Глава 3. Док

— Чудо пришло! — Он здесь! — Призрак явился! Выкуривая сигарету в очередном переулке, Лин слышит звонкие голоса мальчишек, что носятся по улицам с криками, будто внезапно кто-то решил сделать крупную распродажу: из уст беспризорников эти новости звучат скорее как афера за 99.99, чем реально полезная информация. Но кому надо — тот поймёт. Сегодня утром на электронке обнаружилось непрочитанное письмо: ещё один любитель скрывать лицо решил почтить присутствием сии пенаты. Впрочем, в их районе лицом лучше лишний раз не светить — никогда не знаешь, кто может тебя искать. «Семь вечера. Как обычно.» Сегодняшняя точка — подсобка той самой аптеки, по которой назван квартал. Лин ходит мимо почти каждый день, и вряд ли кому придёт в голову, что именно сегодня он невзначай оценивает ситуацию, сканирует прохожих и праздно шатающихся, проверяет входы и выходы. Не то чтобы так было положено, но Лин предпочитает заранее знать возможные слабые места. Беспризорники разнесут новости быстрее любых соцсетей, а Лин просто удостоверится, что вокруг чисто. Док не задаёт вопросов и не требует отчётов. А ещё почему-то не берёт деньгами. Поразительная благотворительность для их района, но, как говорится, люди разные. В том числе те, что приходят на приём и никак не могут уйти, не отплатив за добро. Сердобольные мамаши, восторженные детишки или отчего-то принимающие всех вокруг за «своих» работяги. Они тащат Доку сладости, выпивку, иногда что-то собственного приготовления или мастерства наподобие нелепого бумажного журавлика, домашнего мясного пирога или даже кухонного ножа — был тут у них один мастер, которому посчастливилось переехать в Манчестер. И такие подарки Док почему-то не отвергает. Те, кто принимают лечение как должное, тоже имеются, но Доку как будто бы всё равно, а Лин не так уж с ним знаком, чтобы спрашивать. Да и сложно спрашивать человека, укутанного так, что весь его вид кричит: я скрываюсь! Чего стоит один его чёрный металлический респиратор, меняющий голос, а в сочетании с широкими очками на пол-лица, отражающими окружение, он вообще выглядит как инопланетянин. Лин всегда удивлялся, почему дети его не боятся. Хотя в их захолустье дети видали и похуже. Лин сжимает в кармане ключи от подсобки, переданные владельцем аптеки, пока тот решает благополучно отправиться спать — не в первый и не в последний раз Док использует его как свой временный пункт. Его, кажется, не заботит чистота помещения — в трущобах вряд ли вообще где-то можно найти стерильность. Главное для него — благонадёжность арендодателя. Поэтому помимо аптеки он иногда появляется в булочной, в заброшенной автомастерской у старого фонаря, в подвале синего дома за продуктовым Майка, да ещё в паре мест, которые не так просто вычислить. Туман стелется по улицам Ливерпуля, добираясь до самых узких переулков трущоб и слизывая со стылых улиц последних бродяг. Лин щурится, но ему не мерещится: в белёсой дымке материализуется тёмный силуэт. Док тоже из тех, что появляются тихо. Широким размеренным шагом, почти не издающим звука, он прорезает туман, покачивая чемоданчиком в правой руке. Лин заходит в подсобку, не дожидаясь его приближения, две лампочки загораются, освещая облезлые стены, нагруженные коробками полки, старый холодильник и металлический стол в углу рядом с покосившейся раковиной. Когда Док проходит мимо, от него пахнет медикаментами, резиной и обеззараживающим средством, будто он промокнул в него свой длинный чёрный плащ целиком. Впрочем, и правильно. Один бог знает, что тут можно подцепить. Да и он, кажется, старается обходить это место стороной. Чемоданчик занимает своё место на столе, открывая в своих недрах кучу бинтов, шприцов, бутылочек-скляночек и прочей утвари, а Док вытаскивает из-за шкафа раскладушку и складные стулья, чёткими движениями устанавливая вокруг себя рабочее место, и раскрывает тетрадь одним махом руки, что держит лёгкий загар даже в ноябре. Лин догадывается, что Док не чистый британец, но кто тут вообще им является? Лин не вмешивается в медицину — он посредник, он всего лишь распространитель информации, но это не мешает ему присутствовать и запоминать. Дверь открывается, первым заходит мужик, держащий руку поближе к телу, потом прихрамывает старушка. Лин знает, что сегодня их будет больше, но Док пока справляется у обоих о самочувствии, мерит старушке давление, а мужчине предлагает присесть на кушетку и снять рубашку. Старушка в порядке и готова ждать, а вот мужчина с каменным лицом даёт Доку размотать пропитавшиеся кровью бинты чуть выше локтя. — Навылет, — комментирует доктор искажённым голосом, кажущимся оттого ещё более безразличным. Мужчина не мигая смотрит в стену, пока рану промывают, колют обезбол, и руки Доктора в выбивающихся из образа синих резиновых перчатках начинают танцевать с щипцами и иглой. — С кем сцепился? — почти неслышное и будто просто из вежливости. — Не твоё дело. Мужику и без того не слишком приятно. Что ж, Док никогда не настаивает. Лин подпирает стену у входа и старается не смотреть слишком пристально — такое в трущобах не любят. Но всё равно замечает, как мужчина чуть опускает плечи, когда Док начинает бинтовать обратно — уже чистым, крепко и уверенно. — Не мочить. Антибиотик пропьёшь, — суёт ему обрывок бумажки. Что ж, отчасти для этого аптекарь и пускает Дока к себе — люди потом охотнее покупают лекарства. — Перевязывать — как написал. Поднимется температура — сразу к врачу. Мужик кивает, аккуратно натягивая одежду обратно, и тянется к кошельку. — Не надо, — прерывает Док, но мужик достаёт из кармашка купон на бесплатный напиток в Лагранже, кладёт на стол и молча уходит. Док смотрит на розовый талончик секунду и прячет его между страниц тетради. — Как вы? — оборачивается к старушке, на ходу меняя перчатки. За ней уже подтянулись ещё трое, но, кажется, все не против подождать. — Да давление-то только по утрам скачет, а вот колени… Док не заставляет её пересаживаться, опускаясь перед ней на колено и мягко поднимает подол шерстяной юбки. — Возрастное, бабушка, — поясняет. — Но жить с этим можно. Он прикасается к неровным желтоватым коленям лишь пальцами, аккуратно, будто лепит что-то хрупкое. За очками не видно выражения лица, но Лину кажется, что всё вокруг на мгновение замерло, а потом вновь пришло в движение. — Как сейчас? Старушка прислушивается к ощущениям и улыбается. — Гораздо лучше. Спасибо, доктор Крис. Да, Лин иногда забывает, что изначально Док представлялся как Крис, но все и так в курсе, что настоящих имён такие парни не называют. А потом появилось у него ещё одно прозвище, звучащее как городская легенда — доктор Миракл. Впрочем, неудивительно называть чудом человека, который буквально нажатием на одну точку может вдруг убирать боль. Док задаёт базовые вопросы о симптомах давления: во сколько, в каких ситуациях, как часто. Вырывает лист из тетради, наставляя принимать таблетку утром и вечером, а колени держать в тепле и на ночь мазать мазью. Лину кажется, что доктор не знает, что делать, когда старушка начинает осыпать его благодарностями, но сносит это стоически, принимая перевязанный кулёк, от которого смутно навевает малиной и чем-то сладким. Следующие двое со стандартными ранами — порез и вывих. Док работает почти на автомате — только руки летают, скрипят короткие фразы и шуршит выдернутая бумага с рекомендациями. А вот третьего Лин знает — вчерашний мистер «сам себя зашил» из забегаловки. Хвастался-хвастался, а как опухло, так и прибежал. — Кто тебе это сделал? — Сам. — Снимать придётся, — отрезает Док, и мужчина неловко посмеивается. Ножницы с интересным тупым и загнутым концом аккуратно распарывают чёрные нитки, мелькает шприц и сверкают инструменты с тонкой нитью. — Антибиотик, — снова вручается бумажка с несколькими пунктами на ней. — Обрабатывать раз в три дня. Мазь обязательна, если не хочешь лишиться руки. Мужчина нервно кивает, благодарит и выскакивает из подсобки, чуть не сбивая с ног следующего. — Смотри, куда прёшь, бля! — Да тихо ты! — шипит второй голос, и в дверях показываются два подростка, один тащит другого, закинув его руку на плечо. Одна голень раскраснелась и опухла, и друг помогает усадить нервного пацана на кушетку. — Пиздец какой-то! — вопит тот, и Лин тихо вздыхает про себя. Док смотрит секунду, меняя перчатки, и тянет руку естественным движением, но прикасается так же аккуратно, как к коленям старушки — невесомо и только кончиками пальцев. — Ложись, — тут же командует. — Перелом. — Чё нах? — Я же говорил, — снова тычет его друг. — Не выделывайся. Парень притихает, укладываясь на спину, но глазами не отпускает фигуру доктора, уже держащего в щипцах спиртовую салфетку. — Больно не будет, — сухо комментирует. — Две недели в гипсе. Подростки наблюдают, как салфетка проходится несколько раз по ноге, и как потом Док раскладывает на столе длинные полосы бинта один на другой, один на другой. Примеряет на ногу, чуть ровняет и идёт набирать в тазик воды. — И чё, типа, ходить нельзя будет? — крякает пацан. — С костылём можно, — не отвлекается от создания гипса Док. — Аптекарь их в аренду сдаёт. Парни смотрят на обматывание ноги, затаив дыхание, как на некое таинство, не отрывая взгляда, даже когда Док идёт мыть тазик и руки, а гипс медленно застывает. — Надо тебе его разрисовать, — ухмыляется друг, и переломанный подросток рассеянно кивает. — Не наступать, не мочить, — бросает доктор и снова выдаёт бумажку. — Неправильно срастётся — хромой на всю жизнь останешься или опять ломать будем. Парни вздрагивают, кивают, один из них копошится в карманах и неловко отдаёт доктору сникерс. Лин не может не улыбнуться. И пока парни, снова повиснув друг на друге, ухрамывают прочь, он замечает в дверях ещё одного знакомого — Рокки с ладонью, повязанной тряпкой, неловко топчется на пороге. Лин кивает в сторону Дока, и тот, наконец, делает шаг. Док чуть поворачивает голову — Лин стоит куда ближе, чем прежде — и вновь сосредотачивает всё внимание на мальчишке. — Когда? — …неделю назад, — бурчит Рокки куда-то в ворот ветровки, позволяя мягко взять свою руку. Он морщится, когда большой и указательный пальцы чуть сдавливают запястье, а потом удивлённо моргает. Рана всё ещё опухшая, с воспалёнными краями и розоватой кожей вокруг, но почему-то приходит ощущение, что всё пройдёт. Док проводит стерильной салфеткой, внимательно оглядывает, мажет мазью, накидывает прямоугольный отрез бинта и лепит сверху пластырь. — Не мочить и не трогать три дня. Потом сам снимешь и наклеишь новый. Рокки кивает, забирая бумажку: — Спасибо, Док. А потом, уже уходя, бросает Лину: — Я завтра встану пораньше. «Я отработаю». Лин кивает и отходит обратно к стене.

***

Время за работой бежит незаметно, но пациенты всё не кончаются. К одиннадцати Лин думает, что пора сворачиваться, но дверь распахивается вновь. Молодой парень с осунувшимся бледным лицом, неестественно сухими губами и кругами под глазами вваливается в тесную комнату. Лин хмурится, а трясущиеся руки, еле держащие ноги и расширенные зрачки говорят обо всём — передоз. Док молчит пару секунд и указывает рукой на койку. Наркоман валится на неё, будто ему неделями не давали прилечь. — Что принял? — Мет… — еле ворочает языком бледная тень человека. — Рвало? — Да… Док окидывает парня взглядом, сидит какое-то время, положив руки на колени, и только тяжёлое дыхание наполняет комнату, пахнущую сыростью и людским потом. И потом Док тянет руки — обе сразу, одну на голову, другую на грудь, и прижимает не пальцы, а ладони. Нервный выдох сопровождается мелкой судорогой, и вдохи вдруг становятся глубже, медленнее… спокойнее. Лину кажется, что окаменевшие руки доктора выглядят так, будто он держит что-то тяжёлое на весу. Док резко поднимается на ноги, кидает перчатки в мусорку, и в раковине журчит вода. Тут же натягиваются новые, Док набирает что-то в шприц, а потом протыкает пластиковую бутыль, которую подвешивает на капельницу. Неудачливый наркоман открывает уже более сосредоточенные глаза и позволяет закрепить иглу на себе пластырем. — Тридцать минут, — бросает Док. — И можешь идти. Парень открывает рот с желанием поблагодарить, но его перебивают: — Ещё раз такое устроишь — не приходи. И Лин с ним солидарен. Парень на койке поджимает губы и вяло кивает, а дверь распахивается вновь. — Доктор! Женщина в пуховике поверх домашнего халата моментально оказывается у стола, чуть не плача, с мальчишкой лет восьми на руках. Она не успевает объяснить — мальчика рвёт на себя, а на лбу кровоточит рана. — На стул, — командует Док. — Держите его сидя. Мать готова что-то сказать, объяснить, умолять, но из горла вырываются только всхлипы, и она крепко держит сына за плечи, наблюдая и почти не видя, как доктор усаживается перед ними на корточки и прикладывает ладонь ко лбу мальчика, будто проверяя температуру, а пальцами второй аккуратно прикасаясь к виску. Лин почему-то считает секунды: одна, две, три… На восьмой мальчик шевелит губами, причмокивая, а затем открывает глаза. Медленно Док убирает руки. — Тошнит? Мальчик пытается понять свои ощущения и бормочет почти удивлённо: — Нет… Док кивает и поднимается на ноги, пока на лице матери расцветает улыбка облегчения. — Он об дверь ударился в подъезде… Так сильно!.. Она щебечет что-то ещё, но Лин не отрывает взгляда от Дока — слишком медленно он вставал, слишком аккуратно, будто сам резко заболел коленями или пробежал марафон в гору. Возможно, в другой раз он бы что-то сказал мальчишке — к детям он почему-то добрее, но сейчас слишком старательно разрывает обёртку пластыря, слишком размеренно заклеивает обработанный лоб. — Спасибо, доктор Миракл! Мальчик держит мать за руку, пока она обещает принести чего-нибудь в следующий раз, а Док чуть поворачивает голову в его сторону. — Почему ты меня так зовёшь? — Потому что вы творите чудеса! Лину чудится что-то неловкое в движениях доктора, но когда дверь за последним пациентом закрывается, комната наконец погружается в тишину. Лин оборачивается, оценивая ситуацию за окном. — Всё? — Док стоит каменным изваянием всё на том же месте, и Лин кивает. — Всё. Наконец, Док стягивает перчатки и медленно опускается на стул. Сейчас он начнёт собирать вещи, но Лину хочется сказать «не торопись». Герои в масках тоже устают. Однажды Док подлатал и его, зацепленного в перестрелке банд, к которым Лин не имел ни малейшего отношения. Там даже стола не было, чтоб получилось под него нырнуть, и Лин впервые встретился лицом к лицу с врачом, о котором ходило столько странных слухов. Док не принял деньгами, а Лин в долгу оставаться не любит. Зато как-то даже слишком быстро согласился на предложение помогать информационно. Подумал секунду, кинул на него взгляд, который Лин не увидел, но почувствовал, — и согласился. С тех пор так и повелось: Док говорит, где и когда — Лин распространяет по своим каналам, а ещё находит тех, кто на самом деле нуждается в помощи, сообщая им в первую очередь. Пару раз он даже находил лежачих, и Док приходил к ним после окончания приёма. Ничего не говоря, будто так и надо. Как он всегда и делает. — Спасибо как всегда. Лин считает правильным говорить об этом вслух. — Не обязательно каждый раз меня благодарить. — Профессионал заслуживает уважения. Лину кажется, что Док весело хмыкает, но маска звук не улавливает. — Надо ещё что-то? Док задумывается на мгновение и бросает: — Следи за мальчишками. И начинает собираться. Лин медлит секунду и начинает складывать стулья. Странно, как некоторые люди умеют заполнять пространство молчанием. Док в последний раз оглядывает помещение, кивает, и Лин закрывает подсобку. Туман поредел, но фонари стали светить ещё хуже. Расходятся они всегда в разные стороны: Лин — просто потому, что по привычке ждёт, когда уйдёт другой; Док — потому что перестраховывается. Но в этот раз почему-то оборачивается, поднимает руку и на мгновение как будто забывает, что хотел сделать. И машет ей. Легонько, почти по-детски. Лин подвисает. Приоткрывает рот и, не зная, как ответить, неловко коротко кивает, а Док резво разворачивается, хлопают полы чёрного плаща, и своим обычным твёрдым шагом тот направляется прочь. Лин смотрит ему вслед, пока фигура не теряется во тьме и тумане. Он разворачивается, делает шаг, и из него вырывается невольный добродушный смешок. «Странный он всё-таки». И, направляясь домой в приподнятом настроении, он думает: «Наверное, стоило помахать в ответ».