин усмехнулась и отвернулась к полке с солнцезащитными очками.       — Он всегда такой: тебе кажется, что близко подпустил к себе, доверяет тебе, но на самом деле ты как стояла за пределами круга, так и стоишь. Разница лишь в том, что как скоро пройдет его внезапное помутнение. Он всегда руководствуется своим разумом и порядками, которые сам себе установил. Но если он берёт тебя с собой, значит, ты для него не просто секретарь.       Сакура почувствовала, как кровь приливает к щекам.       — Я н-не…       — Не надо, — перебила Рин. — Я не слепая и не дура. — Она взяла с подставки очки с розовыми стёклами, примерила, и сложила губы уточкой своему отражению. — Просто помни: он не тот, кем кажется. И ты не первая, кто об этом забывает.       — У тебя было что-то с ним? — на этот раз Сакура спросила честно.       Её вопрос вызвал у Рин приступ смеха. Едва унимая себя, она ответила, все ещё сдерживая улыбку:       — Странный вопрос от девушки, которую он пригласил к себе в дом и бережёт, как только может. Сама ты как думаешь?       Рин хотела сказать что-то ещё, но в этот момент к ним подбежал Наруто. В руках он сжимал огромный надувной круг в виде ярко-жёлтого утёнка с оранжевым клювом и круглыми чёрными глазами.       — Смотрите, что я нашёл! — просиял он. — Гай-сенсей говорил, что плавание развивает все группы мышц! Это будет мой утёнок-тренажёр!       Сакура уставилась на утёнка: большие черные круглые глаза делали выражение игрушечной морды дурацким, но Наруто прижимал его к груди так, будто это была величайшая находка в его жизни. Окружающий мир с войнами якудза и чужими тайнами развернулся для Сакуры снова на 180º. Она чуть ли не рассмеялась, хотя в душе хотела расплакаться: Рин недоговорила одну очень важную фразу.       — О, боже, Наруто! Он тебе действительно нужен? — Рин снова включилась в разговор, будто не было момента, в который она слишком явно показала облегчение после появления Наруто.       — Это утёнок-тренажер! Я буду плавать с ним в бассейне!       

***

      Какаши развернул лист тонкой бумаги, испещренный палочками и точками. Этот шифр они разработали вместе с Саске перед его уходом. Система была простой: количество точек соответствовало столбцу в таблице слоговой азбуки, количество палочек — ряду. Читать приходилось медленнее обычного, разбирая каждый зашифрованный слог, но постепенно в голове складывалась картина.       «На месте, всё по плану. Итачи представил меня как раскаявшегося отступника, который понял, что Райджин-гуми — сборище слабаков, и я хочу получить настоящую силу. Орочимару поверил, или сделал вид. Показал боевые навыки, которые вы давали, ему понравилось. Сказал, что из меня выйдет толк, если не буду тупить. Сейчас выполняю мелкие поручения: разбираю бумаги, иногда езжу с Кабуто на встречи с мелкими дилерами. Ничего серьёзного, но запоминаю всё. За мной постоянно следят. Говорят, что в ближайшие несколько дней нельзя будет беспокоить Орочимару. Что-то готовится».       Какаши медленно сложил бумагу, щёлкнул зажигалкой, и через мгновение от неё остался легкий пепел, который смылся в раковину без остатка. На губах заиграла слабая улыбка. Итачи не стал бы сводить брата с Орочимару, если бы не был уверен в его мотивах. Легенда сработала хорошо, Саске сыграл убедительно.       Сцена в зале для собраний была разыграна безупречно. Какаши собрал всех: верхушку, домашних, и даже нижнее звено, которое обычно не допускалось к подобным разговорам. Он хотел, чтобы свидетелей было как можно больше. Чем громче скандал, тем убедительнее легенда.       Саске стоял на коленях, уперевшись лбом в пол.       — Учиха Саске! За халатность, приведшую к угрозе жизни члена семьи, ты изгоняешься из Райджин-гуми. С этого дня больше не имеешь права находиться в доме Хатаке, появляться на нашей территории и обращаться к кому-либо из моих людей. Забирай свои вещи и проваливай!       Какаши знал, что Саске не подведёт, и достаточно умён, чтобы не рисковать зря. В отличие от Наруто, он был более хладнокровным, что давало ему возможность принимать трезвые и взвешенные решения.       Он не мог так просто пойти на соглашение с Орочимару, не имея козыря в рукаве. Последние события заставили его ещё раз пересмотреть систему безопасности и в первую очередь — понять самому, почему произошло так, как это было с Обито.       Какаши чувствовал острый стыд и ненавидел себя за то, что опустился до уровня… упоротых фанатиков. Напялил на себя шмотки камикадзе, наивно полагая, что это поможет сойти за своего. Он не помнил, как эта вещь появилась в его гардеробе и почему в состоянии крайнего волнения за Сакуру эта мысль пришла к нему и показалась вполне реальной. ‎       Бой до сих пор не выходил из головы. Он должен был узнать Обито в первый раз после операции в порту, но в голове не укладывалось: как он смог остаться в живых? Он просто не мог выжить: Какаши видел, как его тело неуклюже срывается и летит в воду. Но если он выжил, почему не нашёл его и Рин? На тот момент у Обито и Рин вроде как были отношения… И самое главное — кто помог Обито?       Какаши было известно, что Мадара сыграл в этом деле не последнюю роль. Поэтому сейчас, когда запахло жареным, предпочёл скрыться в тюрьме — трёхразовое питание и первоклассная охрана ему обеспечены. Но если отмотать время назад, то возникал вопрос: каким образом Обито попал к Минато? Не потому ли, что истребление клана Учиха готовилось заранее?       Представить того, старого Обито в роли главы клана было попросту смешно, однако этот Обито вполне сгодился бы на эту роль. Но клана как такового больше не было, остались только амбиции. Поэтому Обито нужно уничтожить — считал Какаши.       «Не проиграть, воюя на два фронта одновременно».       Он долго размышлял над словами Джирайи, но времена наступили уже не те. Нельзя сидеть и ждать смерти Хирузена, пока обстоятельства складываются против. Именно Хирузен заставил отца покончить с собой средневековым, варварским методом, который осуждает весь цивилизованный мир. Следовало помнить, что Хирузен одинаково с Мадарой насаждали и поддерживали следование этой дикости. Минато-сенсей всегда говорил, что в современном мире нет места этой жестокости. Он же и указал Какаши на людей, которые думают также. Они помогли ему встать на ноги, стать тем, кто он есть сейчас. Поддерживали и сейчас, но всё чаще, «поддержка» из-за океана мешала его работе. Скорее, это было слежкой.       Однако нельзя было списывать и его личные мотивы в этой войне. Коноха-кай слишком многое у него забрала, и это чувство обделённости внутри Какаши выкристаллизовалось в ещё более острую ненависть. Разве можно разделять Коноха-кай и Мадару?       Саске был уже изнутри, но одной разведкой сложно что-либо выиграть. Нужен тот, кто будет снаружи, и кого в жизни ни в чём не заподозрят.       «Нужно будет дать поручение Наруто, — решил Какаши. — И это ничем не уступит тому, что выполняет Саске».