.5.

      Последние более менее теплые дни проходят в закатах, репетициях и смехе Венди. Она без умолку рассказывает глупые анекдоты и все время зовет его гулять со своей собакой. Они обходят пару мест недалеко от леса, находят там заброшенный мост в дебрях и бегают по утрам. Тестабургер говорит, что хочет быть в хорошей форме, поэтому они встают в пять утра, чтобы позаниматься перед школой. И Кайл впервые чувствует такое спокойствие: ему хорошо просто вот так смеяться с кем-то, обсуждать новости и заниматься чем-то полезным. Пару раз во время своих прогулок они видят Стена, тот косится на них, но с Венди, все таки, здоровается. Венди всегда начинает разговор первой. Потому что, как она сама говорила: "всем нужно давать шанс". А еще все нуждаются в добре. Кайл лишь отмалчивается, но ту редкую компанию Стена терпит.       Репетиции проходят так же обыденно, но весело. Они репетируют свою постановку, а после ходят вместе в кафетерию. И это кажется приятным, потому что Кайла впервые берут в свою компанию одноклассники. Венди, кажется, плевать хотела на предрассудки: она любит всех. Ей искренне интересно даже со Стеном говорить о всяком и кидать глупые сообщения в групповой чат репетиции. Кайл бы хотел быть таким же. Но он с отвращением косится, когда видит пьяного Марша на ступеньках своего дома в одну из ночей, окидывает взглядом мрачно и цокает. Стену уже плевать, раньше он бы точно за такое вывихнул, как минимум, руку.       — Не пялься, — грубо выплевывает, даже не глядя, рассматривает пустоту и видит искры перед глазами.       — Больно ты мне нужен, — быстро ищет ключи от дома, видя, что тот даже не пытается пригрозить или сказать что-то в ответ.       — Домашкой поделишься? — тихо хмыкает и глаза выдают такую печаль, которую Кайл лишь раз видел в жизни.       Потому что в Стене сегодня что-то погибло и он упорно старается это скрыть в украденном алкоголе.       — Заберешь вечером.       Он отказывал людям множество раз, но отказывать Маршу не было смысла. Потому что его жаль. Кайл знал это чувство: оно ноет в груди и бьется о сердце. Пусть думает, что Кайл жалеет его потому что считает слабым. Но он жалел его потому что понимал, каково это: спрашивать "почему я?", растекаться в безобразной позе на кровати с невозможностью встать и жить одной лишь обидой на весь мир.       Жалость Кайл и сам не любил, возможно, потому Стен так ненавидел, когда тот на него смотрел: он видел его жалость. Кайл старался потеряться в конспектах и учебниках, не думать о том, что у соседнего дома сейчас мерзнет уставшее тело, пытаясь привести себя в порядок. А Стен точно сопел, желая вырвать на себе волосы.       Стена боялись, уважали, восхищались, но не принимали: что угодно, кроме этого, потому что он отбитый с неоправданной грубостью. И как только Венди понравилось с ним болтать? Ненависть к себе пробиралась постепенно. Мол, одноклассники разглядели в Кайле что-то хорошее, а ты, долбоеб, не можешь. Как будто Стен не знает, что Кайл и правда хороший. Только принять это тяжелее, чем что-либо другое. Потому что когда живешь по своим гребаным правилам жизни и стараешься изо всех сил, но все равно не дотягиваешь - становится обидно, а когда кто-то смеет эти правила нарушать, но оставаться счастливым при этом - становится больно. Он бы тоже хотел плевать на всех, ходить и смотреть надменным взглядом, но по-настоящему, делать со своим телом все, что угодно. Но его тело давно ему не принадлежало, и от этой простой истины затряслись руки, а к горлу подступил ком.       Стен вроде как трезвеет. Медленно встает в надежде пошататься по району пару часов. Сталкивается с грубоватой на вид и слегка пошатывающейся дамой, и сначала даже не узнает.       — Здрасте, теть Шейл, — кратко кивает. Та тихо здоровается в ответ и ничего больше не говорит. Стен провожает взглядом и берется за голову. Давно ее не было.

***

      — Привет, Кайл, — по комнате проходится шлейф из крепкого алкоголя, сладких духов и сырости подвальных помещений, — мама пришла.       Кайл хочет зарыться в землю, видеть ее пьяной больно. И боль расходится по венам, холодом и нерасторопным безразличием кидает в агонию в желании разорвать себя на куски.       — Ты опять пьяная. Лучше бы не приходила.       — Я нормальная. И я пришла увидеться с сыном, это что, так плохо? — шатается, перебираясь с ноги на ногу и пытается подойти по ближе.       — Ты не общалась со мной два месяца! — даже головы в ее сторону не поворачивает, кажется, что смотреть на это он не сможет.       — Я была занята. И не указывай мне, что делать, — срывается на мямляще-скулящую речь, тихо подвывая себе в такт, — плохая мать, да?       — Возможно, — все же поворачивается и смотрит в глаза: в них пульсирует ненависть, снова.       Они ссорятся. Это их первый разговор за два месяца и Кайлу невыносимо больно. Мама кричит ему о том, что Кайл - копия отца, о том, как он ей мешает. Это он услышать ожидал и даже ждал. Потому что она всегда это говорит, стоит появиться ей на пороге. Он мешает ей устроить притон в доме отца. Мешает водить мужиков. Мешает напиваться в хламину. Мешает, мешает, мешает. Все делает не так, думает лишь о себе. Не помогает матери, не работает, чтобы отдавать ей деньги, чтобы та пила, чтобы водила мужиков. Что он вообще для нее сделал, да ничего. Родился, сидит на ее шее и ноет, что мать не такая, какая ему надо, что ему все на блюдечке с золотой каемочкой не подают, да что он вообще о жизни знает.       — Да свали ты обратно в свой сранный подвал и никогда больше не появляйся! — он орет, захлебываясь слезами, и молит о том, чтобы соседи не услышали.       — Если я такая ужасная, то я вообще больше не приду! — мама плачет тоже и всхлипы эхом разносятся по дому, — я старалась сделать как лучше! Думаешь, с твоим папашей-наркоманом хорошо жилось? — становится тише: говорит вполголоса, — да я была на панели еще при его жизни. Он меня сам туда и отправил. А ты должен быть благодарен, я и так с тобой до пятнадцати лет провозилась. Думаешь, дрянь, легко тебя воспитывать? — кидается тем, что под руку попадется. Кайл только лицо руками прикрывает, истерика накатывает с неимоверной скоростью, а тремор пробивается с такой силой, что руки хочется в кипяток засунуть, — ты похож на него: думаешь, что лучше и умнее других. Только учти, милый, сдохнешь в первой подворотне и пальцем не пошевелишь. Будешь как папаша, по вене пускать. У вас с ним собачья натура.       И Кайл падает, оседает на пол. Больше ничего не слышит. Как мать уходит и хлопает дверью, как сам же и кричит не своим голосом. Забегая в ванную, пытается умыться. Отмыться. Выходит скверно, только лицо краснеет еще больше от ледяной воды. Он бы сейчас разорвал что-то или кого-то, потому что мать права - в нем собачья натура.       Плачет еще несколько часов, сидя на бортике, а потом разбирает бритву. Потому что ему так больно, что внутренности скручивает. И он желал бы уметь не чувствовать, но, увы, это невозможно.       Стен лишь с дальней скамейки наблюдает за выходящей из дома женщиной: она идет, будто перебежками, и шатается. Маршу мерзко смотреть, как человек, которого он знал еще с детства, пьяно поправляет короткую юбку и еле перебирает ногами. А потом вспоминает, что он и сам пару часов назад почти откинулся. Но белка больше не берет. Раньше это помогало хоть немного забыться, а теперь только мысли в голову лезут, и Стен думает: откуда это в его голове они могли появиться.       Он бредет к своему дому, но видит приоткрытую входную дверь соседнего: подходит ближе и настороженно заходит, окликая хоть кого-то слабым "эй". Он ведь все равно хотел забрать домашнее задание. Медленно оглядывает комнаты - в них он еще не был. Заходит в ванную, и челюсть отпадает на пол. Кайл весь в крови - руки изрезаны, а сам будто и вовсе не здесь: тихо хнычет, почти без звука. И Стена пробирает дрожь и отвращение.       — Кайл, блять, — выхватывает лезвие, кидает подальше, цепляет за подбородок, — ты ебнулся? Ты че нахуй делаешь?       Злится и, вроде как, кричит, но лишь чтобы в чувство привести. В глазах такой страх, что вот-вот и сам от сердечного приступа помрет. Он без понятия, что делать. Кайл лишь рот открывает, но сказать ничего не может - задыхается. Отбивается и пытается произнести "не трогай", но Стен подцепляет его под руки и умывает, а потом бьет по щекам. У Марша сердце из грудной клетки выскакивает: он мечется в попытках придумать хоть что-то и, не нарочно, каждый раз натыкается на кровоточащие руки. От этого хочется убежать, не иначе.       Все-таки находит аптечку, трясущимися руками обрабатывает глубокие раны. Брофловски еле стоит, а вскоре, и вовсе, оседает на пол. Ноги ватные, перед глазами пелена, и, кажется, он вот-вот потеряет сознание. Мокрая футболка прилипает к телу и холодит кожу. И сейчас он ощущает себя пьяным на все сто процентов. Стен ведет его в комнату, укладывает, и Кайл только сейчас успокаивается и приходит в себя.       — Ты с ума сошел? — устало не-то говорит, не-то просто воздух выдыхает, потирая виски, — ты нахер это сделал?       Тот смотрит в потолок, периодически морщится от боли, вздрагивая и перебирает в руках одеяло.       — Стен, — наконец поворачивает голову, заставляя того посмотреть, — ты помнишь моего папу?       Стен напрягает лоб, и задумчиво пытается прокрутить хоть что-то.       — Только по рассказам отца.       — И что он говорил?       — Мой батя много чего говорит, особенно в угаре, — напрягается, морщась от воспоминаний, — разве это так важно?       — Да, — голос не его: дрожащий, осипший, — просто скажи, что знаешь.       — Он ширялся, это я помню, — в смущении отводит глаза: только сейчас понимает, как больно это звучит. Тянет паузу, подбирая слова, — но дядька добрый был. Всегда детям во двор конфеты покупал. Отец говорил, что тетю Шейлу сильно любил, то есть, мамку твою, — смотрит на Кайла кратко, будто боясь реакции, — типа на руках носил, цветы дарил.       Кайл старается держаться, но получается откровенно, так себе. Он вздыхает-выдыхает, всхлипывает на всю комнату.       — Че ты ноешь-то опять? Вон, у меня батя вроде есть, а толку от него мало, — запускает руку в свои волосы, смотреть в глаза больно. Потому что у того там мрак: удушающий и немой.       — Да не бери в голову, — успокаивается, растирает лицо руками, задумчиво смотрит в стену и через пару минут выдает, — считай, что не видел этого.       Стен кивает. Кивает в понимании - он такой же. И это, пожалуй, в первый раз, когда Марш точно знает, что лучше, чем он, Кайла никто не поймет.       — Вот эта твоя хуйня, — в воздухе очерчивает руки, — ты, бля, прекращай, короче.       — Тебя забыл спросить, — плюется ядом, закрывается. И в голове одно лишь "завались скорее".       — Я не доебаться пытаюсь, — какой же он стервозный, — просто это все до добра не доведет. И ведь пройдет все когда-то, а шрамы останутся.       В изнеможении, дико покрасневшие зеленые глаза вот-вот разорвутся от напряжения. Кайл только смотрит, подбородок высоко поднимая и снова достает свои иголки: открываться сложно. А открываться Стену - равно самоубийству. Потому что тот не должен знать, не должен думать, что Кайл слабый. Пусть порой так и есть.       — Нахуй ты вообще пришел?       — Ты домашку мне обещал.       — Возьми на столе, — равнодушие - хорошее слово, ведь Марша оно душит, и это отлично.       И Стен уходит, но думать о том, что было бы, если б он не пришел, сил не хватает.

***

      Венди звонит Кайлу около восьми вечера, зовет гулять с собакой, Кайл почти сипит в трубку и Венди пугается.       — Ты что, заболел? — обеспокоенно интересуется, — мы сейчас с Кларой придем!       И тот рассказывает ей обо всей этой вакханалии, Венди переживает сильно, гладит по голове и говорит, что все будет в порядке рано или поздно. А потом дает ему Клару в руки и обещает играть на репетициях, пока все не устаканится. И Кайл впервые верит во вселенную, благодаря ее за Тестабургер. А Стен снова сидит на лестнице и давится в непонимании. Жалость пробирает до костей и он отмахивается от нее. Это все еще Кайл. Тот самый: злой, холодный и тихо ненавидящий. Но так искренне рыдающий, что Стен его слышит из открытого окна в его доме. Он так не умеет, лучше покалечит кого другого, чем себя. А Кайл, видимо, совсем поехавший, раз себя мучает. Может, боль его отрезвляет? И от этой мысли становится не по себе.       Выходит, все это время Стен только помогал?