Глава 2. Лин

Лин курит, и его любимая фраза «жизнь говно». Собственно, поэтому он и курит. Сигареты жрут львиную долю прихода — Лин привык считать свои деньги — но привычкам изменить слишком трудно. Да и должна быть у человека хоть какая-то вредная привычка, чтобы он мог называться человеком. Задумчиво глядя на последнюю сигарету в пачке, он решает перетерпеть. В любом случае в забегаловке с говорящим названием Смоук всё прокурено настолько, что можно просто поглощать пары носом. На макушку капает, Лин передёргивает плечами и накидывает капюшон толстовки. Он всё ждёт, когда дождь в этом месте уже станет кислотным. Мимо проносится стая мальчишек, шлёпая ботинками не по размеру по грязным лужам. В карман Лину незаметно опускается бумажка, и детский голос шепчет: — Если что, мы там, где обычно. Лин кивает, будто самому себе, и стайка уносится в ближайший переулок, куда не достаёт свет фонарей. — Новая пушка отпад! — доносится из следующего подобного переулка голос, который только начинает ломаться. Лин тихо вздыхает и ускоряет шаг — дождь усиливается. В набитом разношёрстной публикой Смоуке Лин сразу примечает столик у стены. Он стучит по нему и поднимает руку. Бармен кивает, и Лин усаживается — спиной к толпе и не снимая капюшон. Якобы ему никто не нужен, и он не нужен никому, а коричневая толстовка почти сливается цветом с потёртой стеной. Если залетит какой-нибудь придурок с пушкой, заметит он, конечно, на секунду позднее, но нырять под стол надо будет в любом случае — и в этом он мастер. На стол опускаются бокал латте и поцарапанный стакан воды, а нос ловит аромат картошки фри. В Смоуке картошечки дают самую большую порцию — почти корзинку. Её можно жевать целый час, а потом продолжить ковыряться в чизкейке, тихонечко развесив уши. Захаживающим сюда местным такое до лампочки: кто-то приходит поорать в голосину, кто-то надраться до зелёных соплей, кто-то реально просто пожрать, а кто-то — перетереть слухи да поделиться новостями, и вот этих последних Лин особенно ждёт. — Слышал, пацана из «Декабря» еле откачали. А вот и первый пошёл. — Бля, да будь у меня бабки на дурь, я б лучше ствол купил. Его всё равно легче достать, чем нормальную работу. — Щас даже шпана с ними бегает. — Канал знаешь? Лин не записывает — давно привык запоминать на слух. И разбирать даже самый тихий шёпот в суматохе чужих голосов. — Дури точно не надо? — шепчут с другой стороны. — Новая партия — чистая смерть. — Да я видел, как вчера вот прям с этого места выносили. Пока обойдусь. В углу кто-то трясётся от ломки и жадно впитывает разговор. Лину даже смотреть туда не надо, чтобы понять — денег нет, но есть ствол. И тот парниша, что только что заливал про новую партию, не факт, что выйдет из переулка живым. А если и живым, то явно без товара. «У Дока опять работы прибавится», — думает. У входа парень машет перед друганами перебинтованной рукой и ржёт, будто выдал самую смешную шутку в своей жизни: — Зашил неудачно! — А чо Дока не дождался? — А хер знает, когда он будет. Я, может, руки лишусь к тому времени? — Ну ты в следующий раз то сходи. — Ладно, ладно. Дверь открывается в очередной раз, и Лин таки косит туда взгляд — узнать, почему всё ещё несёт холодом и запахом мокрой грязи. Явно поддатый мужик в щетине, похоже, никак не вспомнит, куда вообще зашёл и зачем. Через минуту бармен аккуратно закрывает за ним дверь и возвращается на своё место, а мужик так и остаётся стоять. С такими чёрт угадаешь, продержится до завтра или рухнет в следующий миг, да и Лин не горит желанием делать ставки. С тех пор, как батя откинулся после очередной порции палёной алкашки, он пьяниц не жалует, хоть иногда и приходится притвориться одним из них. Чрезмерно сладкий чизкейк почти обжигает горло, и Лин достаёт из кармана бумажку, по дороге отпивая остывший несладкий латте. Пробегает глазами, хмыкает и засовывает обратно. Такие вещи лучше рвать на мелкие кусочки и смывать в унитаз. Лин смотрит на часы — единственное нормальное наследие отца. Встреча через пятнадцать минут, пора. Деньги он вручает прямо в руки бармену и, выйдя, пару секунд стоит под навесом. Всё-таки без ветра пробежаться под дождём куда легче. Лин устало вздыхает, зевает и припускает в сторону булочной, лениво размышляя, а не взять ли и ему там чего-нибудь. После восьми они, кажется, распродают остатки со скидкой. Немного тормозит мысль встретиться там с истинной личиной Безликого, но покуда он его не узнает, есть ли смысл пугаться? В темноте очередного переулка вырисовывается объёмная фигура клиента с явно не самым дешёвым тёмно-зелёным зонтом. Он обтирает обвисшие щёки платком, и Лин на секунду задумывается, от чего можно потеть в этот леденючий дождь. — Думал, ты пораньше придёшь, — слова журчат как птичий щебет, почти слепляясь в одну массу, и Лину нужна секунда, чтобы понять сказанное, но ждать его никто не собирается. — Найди мне точки сбыта Нуара. Все, по адресам. Чтоб прям точно. Ещё имена продавцов и покупателей. Мелких не надо, только крупняк. Особенно тех, кто ушёл от Бусты. Уф, чёрт бы побрал погодку в последнее время. В следующий раз встретимся где-нибудь под крышей. Лин ждёт мгновение, чтобы убедиться, что словесный поток прекратился, и наконец вставляет: — В копеечку влетит. — Неважно, — картинно машет рукой толстяк. — Всю кровь уже высосали, гады. Стараешься тут, понимаешь, только чтобы какая-то мелюзга весь оборот захапала. Нет уж. Он снова обтирает лицо, и Лин удерживается от того, чтобы отступить на шаг — мужик выделяет не только пот, но и благоухание, пробивающее даже дождь. — Когда будет? Мне бы побыстрее, дня через три, у нас сходка с боссом, мне надо отчитаться. Ну ты понимаешь. Перед начальством всегда надо хорошо выглядеть. Лин даже приоткрывает рот, но не ему судить клиентов. Можно просто мысленно окрестить его попугаем. — Три дня не вариант, Нуар шифруется. Минимум две недели. У меня уже кое-что есть, могу хоть завтра выдать, но этого вам маловато будет. Если просто боссу отчитаться, то, может, и сойдёт. — Сойдёт-сойдёт, — тут же кивает попугай. — Завтра в обед сможешь? В отеле Ринстон кинешь в ящик с пожертвованиями. — Смогу. За завтра полторы. Сбор — четыре триста вперёд. Пять — когда всё будет на руках. Попугай думает пару секунд и лезет в карман. — А если… — он на мгновение перестаёт отсчитывать купюры и смотрит в упор. — Надо будет кое-кого устранить? Сейчас всё так быстро меняется… — Могу связать вас с исполнителем. — Сколько берёшь? — Пять процентов. Лин держит лицо, пока попугай окидывает его оценивающим взглядом. — А если покупаю инфу, а потом нанимаю, скидка будет? — Три процента. — Не зря тебя посоветовали. Лин удерживается от комментариев, берёт деньги и пересчитывает. — Завтра в отеле. По готовности отпишусь. Он по привычке ждёт, пока клиент не исчезнет в дожде, и в очередной раз устало выдыхает, чувствуя, как промокли ботинки. Специально же толстые покупал! Толстяк почти отбил у него желание булочек, но запах, который каждый раз притаскивает Безликий, сегодня особенно засел в мозг, и Лин таки сворачивает к ярко горящей витрине. — Чего осталось, дядь? Тучный, но гораздо более приятный хозяин заведения улыбается: — Слойки с сыром и булочки с вишней. — Давай по одной. И вон тот багет. — Суховат будет. — В самый раз. Редкая добрая душа в их дыре этот владелец булочной, и Лин даже заходил бы почаще, если бы не жил в другой стороне. Лин грызёт булочку, широким шагом пересекая многочисленные улицы. Бездомная собака поднимает на него глаза из своего убежища под откинутой крышкой мусорного бака, и Лин, не глядя, бросает ей кусок. «Завтра два клиента, и пора начинать слежку» — просчитывает про себя, приближаясь к району, который все зовут «у аптеки». Мелкий Рокки, привычно дежурящий на углу, хомячит чипсы из маленького целлофанового пакетика. Мальчишки всегда скидываются на большую пачку, а потом делят каждому поровну. На точки они часто выходят по одному, а наблюдать за улицей — то же, что смотреть телек. Чипсы тут в самый раз. Лин щурится: у Рокки кое-как перевязанная тряпкой ладонь. «Надо в следующий раз отправить его к Доку». Сколько раз такое уже было, до гноя и омертвения тканей, а пацаны всё равно забивают, будто последний день живут. Лин не мягкосердечный — просто негоже терять проверенные каналы. Он взбегает на свой третий этаж по лестнице, чьи ступеньки будто нарочно скошены вниз — давай, попробуй не поскользнись. Звенят ключи, Лин щелкает выключателем, и одинокая лампочка загорается в узком коридоре, тут же превращающемся в студию. Лин пятками скидывает с себя ботинки, вытряхивает куртку и чертыхается, когда внутри звенят монеты, а из одного из карманов вываливается толстый блокнот. Он уже привык, что куртка весит на пять килограмм, вот и не задумывается. Лин поднимает блокнот и запихивает обратно в карман, из другого в это время доставая два телефона, а в непромокаемой прокладке прощупывая пачки купюр. Он вытирает лоб, вспоминает попугая и передёргивает плечами. В комнате уже разложена сушилка, и он срывает с неё полотенца, плюхая взамен сверху куртку. Шторы задёрнуты с самого утра — из дома Лин выходил ещё затемно. Он перетаскивает ботинки в ванную, слушая, как парочка из сорок первой решила потрахаться в душе, и наконец-то умывается. За окном гремит мотоцикл и явно кто-то ругается. Лин надеется не услышать следующими «фейерверки», а то быстро это не кончится. Он перещёлкивает выключатель, свет в коридоре гаснет, и включается почти винтажный оранжевый абажур в комнате. Лин плюхает мешок с выпечкой на стол, смахивая стопки бумаг к стене, открывает холодильник и вытаскивает отрез колбасы. Ножик, колбаска, багет — и Лин устраивает себе отличное завершение дня, параллельно проверяя входящие. Ничего нового. Толстовка со штанами летят на спинку стула, щёлкает выключатель, и Лин плюхается на подушку, в очередной раз решив забить на душ. «Завтра нужно заплатить беспризорникам за эту неделю. Найти информацию для попугая. И проверить почту.» Глаза слипаются, пока в голове всё ещё кружатся мысли. «Доку пора уже объявиться».