Пролог.

***

Ветер гнал по пыльной дороге перекати-поле, цепляющееся за чахлые пучки травы. Солнце тяжело оседало за зубья скал Мёртвого каньона, окрашивая небо в цвет застарелой крови. Тени становились длинными и хищными. Где-то далеко, за первыми отрогами, то ли пел, то ли плакал койот. Его вой тонул в густеющих сумерках, делая прерию ещё более безлюдной и древней. Салун «Сломанная подкова» стоял на въезде в городок, которому даже имени никто не дал. Местные называли его просто «дыра». Тут останавливались те, кому некуда было спешить, и те, кому спешить было опасно. Деревянные тротуары скрипели под ногами редких прохожих, а в пыльном воздухе витал смертельный дух недавней перестрелки двух перебравших ковбоев. Внутри салуна было натоплено, как в преисподней, и воняло дешёвым виски, кислым пивом, стейком, зажаренным на углях, и застарелым табачным дымом, который с годами уже въелся в доски. Керосиновые лампы коптили, бросая на стены дрожащие тени, отчего лица посетителей казались жутковатыми. За стойкой бармен, толстый и потный мужчина в видавшей виды жилетке, лениво протирал засаленный стакан грязной тряпкой, делая вид, что ему всё в этом мире понятно. Посетителей было немного. Два молодых шумных ковбоя только что с тракта, пара мексиканцев в широких сомбреро играла в кости в дальнем углу, с таким мрачным видом, будто с каждым броском, как минимум решалась судьба мира, и один старик молчаливо потягивал неразбавленный виски, сидя у окна. Он был странный. Лет под шестьдесят, но спина прямая, а плечи широкие, словно возраст совсем не повлиял на его тело, избороздив морщинами только лицо. Одет просто, но аккуратно: в поношенную, но чистую рубаху, добротный жилет и шляпу с обвисшими полями. Видно, что следил за собой. На поясе старый, потёртый, с потемневшей рукояткой, револьвер. Но странность была не в его виде, а в том, что он всё время улыбался сам себе. Улыбался так, будто знал какой-то очень смешной секрет и вот-вот им поделится, заставив всех присутствующих либо рассмеяться, либо ужаснуться. Молодые ковбои, прикончив вторую бутылку, разговорились о том, что слыхали про то, что ещё лет сорок назад омег можно было купить на рынке как скот и что был один такой барон, который купил себе таким образом целый гарем, и что живым из его кровати не выходил никто, пока один дерзкий омега не спалил его вместе с поместьем, после чего отношение к этому полу изменилось, а тот парень стал шерифом. — Наверняка брешут, — лениво бросил один из мексиканцев, не отрываясь от кубиков. — Никогда такого не было. Байки всё это. Ну какой из омеги шериф? Только если койотов смешить. — Было, — вдруг сказал старик у окна. Все обернулись. Старик допил виски, поставил стакан на стол и медленно, с достоинством, повернулся к ним. — Я знал того омегу лично. Не парень был, а ураган. Сам Ринго не смог с ним совладать, — засмеялся он. — И если хотите, расскажу. Только виски успевайте подливать. Горло у старика сухое, а история длинная, как сам тракт. Ковбои переглянулись, пожали плечами и кивнули бармену. Новая бутылка с янтарной жидкостью перекочевала на стол старика. Тот отпил прямо из горла, довольно крякнул, погладил револьвер на поясе, как гладят старую верную собаку, которая не раз спасала жизнь, и начал. — Значит, слушайте. А история эта про то, как один неуловимый и дерзкий бандит Дикого Запада украл своё самое драгоценное сокровище и чуть не потерял его из-за собственной глупости. Про любовь, которая родилась среди прерий, как цветок кактуса после дождя. Про то, как один наглый омега с длинным языком и глазами, полными тьмы, перевернул жизнь шестерых человек и заставил их поверить, что всё в этом мире можно изменить, если очень сильно этого хотеть. Мать дала мне имя Хосок, но все вокруг звали Хоуп — за мою жизнерадостность. Мы были из тех переселенцев, кто бежал из своей страны, дабы найти лучшую жизнь. Отец купил небольшую ферму, и пару лет всё было хорошо. Но ферма сгорела, когда мне было лет пятнадцать. То ли молния ударила, то ли конкуренты подожгли. Отец спился с горя и застрелился, а мать умерла от сифилиса, обслуживая клиентов в одном грязном борделе. И остался я один-одинёшенек. Молодой, глупый, но с двумя быстрыми руками и улыбкой, которая, как мне говорили, могла растопить даже сердце шерифа. Хотя шерифы в наших краях были люди суровые, с сердцами заскорузлыми, как подошва сапога. После смерти матери я пошёл по тракту. Работал погонщиком быков. Вонь от этих зверюг стояла страшная, и боялся я их дико, увидев, как они одного пацанёнка, такого же, как я, на рога подняли, а потом насмерть затоптали, но ковбои платили исправно, и я работал. Затем остался в одном салуне, где мыл посуду и убирал блевоту после перебравших ковбоев за миску горячей еды и постель. А потом встретил его. Ринго Ким. Старый Хосок усмехнулся в усы и покрутил стакан в морщинистых, но ещё сильных пальцах, любуясь игрой света в виски. — Представьте себе бандита, от которого у вас поджилки трясутся, даже когда он просто сидит и молчит, попивая виски. Тридцать лет, плечи, как косая сажень, тёмная грива волос, глаза холодные, серые, как зимнее небо над прерией, от взгляда которых мурашки бегут по позвоночнику. Красивый, но устрашающий. Каждый в округе знал его имя и каждый боялся. Два его кольта никогда не знали промаха. Шерифы нескольких городов давали за его голову, на то время тысячу долларов. А это, поверьте мне, были совсем не маленькие деньги. Но никто не решался его сдать — ведь своя жизнь была дороже. Он сидел в салуне, где я в тот вечер подменял хозяина, пока он кувыркался с очередной шлюхой наверху, и смотрел на вход. Ждал кого-то. А когда в дверях появились четверо охотников за головами, явно явившиеся по его душу, Ринго Ким встал и за секунды положил их всех. Я даже не заметил, как он выхватил револьвер. Понял, что тот сделал, только после того, как услышал грохот выстрелов и увидел оседающие на пол тела. Я стоял с мокрой тряпкой в руках, которой до этого протирал стойку, и смотрел, как он спокойно, без тени эмоций на лице, вытирает револьвер о рубаху одного из убитых, стирая пороховую гарь. А потом он повернулся ко мне и сказал: «Ну чего вылупился, малой? Помоги трупы выкинуть, пока шериф не нагрянул. Не обижу». И бросил мне небольшой мешочек с монетами. И я помог. Вдвоём мы выволокли их в переулок, к мусорным бакам. А затем, оценив обстановку не в свою пользу, я пошёл за ним, ведь теперь мы были сообщниками. За помощь бандиту мне грозила виселица, а я был слишком жизнелюбив, чтобы мучиться совестью и болтаться за это в петле. Он не звал меня за собой, но и не прогонял. Так я попал в банду к Ринго, который оказался моим земляком, получившему при рождении имя Тэхён и уже здесь сменившему его на, как он выразился, более устрашающее. И, вы знаете, не пожалел тогда, что пошёл за ним. Ни единого раза за все эти годы. Хосок отпил виски и задумался, глядя на огонь лампы. — В банде нас было четверо. Я, Ринго Ким, растяпа Джун и молчун Мин. Джун был нашим мозгом. Высокий, очкастый, вечно с книжкой, заткнутой за пояс с одной стороны и кольтом с другой. Когда-то он был фермером, но разорился из-за засухи и саранчи. Умный, как чёрт, но в жизни — полный растяпа. Мог забыть поесть, если читал, или забыть зарядить пистолет перед делом. Мне всегда приходилось его контролировать. Но зато он всегда знал, куда ехать и кого грабить, — были у него какие-то свои подвязки, — и он ни разу не ошибся в расчётах. Ну почти ни разу. Мин… Мин почти всегда молчал. Он вообще мало говорил, а его взгляд был в разы холоднее, чем у Ринго, и руки, которые стреляли быстрее, чем я успевал моргать. Худой, бледный, с длинными пальцами пианиста и выдержкой, как у камня. Говорили, он был наёмником, но что-то случилось — вроде своего случайно пристрелил, а затем подался в бега, спасая свою шкуру. Мы не спрашивали, а он не рассказывал. Вот такая была банда. Мы были, как братья друг другу. И за брата каждый из нас порвал бы глотку любому, будь то шериф, индеец или сам дьявол. Старик замолчал и налил себе ещё. Кажется, алкоголь совсем его не брал. — Где мы только не жили. Ночевали в пещерах, в заброшенных хижинах, под открытым небом, укутавшись в одеяла и слушая, как воет ветер. Но логово наше было в горах, на заброшенном ранчо, которое мы отбили у бандитов помельче. Место мы назвали «Чёртова пропасть». И назвали мы его так не потому, что там было плохо, а потому, что никто не отважился бы сунуться к банде самого Ринго. Представьте: каньон, красные скалы, как будто пропитанные кровью из-за железняка, придающего им этот жуткий оттенок. Вход только через узкое ущелье, где и двое всадников едва разъедутся. Вокруг только полынь, колючая груша да юкки, торчащие, как свечи, в небо из ручья, который летом пересыхал до мутной лужи, и мы пили эту жижу, процеживая сквозь зубы песок. А в самом ранчо лишь три комнаты с земляным полом, конюшня из гнилых досок и сарай. Крыша дырявая, стены — ветер продувает так, что зуб на зуб не попадал, но нам нравилось. Это был наш дом. Мы даже прибили над входом ржавую подкову на счастье и не ошиблись. Счастье она нам всё-таки принесла, но перед этим пришлось хлебнуть немало дерьма. Хосок посмотрел в окно, где уже совсем стемнело. Жили мы, в принципе, как и все банды в то время. Грабили дилижансы, поезда, иногда наезжали на богатые ранчо, но без жести. Людей не убивали, если они не лезли. Ринго не любил проливать чужую кровь просто так. Он вообще был не монстр, хотя отвратительный характер говорил об обратном. Просто человек, которому жизнь дала по морде, и он ответил тем же. Хотя мы тогда этого не понимали. Мы были молоды и глупы. Однажды вечером растяпа Джун сидел у костра и читал книгу. Стихи какого-то там поэта. Я не запоминал названий. Важно было другое: он читал и улыбался, а отблески пламени плясали на его очках. — Чего лыбишься? Есть чего? — спросил Ринго, чистя револьвер, ловко орудуя шомполом и ветошью. — Есть, — Джун отложил книгу, заложив страницу сухой травинкой. — Большое дело. Жирное — я бы даже сказал. Мы все подсели ближе к огню. Юнги даже бровью не повёл, продолжая точить нож о камень, но я знал, что тот слушает и каждое слово впитывает. — Дилижанс Кортеса, — сказал Джун, — пойдёт по Кровавому каньону через три дня. Везёт золото из шахт. Много золота. Целый фургон. Ринго замер, рука с револьвером застыла в воздухе. — Кортеса? Того самого, что скупает омег? — Того самого, того самого. Дон Хуан Кортес де Авила. Я тогда не понял, почему Ринго так напрягся. Кортес был богат, влиятелен и очень опасен. У него была своя армия наёмников. С ним никто не связывался. Но золото есть золото. Оно пахнет так, что перешибает любой страх. — Сколько охраны? — спросил Мин, не поднимая глаз от ножа, который точил о камень. — Четверо. Может, шестеро. Но они не ждут нападения, слишком борзые. Слишком уверены, что имя Кортеса — лучший страж их сокровищ. Ринго долго молчал. Смотрел в огонь, и пламя отражалось в его серых глазах. Потом кивнул. — Берём. Старый Хосок вздохнул. — А вот тут, ребятки, начинается самое интересное. Если бы мы тогда знали, что в том дилижансе… то наверняка не случилось бы всей этой истории. И не сидел бы я тут сейчас, с вами, и не пил бы ваше виски, вспоминая молодость. Ковбои заёрзали, звякнув шпорами. Один подлил старику, не сводя с него глаз. — Три дня мы готовились. Проверили револьверы, наточили ножи, закупили патронов в лавке у одного ростовщика, который не задавал лишних вопросов. Джун рисовал карты на обрывках бумаги, высчитывая время и траектории. Мин молча сидел, скрестив ноги, курил и смотрел в огонь, медитируя, как индеец. А Ринго… Ринго всегда был готов. Наутро мы выдвинулись. Я сидел на крыльце, жевал сухую лепёшку и смотрел, как Ринго седлает коня. Он был красив в это утро. Даже с этой своей вечной злостью, застывшей в складке губ. Солнечный свет золотил его волосы, делая его почти ангелом. Я тогда подумал: «Вот бы ему найти кого-то, кто растопит его сердце и отогреет душу». И рассмеялся сам над собой: «Ну какой из этого угрюмого бандита романтик? Он скорее пристрелит того, кто попытается залезть к нему в душу». А через несколько часов я понял, что судьба иногда шутит очень зло или очень смешно. Смотря, как посмотреть. Кровавый каньон — место гиблое. Рыжие скалы, будто нарубленное мясо, нависали над дорогой, готовые рухнуть в любую минуту. Ветер выл в расщелинах так, что лошади шарахались и хрипели. И не было ни души на много миль вокруг, только ящерицы грелись на камнях, да гремучие змеи выползали на солнцепёк. Мы залегли в камнях с раннего утра. Солнце поднималось медленно, жара нарастала, мухи доставали и садились на липкое от пота лицо. Я лежал на горячей земле, чувствуя, как она жжёт грудь даже через рубаху, и смотрел на дорогу, изредка поглядывая на нашего предводителя. Он, как и обычно, был спокоен, как удав. Только желваки, ходящие под смуглой кожей, говорили о том, что капля беспокойства в его душе всё же шевелилась. Мин замер, слившись с камнем. Джун читал, спрятав книгу за камень от солнца. Идиот. Как вообще можно читать в подобный момент? Но умный идиот, чёрт подери. — Едут, — вдруг шепнул Мин. Я прильнул к земле, прижав ухо. Вибрация. Да, точно. Пыль на горизонте. Повозка. Чёрная точка на изгибе дороги. Два всадника впереди, два сзади. — Четверо, — Растяпа закрыл книгу и убрал её за пазуху. — Как и думали. — Работаем, — Ринго поправил револьвер в кобуре, проверил, легко ли выходит. — Молчун, сними передних. Хоуп, блокируй дорогу. Джун, страхуешь. Я беру груз. Сердце забилось быстрее, буквально заколотилось где-то в горле. Всегда было так перед делом. Страх пополам с азартом, когда кровь стучала в висках, а руки становились ледяными. Они приближались. Я уже видел морды лошадей в мыле, слышал скрип колёс, тяжёлый и надсадный. И тут Мин выстрелил. Звук выстрела расколол тишину каньона и эхом заметался меж скал. Первый всадник упал как подкошенный, даже не вскрикнув. Второй и не понял, что случилось, когда следующая пуля снесла его с седла. Я выскочил на дорогу, заорал диким голосом, замахал руками. Лошади шарахнулись в сторону, повозка вильнула, чуть не перевернулась, а колёса взвизгнули по камням. Охрана сзади открыла огонь. Пули засвистели, зацокали о камни. Я упал за валун, прижимаясь к земле. Пули взрывали песок вокруг, секли по лицу мелкими осколками. Джун стрелял, прикрывая меня. Молчун методично снял ещё одного. Последний попытался ускакать, пригнувшись к гриве своего коня, но его догнала пуля Ринго. Наступила звенящая тишина. Только лошади всхрапывали, косясь на мёртвые тела, да поднятая заварухой пыль медленно оседала на дорогу. Ринго подошёл к повозке, откинул полог и в изумлении замер. Я подбежал, спотыкаясь и тяжело дыша. Тоже заглянул внутрь и офигел вслед за ним. Вместо мешков с золотом там лежал парень, судя по тонкому цветочному аромату, омега, связанный по рукам и ногам ремнями, и с кляпом во рту. Но даже в таком виде этот малыш был невероятно красивый, чёрт возьми. Длинные чёрные, как смоль, волосы рассыпались по плечам, тонкие, почти девичьи черты лица и глаза… огромные, чёрные, как ночь в каньоне, но злые, полные ярости и страха. Судя по дорогой одежде: сорочке из тонкого полотна, жилету, расшитому серебром, и сапогам из мягкой кожи стало ясно, что он не простых кровей, не чета нам, обычным бандитам. Ринго выдернул кляп. Парень хватанул ртом воздух, как рыба, выброшенная на берег. Затем недобро посмотрел на нас… и вдруг как заорёт: — ВЫ ОХРЕНЕЛИ?! КАКОГО ДЬЯВОЛА ТАК ДОЛГО? НЕ МОГЛИ ПОБЫСТРЕЕ СПАСАТЬ? ГДЕ ОТЕЦ ВООБЩЕ ВАС ОТКОПАЛ ТАКИХ УРОДОВ? ЧТО-ТО Я ВАС РАНЬШЕ НЕ ВИДЕЛ! ОСОБЕННО ВОТ ЭТОТ СТРАШНЫЙ, — он ткнул подбородком в молчуна, который бесстрастно потрошил трупы на оружие и деньги. — У НЕГО ЛИЦО КАК У ПОКОЙНИКА, КОТОРЫЙ ДВЕ НЕДЕЛИ В РЕКЕ ПРОЛЕЖАЛ! Я чуть не упал от такого нахальства. Мин, который редко показывал хоть какие-то эмоции, вдруг растерянно моргнул, и в его холодных глазах мелькнуло что-то похожее на обиду. — Ты… ты чего орёшь? — Ринго аж опешил, отшатнувшись. — Какой ещё отец? — А вас что, не отец разве послал?! — парень замер. Посмотрел на нас. На мёртвую охрану, лежащую в пыли. На наши грязные, потные, заросшие щетиной рожи. И вдруг побелел так, что стал похож на мел. — Вы… вы не люди моего отца… — Нет, — Ким усмехнулся, но как-то невесело и криво. — Мы бандиты, которые ждали здесь золото. Какого демона тут ты? Кто ты вообще такой? Повисла нелепая пауза. А потом парень завизжал так, что у меня уши заложило и с ближайших скал сорвались стервятники. ВИЗГ. Настоящий визг, как у дикого кота, которого сунули в мешок, чтобы утопить. Он дёргался, брыкался, пытался вырваться из ремней, бился головой о стенки повозки. — БАНДИТЫ?! ВЫ БАНДИТЫ?! КАКОГО ЧЁРТА ОПЯТЬ?! ВЫ ЗНАЕТЕ, КТО Я?! ВЫ ЗНАЕТЕ, ЧТО С ВАМИ БУДЕТ?! МЕНЯ НАЙДУТ, И ВАС ПОВЕСЯТ НА ПЕРВОМ ЖЕ СУЧКЕ! ОТВЕЗИТЕ МЕНЯ НЕМЕДЛЕННО ДОМОЙ, УРОДЫ! ИНАЧЕ Я ВАС ВСЕХ… Ринго грубо заткнул ему рот ладонью. — Заткнись, а? Визжишь, как драная кошка. Дай подумать. Парень замычал, глаза метали молнии, но орать перестал. — Золота нет, — Джун подошёл, заглянул в повозку, пошарил под соломой. — Только он. Кажется, информация была ложная, или я что-то не так понял. Скорее всего, это новая игрушка Кортеса. — Я никакая не игрушка, придурок! — парень вырвал рот из ладони Кима и снова завизжал, брызгая слюной и задыхаясь от возмущения. — Я… ДА Я СЫН… — И чей же? — подначил его Ринго, прищурившись. — Впрочем, мне плевать, чей. Обратно не повезу, чтобы башки не лишиться. Лучше продам тебя на омежьем рынке подороже, и дело с концом. Имя только скажи. Надо же нам как-то тебя называть. Парень замолчал. Посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом, в котором плескалась зарождающаяся ненависть, и вдруг зло усмехнулся: — А хрен тебе, бандит. Имени не скажу. Ничего не скажу. Можете пытать, а я буду молчать. — Ну и не говори. Кроликом буду звать, — Ринго усмехнулся, оглядев его с ног до головы. — За красивую мордашку и нервный характер. — КРОЛИК?! — глаза парня стали размером с серебряный доллар. — ТЫ МЕНЯ КРОЛИКОМ НАЗВАЛ?! ДА Я… А ТЫ… СТРАШНЫЙ, УРОДЛИВЫЙ КАЙОТ… — Ой, заткнись, — Ким устало потёр переносицу под платком. — Хоуп, свяжи его ещё крепче. Везём в логово. Там разберёмся. Я полез в повозку. Парень сверлил меня взглядом, полным яда. — А ты чего лыбишься, зубастый? — прошипел он, когда я схватил его за плечо. — У тебя улыбка, как у маньяка, поедающего за завтраком ни в чём не повинных детишек. — Мне мама говорила, что у меня добрая улыбка, — ответил я, затягивая верёвки на его запястьях сильнее. — Мама врала или была слепая на оба глаза, — фыркнул в ответ он. Я не обиделся. Почти. Почему-то было смешно. Абсурдно, но смешно. Злость в нём была какая-то… живая и настоящая, но кляп всё же вернулся в его рот быстрее, чем он успел сказать что-то ещё. И мы повезли это острое на язык недоразумение домой, не зная ещё, что эта поездка изменит в нашей жизни буквально всё. Путь до логова составлял часа четыре верхом, но с фургоном вышло все шесть. Солнце пекло нещадно и плавило мозги. Пыль стояла столбом, скрипела на зубах, забивалась в нос и в уши. Кролик наш сидел в фургоне, связанный по рукам и ногам, с кляпом, и только мычал да стрелял во всех по очереди ненавидящим взглядом. Периодически из фургона доносилось глухое «М-м-м-ф-ф-ф! У-оо-д-ы» и удары ногой о стенку. Иногда я оборачивался в седле и видел его глаза. Злые, красивые, дикие, горящие даже сквозь пыль. И думал: «Кто же ты такой, зверёныш? И за какие грехи тебя Кортесу продать хотели?» Ринго ехал впереди молча. Видно было, что он злился. Золота нет, вместо него обуза с языком, как бритва. Но я знал его как облупленного: если бы он правда хотел избавиться от парня, пристрелил бы сразу и не мучился. А он вёз. Значит, что-то в нём его зацепило. Это наводило меня на определённые мысли. Мин тоже молчал, но на Кролика поглядывал чаще обычного. Интересно ему было. Интересно, как биологу — увидеть новый, неизвестный вид ядовитой змеи. А может, просто пристрелить его хотел, кто знает, о чём тот думал в своей молчаливой голове. А Джун… Джун снова читал. Даже в седле. Книгу держал в одной руке, поводья в другой, и лошадь его, старая, но верная кобыла, плелась сама, зная дорогу. Гениальный идиот, другого слова и не подберёшь. К вечеру показались скалы. Красные, как кровь, в лучах заходящего солнца они горели алым пламенем. Вход — узкая щель между камнями, незаметная с основной дороги. Я всегда думал, что здесь нас сам Бог прячет или дьявол. Но кто-то из потусторонних сил точно за нами присматривал и хранил от чужих пуль. — Приехали, — сказал Ринго, спешиваясь. Сапоги его глухо стукнули о камень. — Вытаскивай его. Я отвязал Кролика, сдёрнул кляп. Он сплюнул на землю густую, коричневую слюну, откашлялся, огляделся… и промолчал. Впервые за весь день не вякнул ни слова. Просто смотрел на скалы, пронзающие багровое небо, на закат, на наше убогое ранчо в низине, на покосившуюся конюшню. — Красиво, да? — спросил я, улыбнувшись. — Страшно, — ответил он тихо, почти шёпотом. Голос явно сел от постоянного крика. — Как тут по собственной воле вообще жить можно? — Привыкнешь… или нет, — пожал плечами я. — Тебе тут недолго жить. Он посмотрел на меня. А в глазах такая тоска, такая глубокая, чёрная, безысходная, что у меня сердце сжалось от жалости. Никогда не понимал, за что с омегами так обращаются. — Я не привыкну, — сказал он, и в голосе его не было прежней злости. — Лучше сдохну или сбегу. — А затем пошёл вниз, к ранчо, спотыкаясь о камни, но держа спину прямо. Гордый, даже связанный, даже в пыли, даже с верёвками, врезавшимися в запястья. Старый Хосок допил виски одним глотком, поставил стакан на стол и посмотрел на притихших ковбоев долгим, мудрым взглядом. — Вот так, мальчики, в нашей жизни появился он. Чонгук. Только мы тогда ещё не знали его имени. Не знали, кто он, откуда и почему ехал в той повозке. Как и не знали, что он наша судьба. И что всё теперь будет по-другому. И что нить этой истории уже сплетена в тугой узел, который нам предстоит развязывать, рискуя собственными жизнями. Он поднялся из-за стола, надел шляпу, низко надвинув на лоб. — А дальше? — нетерпеливо спросил один из ковбоев, даже подавшись вперёд. — А дальше — завтра, — усмехнулся старик в седые усы. — Солнце сядет за эти чёртовы скалы, тогда и приходите сюда снова. Расскажу, как этот Кролик нас всех с ума свёл. Как мы чуть не перестреляли друг друга из-за него. И чем всё кончилось. Спокойной ночи, ребятки, и берегите свои шкуры. Он вышел в ночь. Ветер рванул полы его кожаного плаща, где-то в темноте снова завыл койот, протяжно, тоскливо, будто оплакивая кого-то, а в небе уже зажигались звёзды — холодные, далёкие, как глаза того самого бандита с красивым, но холодным лицом. Бандита, имя которому — Ринго Ким.