Часть 1

Ринго (Тэхён) Чёртова жара сегодня, хуже не придумаешь. Лежу за этим долбаным валуном уже третий час, и за это время успел возненавидеть всё, до чего дотягивается взгляд. Солнце долбило прямо в темечко, даже сквозь шляпу — мозги плавились и, кажется, вытекали вместе с потом. Уродские мухи лезли в глаза, в нос, в рот, готов поклясться: они сговорились и хотели сожрать меня заживо. Послать бы к дьяволу этот каньон к чертям собачьим. Намджуна с его книжкой. Свою жизнь. И особенно того придурка, именуемого Всевышним, который вообще придумал эту прерию. Рядом ёрзал Хоуп. Этот мелкий вообще неубиваемый. Лежал себе на раскалённых камнях и лыбился, будто мы не на дело вышли, а на солнышке позагорать. Юнги, как обычно, молча нож точил. Парень, кажется, даже в гробу будет лежать и нож точить. Пока священник отходную читает, он лезвием — вжик-вжик. — Долго ещё, твою мать? — шиплю, даже не оборачиваюсь. Намджун от своей книжки оторвался, посмотрел на меня, как на таракана дохлого. — По расчётам — с минуты на минуту. Если, конечно, твоё нетерпение не спугнёт нам всю удачу. Я плюнул в пыль прямо перед собой. — Моё нетерпение твою умную задницу уже пятый год кормит. Так что кончай свои расчёты и следи за дорогой. Он вздохнул, но книгу убрал. Смотрю на прерию. Бескрайняя, серая, воняет полынью и дохлятиной. Вдалеке эти красные уродливые скалы Кровавого каньона торчат. Красивое имечко, да? Говорят, там индейцы когда-то целый отряд конкистадоров положили, и земля так кровью пропиталась, что стала с ней того же цвета. Красиво. Дико. И мёртво, как моя совесть. Я эту землю люблю. Потому что она на меня похожа. Такая же злая, бездушная, никому не нужная, и плевать хотела на всех. — Едут, — вдруг прошептал Молчун. Прижался щекой к валуну. Горячий, гад, аж кожу печёт. Вибрация чувствовалась. Копыта. Много. И колёса скрипели. Пыль на дороге — повозка для грузов. Два всадника спереди, два сзади, как и предполагал Растяпа. — Четверо, — Джун книжку свою за пазуху сунул, а вместо неё револьвер достал. — Всё сходится. — Работаем, — говорю тихо. — Молчун, передних снимаешь. Хоуп, дорогу блокируешь. Намджун, страхуешь. Груз — мой. Достал кольт. Барабан крутанул с шестью патронами внутри. Должно хватить. Мне всегда хватало. Повозка всё ближе. Уже слышно, как лошади хрипят, загнанные зноем. Охранники о чём-то там переговариваются, ржут. Думают, раз имя Кортеса за спиной, то они неуязвимые. Думали, в этих краях на них никто не полезет. Ну-ну! Я Ринго, и мне плевать на Кортеса с тех пор… Мин выстрелил — первый охранник даже пикнуть не успел, а я — мысль додумать. Второй дёрнулся было, но его снял Джун раньше, чем тот до кобуры дотянулся. Повозка вильнула, лошади взбесились, встали на дыбы и чуть её не перевернули. Охрана сзади беспорядочно начала палить. Пули по камням цокали, песок вокруг взрывали. Выскакиваю, стреляю на ходу. Юнги спокойно, как на стрельбище, третьего снял. Четвёртый попытался удрать — наивный. Мои малыши-«кольты» не знают промаха. Пуля в спину — и не обижайся, приятель. Тишина. Только лошади всхрапывали и косились на трупы; пыль в воздухе висела и медленно так оседала, будто нехотя. Подошёл к повозке. Дёрнул полог. И встал как вкопанный. Внутри, на мешках, парень лежал. Связанный по рукам и ногам, с кляпом во рту. Но даже такой — грязный, жалкий, воняющий потом и страхом — видно, что красивый, гад. До зубного скрежета красивый. Волосы чёрные, длинные, по плечам разметались. Глазищи — огромные, тёмные, как бездна, полные страха, ярости и ещё чего-то непонятного. Мордашка симпатичная, почти детская, но чувствовалась в ней порода. А кожа — как у тех кукол фарфоровых, что я в витрине в Санта-Фе видел: белая, чистая, гладкая. До такой даже прикасаться страшно — вдруг повредится. И запах от него такой тонкий, цветочно-приторный. Омега, мать его. Редкий и очень дорогой цветок на западе. Одет богато, как аристократ чёртов: рубашка из тонкого полотна, жилетка с серебром, сапоги из мягкой кожи — такие только детишки богатеев носят, которым никогда в жизни не приходилось спать в седле и жрать дохлых змей. Выдернул кляп. Парень воздух ртом хватанул, жадно, как рыба на берегу. Уставился на меня… И вдруг глаза у него такой злостью дикой вспыхнули, что я аж назад дёрнулся. — ВЫ ОХРЕНЕЛИ?! — заорал он так, что в ушах зазвенело. Голос звонкий, высокий, как ножом по стеклу. — КАКОГО ДЬЯВОЛА ТАК ДОЛГО?! НЕ МОГЛИ ПОБЫСТРЕЕ?! ГДЕ ОТЕЦ ВАС ОТКОПАЛ, ТАКИХ УРОДОВ?! ЧТО-ТО Я ВАС РАНЬШЕ НЕ ВИДЕЛ! ОСОБЕННО ВОТ ЭТОТ СТРАШНЫЙ, — и кивнул своей омежьей мордахой в Молчуна, который бесстрастно потрошил трупы на оружие и деньги. — У НЕГО ЛИЦО КАК У ПОКОЙНИКА, КОТОРЫЙ ДВЕ НЕДЕЛИ В РЕКЕ ПРОЛЕЖАЛ! Я опешил. Со мной… с нами… так никто не разговаривал. Никогда. — Ты… чего орёшь? — выдавил я, понимая, что начинаю раздражаться. — Какой ещё отец? Он замер, посмотрел на нас, на трупы в пыли и побелел так, что стал похож на белую простыню в дорогом борделе. — Вы… не люди моего отца… — прошептал он, а у самого ноздри расширились, словно либо расплачется, либо разорётся. — Не-а, — усмехнулся я. — Мы бандиты. Золото ждали. Какого демона тут ты? Кто ты вообще такой? Повисла тишина, неловкая такая, а затем, как я и предполагал, он как завизжит. Честно, я никогда такого визга не слышал. Не крик, не вой, а что-то среднее между скулежом подыхающего койота и боевым кличем команчей. Он дёргался, брыкался, бился головой о стенки, пытался ремни на запястьях порвать и всё это время визжал, не затыкаясь. — БАНДИТЫ?! ВЫ БАНДИТЫ?! КАКОГО ЧЁРТА?! ВЫ ЗНАЕТЕ, КТО Я?! ВЫ ЗНАЕТЕ, ЧТО С ВАМИ БУДЕТ?! МЕНЯ НАЙДУТ! МЕНЯ ВСЕГДА НАХОДЯТ! ПОВЕСЯТ ВАС НА ПЕРВОМ СУЧКЕ! ВЕЗИТЕ МЕНЯ ДОМОЙ, УРОДЫ, ИЛИ Я ВАС ВСЕХ… Схватил я его за грудки, прижал к стенке повозки и рот ладонью зажал. Он мычал, дёргался, царапался связанными руками, глазами меня сжечь пытался. Красивыми глазами, чёрт меня дери. — Заткнись, — говорю ему в лицо. — Как кошка драная орёшь. Дай подумать. Замер этот крикун. Только ноздри раздуваются, грудь ходуном ходит и глазами лыпает, забавно так. Намджун в это время в повозке под соломой пошарил, и, судя по его роже, нихрена не нашёл. — Нет золота, — говорит он. — Только он. Информация ложная была. Похоже, это новая игрушка Кортеса. — Я НЕ ИГРУШКА, ПРИДУРОК! — парень аж подскочил, из ладони моей вырвался и давай слюной брызгать от негодования. — Я… ДА Я СЫН… — Чей? — перебил я. Ну всё, думаю, сейчас точно крышу мне снесёт, так он меня раздражать стал, а ведь и пяти минут не знакомы. Нервный, злой, бесячий. Пристрелить бы, да что-то не даёт… — Впрочем, мне плевать, чей. Обратно не повезу, чтобы башки не лишиться. Лучше продам тебя на омежьем рынке подороже, и дело с концом. Имя только скажи. Надо же нам как-то тебя называть. Он осёкся. Посмотрел на меня долгим взглядом и усмехнулся вдруг. Красиво так, дерзко, что у меня под рёбрами что-то зазудело. — А хрен тебе, бандит. Не скажу. Хоть пытайте, а я буду молчать. Усмехнулся и я в ответ. Глупый, дерзкий омежка. Совсем не понимает, с кем разговаривает. — Ну и молчи, — я оглядел его с головы до ног. Красивый, всё же, чёрт. Как вообще таким красивым можно быть? — Кроликом будешь. За красивую морду и характер нервный, — чувствую, что губы в улыбку растягиваются от того, как чёрные глаза ещё больше становятся. Видно, что взбесил его. — Кролики, они, когда их ловят, тоже много орут. Так что будешь Кроликом. Пока имя не скажешь. — ЧТО?! — он аж подпрыгнул. — КРОЛИКОМ?! ТЫ МЕНЯ КРОЛИКОМ НАЗВАЛ?! ДА Я… А ТЫ… СТРАШНЫЙ, УРОДЛИВЫЙ КОЙОТ… И НОС КРИВОЙ, НАВЕРНОЕ, РАЗ РОЖУ ПОД ПЛАТКОМ ПРЯЧЕШЬ… — Ой, заткнись, — я устало потёр вспотевшую переносицу под платком. — Хоуп, свяжи его ещё крепче. Везём в логово. Там разберёмся. Хоуп ему снова кляп в рот сунул. Его он тоже достать успел. А ведь мелкий у нас самый человечный. Мы двинулись в обратный путь. Солнце уже клонилось к закату, тени стали длинными, хищными, а воздух прохладнее. Я ехал впереди и думал о том, что сегодняшний день выдался… странным. Золота нет. Вместо него какой-то психованный омега, который орёт как резаный, огрызается, как бешеный пёс и отказывается называть имя. И который, судя по всему, собственность самого Кортеса. Кортес. Дон Хуан Кортес де Авила. Барон, который скупает омег. Тот самый, о ком ходят слухи, что его омеги долго не живут. Кто-то говорит, что он их сам убивает. Кто-то — что они не выдерживают его извращений в постели. Кто-то — что их просто выбрасывают, как надоевших щенков, в пустыню. Но я точно знаю правду, и все эти предположения правдивы — и даже больше. Кортес — воплощение самого дьявола на земле, и этот дерзкий парень — его очередная жертва. Стало жаль его. Какой бы поганый характер у него ни был, но такого он не заслужил. Никто не заслужил. Я обернулся. Кролик сверлил меня ненавидящим взглядом. И если бы взглядом можно было убивать, я бы уже разлагался на этой пыльной дороге, и койоты обгладывали бы мои кости. Но было в этом взгляде ещё что-то. Он не просто злился. Он боялся. По-настоящему боялся. Но не нас, не смерти, не пули в лоб. Но чего именно, я понять пока не мог. — Ринго, — Хоуп поравнялся со мной, вытирая пот со лба. — А он ничего такой, правда? Красивый. Я таких раньше не видел. Как картинка нарисованная. — Ты про кого? — спросил я, хотя прекрасно понял. — Про Кролика. — Мелкий покосился на повозку. — Думаешь, много за него дадут? Я промолчал. — Ринго? — переспросил он. — Не знаю, — ответил я наконец. — И не хочу пока думать об этом. Сначала просчитать всё надо и узнать, кто же он всё-таки такой. Хоуп удивлённо посмотрел на меня, но ничего не сказал. Только хмыкнул и отстал, пристраиваясь обратно к повозке. А я снова посмотрел на Кролика. В это время он смотрел на закат. На красное небо, пылающее огнём; на скалы, ставшие багровыми в лучах уходящего солнца; на бескрайнюю прерию, уходящую за горизонт. Красивый, и в этом мелкий прав. Настолько красивый, что в груди, там, где должно быть сердце, неприятно щемит. Вот только я Ринго, и сердце у меня давно превратилось в камень. Или всё же… Чёрт, чёрт, чёрт. Я резко отвернулся и пришпорил коня. Впереди было ещё несколько часов пути до Чёртовой пропасти. И я почему-то знал: кожей, нутром чувствовал, той частью себя, которая выжила в десятках перестрелок и научилась чувствовать опасность раньше, чем она появлялась на горизонте, что этот Кролик принесёт нам кучу проблем. Больших проблем. Но я не знал главного. Я не знал, что эти проблемы изменят всё. Что они перевернут мою жизнь с ног на голову, вывернут наизнанку душу, заставят вспомнить то, что я похоронил много лет назад. Я не знал, что этот психованный, дерзкий, красивый до зубной боли парень станет для меня важнее золота, важнее денег, важнее собственной шкуры. Я не знал. Но скоро узнаю. *** Чонгук. Трясло так, что я проклял всё на свете. Руки затекли, верёвки въелись в запястья, и я чувствовал, как под ними набухают вены и кожа готова вот-вот лопнуть. Кляп во рту размок, слюна смешалась с пылью, и теперь эта тряпка воняла так, что меня подташнивало. Солнце нещадно палило. Они даже не накрыли меня нормально, просто бросили в открытой повозке и везли чёрте куда. Моя кожа, привыкшая к шляпам, к шелкам, к прохладе родного дома, горела. Я чувствовал, как щиплет шею, как плавится лицо, как губы медленно трескаются — больно и до крови. А эти придурки ехали рядом на лошадях и пили воду из фляг, и мне даже не предлагали. Я видел, как вода стекает по подбородку того, улыбчивого, как он вытирает губы тыльной стороной ладони. Они даже не оборачиваются. Игнорируют, будто меня нет. Будто я — мешок с овсом, а не человек. Я, Чонгук. Младший сын семьи Вальехо, одной из самых крупных землевладельцев Запада. Мои сапоги стоят больше, чем их дохлые лошади. Мои рубашки шьют из итальянского шёлка, который они в глаза не видели. А этот бандит назвал меня Кроликом. Кроликом, твою мать! Я лежу в повозке, связанный, грязный, воняю потом и пылью, и правда чувствую себя как чёртов кролик, с которого скоро снимут шкуру и зажарят на вертеле. Мне страшно, но больше я всё же злюсь. На Кортеса, люди которого посмели так нагло меня выкрасть, после того как отец отказался отдать меня ему в мужья. На себя и свою глупость пойти ночью на реку искупаться в одиночестве, но на этого бандюгана я злился особо сильно. Если я выберусь, я лично пристрелю этого урода. Медленно. Чтобы он видел, как я подхожу. Чтобы успел понять, кто его убивает. К вечеру меня вытащили. Ноги затекли, и я, чуть не рухнул, но удержался за край повозки. Пальцы не слушались, вцепились кое-как в дерево. Голова кружилась, перед глазами плыли чёрные пятна. Кое-как я дошёл до их чёртова убогого ранчо, потому что повозка не могла проехать по узкой дороге ущелья. Главарь уже стоял там и распрягал своего коня. Он был без платка. Солнце било ему в спину, золотило тёмные волосы, делая их почти рыжими по краям. Я пялился на него, как дурак. Потому что этот ублюдок оказался красив. До мурашек на спине. Точёные скулы, чёткая линия челюсти, тёмные брови вразлёт. Глаза кошачьи, серые, холодные, как зимнее небо над прерией, и в них пустота. А ещё — белый, небольшой, с неровными краями шрам через правую бровь, разделивший её пополам. Но вместо того, чтобы уродовать, он делал его лицо опасным и завораживающе-загадочным. Мне захотелось провести пальцем по этому шраму, чтобы просто понять, какой он на ощупь. Странное, безумное желание. И нос… нос у него был абсолютно прямой, почти аристократичный. Таким красивым альфам место в богатых поместьях, за бокалами с вином, а не здесь, среди разбоя и крови. От этих мыслей я нервно сглотнул. Все гадости, которые крутились на языке, застряли в горле колючим комком. — Насмотрелся? — спросил он, посмотрев на меня в ответ. — Ну как, похож я на койота с кривым носом? У меня по спине побежали мурашки. От злости, конечно. Только от злости. — Пошёл ты, — выплюнул я. Он усмехнулся. Краешком губ. Медленно, будто у него было всё время мира. И шагнул ближе. Так близко, что я почувствовал запах его кожи, пороха и лошадиного пота. И ещё что-то… терпкое, мужское, отчего внутри всё сжалось в каком-то странном предвкушении. — Ничего другого и не ожидал услышать из такого красивого, но грязного рта, — сказал он тихо, почти интимно. — И не услышишь, — процедил я. Голос предательски дрогнул. — О чём можно говорить с тем, кто тебя украл? — Украл? — он склонил голову набок, и в этом движении было что-то хищное, как у волка, загнавшего свою добычу в угол. — Я тебя спас, Кролик. От Кортеса спас. Думаешь, он с тобой нянчился бы? Думаешь, он благородный сеньор? Или ты по собственной воле к нему ехал? И связал, видимо, тоже себя сам? — Не твоё дело, — выдавил я. — Я не просил. — Моё, — он смотрел мне прямо в глаза, не моргая. — Раз вместо золота мне достался ты, то точно моё. Так что веди себя смирно, пока я думаю, что с тобой делать. — Я не твоя вещь. Я человек, — начал снова заводиться я. Это бандит был настолько красив, насколько же и раздражающий. — Пока что вещь, — он отступил на шаг. — Хоуп, отведи его в дом. И проследи, чтобы он не наделал глупостей. — А затем развернулся и пошёл к своему коню. Даже не оглянулся. А я стоял и смотрел ему вслед. На широкие плечи. На то, как играют мышцы под грязной рубашкой. На то, как закатное солнце золотит его волосы. Ненавижу его, так сильно, что дышать больно. Дом оказался именно таким, как я и ожидал, — убогим. Брёвна рассохлись, кое-где зияли щели, в которые свободно задувал ветер. Стены закопчённые. Они тут что, очаг в центре дома жгут и молятся, чтобы не сгореть? На полу сено вперемешку с окурками, какими-то тряпками, засохшей грязью. В углу — груда одеял. Видимо, это их постели. На стенах развешано оружие, дешёвые, плохо выделанные шкуры, и от них несёт какой-то кислятиной. И запах. Господи, этот запах! Порох, пот, копоть и ещё что-то вонючее, похожее на забродившее вино, отчего тут же захотелось зажать нос. Я остановился на пороге. Медленно оглядел это великолепие. Потом театрально принюхался. — Чем это пахнет? — спросил я в пространство. — Хотя нет, не говорите. Я знаю. Это запах безнадёги. Вы вообще в курсе, что воду можно использовать не только для питья? Все уставились на меня. Тот, мрачный, с ножом, Мин, кажется, даже точить перестал. Улыбчивый Хоуп замер с котелком в руках у очага. Тот, что в очках, которого все зовут Растяпой, оторвался от своей драгоценной книжки. Ринго вошёл следом. Встал у двери, скрестив руки на груди. Смотрел. Ждал. — Садись, — кивнул он на табурет у стола. Хосок поставил передо мной миску. Глиняную, щербатую, с тёмными разводами по краям, и я даже думать не хотел, что это за разводы. Внутри что-то серое, с кусками непонятного мяса, плавающими в мутной жиже. Пар шёл, но запах… фууу, от этого запаха меня чуть не вывернуло прямо там. Так вот отчего так несло. Я посмотрел на эту баланду. Потом на Ринго. Потом снова на баланду. Медленно, с расстановкой, взял миску в руки. — И это вы называете едой? — спросил я, глядя прямо на него. — Собаки в доме моего отца жрут лучше. — Ешь давай, — сказал Хоуп мирно. — Другого тут всё равно ничего нет. Я хмыкнул. Поднёс миску к лицу и демонстративно принюхался, а затем скривился так, будто мне дохлую крысу подсунули. Хотя, вероятно, это она и была. — Знаете, — сказал я наигранно задумчиво, — я, конечно, слышал, что бандиты жрут всякую дрянь. Но чтобы настолько… Вы вообще пробовали это сами? Или у вас вкусовые рецепторы атрофировались от постоянного употребления помоев? Ринго молчал. Смотрел. Глаза холодные, злые. Видно, что еле сдерживается. А меня какой-то дикий азарт разбирает. Хочу увидеть, насколько же его хватит. Понимаю, что опасно это всё, но сдержать себя не могу. Никогда не мог. — Ты жрать будешь или нет? — наконец спросил он, скрипнув зубами. Я посмотрел на него. На его шрам. На его глаза. На эту дурацкую позу, в которой он стоит, скрестив руки, как король грёбаного мира, и медленно, не отводя взгляда, перевернул миску. Серая жижа растеклась по полу лужей. Куски мяса шлёпнулись в сено. Миска покатилась, звякнула и остановилась у ног улыбчивого Хоупа. В комнате повисла тишина. Такая, что слышно было, как трещит огонь в очаге. Как скребётся мышь где-то под полом. Как дышит Ринго — тяжело и через нос. — Ой, — сказал я. — Какая неловкость. Рука дрогнула, — а затем нагло улыбнулся во весь рот. Он быстро шагнул ко мне. Я даже моргнуть не успел, как он уже был рядом. Схватил за грудки, рванул на себя, поднимая из-за стола, прижал к ближайшей стене так, что я ударился затылком. В глазах потемнело, по спине рассыпались искры боли. От его рубашки пахло потом, дешёвым одеколоном и чем-то, что заставляло мои лёгкие делать вдохи глубже. Мне, чёрт его дери, нравился этот запах. Его лицо было сейчас близко-близко, так, что я видел каждую пору на коже, каждую чёрточку шрама. Он дышал так же, как и я — яростно, но в то же время словно пытаясь вдохнуть глубже запах моего тела. Это осознание было пугающим. — Ты вообще понимаешь, где находишься? — прошипел он мне в лицо сквозь зубы. — В логове бандитов, — выдохнул я. В груди не хватало воздуха от всего происходящего. — Которые не умеют готовить. И мыться, судя по отвратительному амбре этого жилища, тоже. В его глазах промелькнуло что-то зловещее. Зрачки сузились до точек. Руки сжались на моей рубашке сильнее, так что я почувствовал, как трещит ткань. — Ты… Я не дал ему договорить. Я плюнул ему в лицо. Прямо в щёку. Мой плевок — тёплый, липкий от голода и жажды, растёкся по его коже, собрался на щетине и очень медленно пополз вниз, к подбородку. Он замер. Весь. Полностью. Даже дышать перестал. Только смотрел на меня. Глаза, как два осколка айсберга, готовые утопить любого, кто попытается к ним приблизиться. А ещё в них было что-то тёмное и страшное. Я смотрел ему в глаза и улыбался. Внутри всё дрожало от страха, от злости и от какого-то дикого, пьянящего восторга. — Ну? — спросил я, стараясь держать все эти эмоции под контролем. — Чего замер? Ударь. Убей. Что ты там делаешь с теми, кто в тебя плюёт? Он медленно, очень медленно поднял руку. Я думал — ударит. Зажмурился даже внутренне. Но он просто вытер щеку тыльной стороной ладони. Медленно, тщательно, не отводя от меня взгляда. Потом посмотрел на свою руку. — Хоуууп, — так же медленно, растягивая чужое имя, сказал он. — В сарай его, без еды и воды. — На сколько? — тихо спросил тот. Ринго посмотрел на меня, давая понять, что игры в непокорность кончились. — Пока не извинится перед всеми за своё поведение и передо мной лично, — сказал он. — Либо пока не сдохнет, — а затем отпустил меня. Разжал пальцы медленно, будто через силу и отступил на шаг. Я стоял, прижатый к стене, и смотрел на него. Сердце колотилось где-то в горле. — Устанешь ждать, — прошипел я. — Лучше сдохну. Он усмехнулся, думая, что уже победил. Ну уж нет, я никогда не дам ему сломать меня. Улыбчивый подошёл и взял меня за локоть. — Пошли, Кролик. — Руки убрал, — дёрнулся я. — Сам пойду. И пошёл, но у двери обернулся. Ринго уже в комнате не было. Только размазанный след на полу от моей еды и разбитая миска. *** Сарай оказался даже хуже, чем я думал. Доски гнилые, в щелях свистит ветер — тонко так, противно, словно щенок скулит. Пахнет сеном прелым и мышами. Я слышал, как они шуршат в углах, перебегают, возятся. Холод пробрал до костей сразу, как только закрылась дверь. Зубы застучали, по коже побежали мурашки. Я постоял, привыкая к темноте. Потом нашёл груду соломы в углу, пнул её ногой. Оттуда брызнули мыши, а я аж подпрыгнул и выругался. — Твари, — прошипел им вслед. — Чтоб вы сдохли. Сел на солому. Обхватил колени руками. Зубы всё равно стучали. Ну ничего. Я выдержу. Я всё выдержу. Я не какой-то там слабак. Я улыбнулся в темноту, вспоминая его лицо. Когда плевок пополз по щеке. Когда он замер. Когда в глазах вспыхнуло то самое... Красиво. Очень красиво. И пусть я теперь в этом вонючем сарае, но оно того стоило. Первый день я злился. Ходил по сараю туда-сюда, пинал стены, пока ноги не заболели. Пинал дверь, но всё бесполезно, крепкая, зараза. Кричал в щели: — ТЫ СЛЫШИШЬ МЕНЯ, РИНГО? Я ТЕБЯ ВСЁ РАВНО ПРИСТРЕЛЮ! ТЫ ДУМАЕШЬ, Я ЗДЕСЬ СДОХНУ? ХРЕН ТЕБЕ! Никто не отвечал. Только ветер выл в щели, словно издевался надо мной, да мыши шуршали. Я швырял в них сеном, они убегали, а потом всё равно возвращались. К вечеру я охрип. Сел на солому, обхватил колени. Темнота сгущалась, становилась липкой, тяжёлой. Холод пробирался под одежду, щипал кожу. Дико хотелось пить. Но я гордый и не буду извиняться. Не дождутся. Ночью я продрог так, что зуб на зуб не попадал. Зарывался в солому. Она кололась, лезла за шиворот, но хоть немного грела. Просыпался каждые полчаса от холода и собственной дрожи. Мыши пищали и шуршали где-то у бока, но я больше не обращал на них внимания. А ещё всё время думал о нём. О том, как он смотрел на меня с желанием, и как его глаза изменились за секунду, когда плевок попал на лицо. На второй день я проснулся от голода. Раньше я не знал, что это такое. Ну, пропустишь дома обед — потерпишь до ужина, подумаешь, ничего страшного. А тут… тут живот выкручивало так, что хотелось выть. Пустота внутри, которая тянет, сосёт, выворачивает нутро. Я подошёл к двери, всё во мне требовало сдаться, попросить воды и еды. Даже та баланда, которую я вывернул на пол, показалась бы сейчас лучшим блюдом в мире. Я смотрел на неё. Слюна от мыслей о глотке воды наполнила рот, а горло сжалось очередным спазмом. — Нет, — сказал я вслух. Голос сел и превратился в неузнаваемый сиплый хрип. — Не дождётесь. — Пусть думают, что я сильный. Пусть думают, что меня не сломать. Я вернулся и сел обратно на солому. Немного посидел, затем лёг, свернулся калачиком и закрыл глаза. Ночью стало ещё холоднее. Я зарылся в солому, дрожал, сжимался в комок. Голод и холод смешались в одно большое «больно». Я не знал, где кончается одно и начинается другое. В темноте снова всплыло его лицо. Шрам. Глаза. Этот его странный взгляд, когда он вытирал мой плевок. Почему он не ударил, не убил? Почему просто вытер и ушёл? Я бы ударил. Я бы убил на месте. А он — нет. Почему? Бесит! Ужасно бесит! Мысли путались, цеплялись друг за друга, и в конце концов я провалился в забытьё. На третий день я уже не злился. Не думал. Не хотел ничего. Я просто лежал и смотрел в потолок. Там были щели, сквозь них пробивался тусклый свет. Руки и ноги стали ватными, чужими. Мне кажется, я совсем их не чувствовал и не мог пошевелить. Голова кружилась, когда пытался встать, и через какое-то время я перестал пытаться. Мысли путались, рассыпались, утекали сквозь пальцы, как вода. Я думал о смерти. О том, что, наверное, это не так страшно. Темнота, покой, никакой боли, никакого голода, никакого холода. Но перед тем, как закрыть глаза, я снова видел его. Ринго. С его шрамом и серыми глазами. С его низким голосом и запахом пота, дыма и чего-то будоражащего моё омежье сознание. Интересно, он придёт? Или правда даст сдохнуть? Плевок в лицо — это, наверное, слишком. Я всё же переборщил. Но почему-то я думал, что придёт. Глупость, самоуверенность, но думал. К ночи дверь открылась, я еле различил скрип петель, но даже голову не повернул. Не мог. Свет от масляной лампы ударил по глазам болезненно и ярко. Я зажмурился. Послышались тяжёлые, уверенные шаги. Я узнал бы их даже сквозь пелену забытья. Ринго. Пришёл всё же. — Поднимайся, Кролик, — сказал он. Я не пошевелился. — Вставай, кому сказал! Его руки схватили меня за грудки, рванули вверх. Голова мотнулась, перед глазами взорвались фейерверки — белые, чёрные, цветные. Ноги подкосились мгновенно, и я повис у него на руках, как тряпичная кукла. Даже висеть было трудно. Моё тело совершенно не слушалось, а мышцы отказывались работать. — Твою мать, — выдохнул он. — Совсем дурак ты, Кролик? Я с трудом разлепил глаза. Его лицо плыло, двоилось, троилось. Он смотрел на меня. И в этих глазах сейчас было что-то… что-то, чего я раньше не видел — беспокойство. Я попытался улыбнуться. Получилось плохо. — Пришёл… полюбоваться? — прошептал я. Сил говорить совсем не осталось. — Замолчи, глупый омега, — рявкнул он. И тут случилось то, чего я не ожидал. Он легко, будто я ничего не вешу, подхватил меня на руки. Будто я — пушинка, а не взрослый парень. Я попытался дёрнуться, вырваться, но тело даже на это не было способно. Только слабое «не смей… меня трогать… своими лапами» вырвалось из горла. — Я же просил помолчать, — бросил он на ходу, выходя со мной на руках из сарая. — И не вздумай умереть по дороге. Слышишь? Не смей. Я с тобой ещё не закончил. Куда он меня нёс, я не понимал. Всё плыло, кружилось, темнело. Только чувствовал — тепло. От его груди, от его рук. Тёплый, живой человек. После трёх ночей в ледяном сарае это тепло казалось нереальным, невозможным и обжигающим. Последнее, что я помню, — свет. Яркий, тёплый, вроде от очага. И голос Хоупа: «Ринго, он..» А потом темнота. Очнулся я от того, что в рот лилось что-то тёплое и солёное. Бульон. Я закашлялся, поперхнулся, открыл глаза. Надо мной склонился Ринго. Держал миску и ложку. Кормил меня сам. — Ешь, — сказал он, заметив, что я пришёл в себя. — И не вздумай блевануть. Я попытался отвернуться. Шея не слушалась, голова чуть качнулась в сторону, и всё. Рука не поднималась. Вообще ничего не поднималось. Он схватил меня за подбородок. Пальцы — горячие, грубые, с мозолями — насильно разжали челюсти. Сильно, до боли. — Ешь, кому сказал! Будешь сопротивляться — силой волью. Ложка снова ткнулась в рот. Я глотнул и обжёгся, закашлялся, но проглотил. Бульон растёкся по пустому желудку, и меня тут же вывернуло желчью. — Терпи, — Ринго вытер мне рот куском какой-то ткани, даже вроде чистой, и поднёс следующую ложку. — Будешь блевать — накормлю заново, пока не съешь всё. Я смотрел на него и не понимал. Зачем? Почему? Ему же плевать. Я плюнул ему в лицо. Я унизил его при всех. А он… он меня кормит. — Зачем? — прохрипел я. — Молчи и ешь. — Ложка с бульоном снова ткнулась в мои губы. — Зачем ты не дал мне умереть? Я ведь не извинился и не извинюсь. — Я сглотнул и снова почувствовал спазм, но постарался сдержать жидкость внутри. — Затем, что ты мой, — сказал он, не глядя на меня. Смотрел в миску, мешал ложкой. — Мой товар. Я сам решу, когда тебе сдохнуть, а не ты и не твой плевок. — Товар, — усмехнулся я. Губы треснули и выступила кровь. — Я не товар и не стану им никогда. Слышишь? Лучше умру или сбегу. Так что не переводи еду. Он замер. Медленно поднял глаза. Посмотрел на меня. В его взгляде мелькнула то ли злость, то ли усмешка, то ли уважение. Уголок его губ дёрнулся. — Ну попробуй, Кролик, — сказал он спокойно, почти дружелюбно. — Захочешь сбежать — я поймаю, захочешь наложить на себя руки — снова посажу в сарай и буду кормить насильно. Понятно? Я хотел ответить гадость. Но сил не было. Только кивнул. Он кормил дальше. Молча. Ложка за ложкой. Я глотал, давился, но глотал. Когда миска опустела, он отставил её в сторону. Я только сейчас понял, что лежу не в сарае. В доме. На куче одеял, у самого очага. Тепло. Светло. Рядом сидит Молчун и смотрит на меня своим мёртвым взглядом, но в нём сейчас не было угрозы. Просто смотрел. Джун читает книгу, но краем глаза тоже поглядывает. Хоуп возится у очага, помешивая что-то в котелке. — Как покормишь, снова запрёшь в сарай? — спросил я. — Нет, — ответил Ринго. — Будешь здесь под присмотром. — Чтобы товар не сдох? — усмехнулся я, но усмешка вышла кривой и слабой. — Чтобы не сдох, — кивнул он. — И больше — без глупостей, а то отрежу язык. Немые омеги тоже высоко ценятся. Понял? Я посмотрел на него. Он смотрел в ответ. Серьёзно. Без улыбки. — Понял, — сказал я. — Вот и умница. Хоуп принёс новую миску с бульоном. Ринго снова взял ложку. — Сам, — сказал я, пытаясь поднять руку. Рука дрогнула, поднялась на пару дюймов и упала обратно. — Лежи, непослушный кролик, — он засунул мою руку под одеяло. — Расплескаешь. Я сам. — И снова начал кормить. Ложка за ложкой. Терпеливо и молча. Я смотрел на него и не понимал. Этот человек посадил меня в сарай без еды. Хотел, чтобы я сломался, унизился до извинений или сдох. А теперь сидит и кормит с ложки, как ребёнка. И лицо у него при этом спокойное, будто так и надо. — Ты странный, — сказал я между глотками. — Я бандит, — ответил он. — Бандиты так не делают. Не выхаживают свой испорченный товар лично. — А я делаю. — Почему? Он посмотрел на меня. Долго. Очень долго. В его глазах была такая темнота, что ни хрена не разобрать, о чём он сейчас думает. — Потому что я так хочу, — сказал он наконец. Этот ответ совершенно ничего не объяснил. Но я больше не лез с вопросами. Я доел вторую миску. В животе тяжелело, но тошнота, наконец, отступила. В голове прояснилось. Я смог пошевелить пальцами. Смог повернуть голову. — Прости, — сказал я тихо. Почти неслышно. — Чего? — он удивлённо поднял бровь. — Прости, говорю, за тот плевок. — Почему-то эти слова дались мне легко. Может быть, потому что я был сыт? Да, точно, именно поэтому. — Одним «прости» ты теперь не отделаешься, Кролик, — Ринго встал. — Отлежишься денёк и работать будешь. Хоупу помогать. Дрова там колоть, воду носить. Понял? — Понял, — сказал я. Хотя даже представления не имел, как всё это делать. Не для этого отец меня растил. Я подумал, что всё равно сбегу. Улучу момент, украду лошадь и сбегу из этого адского места и от этого страшного, но почему-то притягательного человека. — Вот и умница. — Он выпрямился и вышел. Я остался лежать у очага. Хоуп подсел рядом и улыбнулся. У него улыбка была тёплая, дурацкая и, на удивление, больше не раздражала. Совсем. — А он за тебя переживал, знаешь? — сказал он тихо, словно боясь, что его услышат. — Когда ты сознание потерял, он прямо побелел. Схватил тебя и бегом сюда. Я такого Ринго не видел никогда. — Врёшь, — сказал я. — Честно. Он три дня сам не спал. Всё ходил вокруг сарая. А сегодня вечером сказал: «Хватит». Я промолчал. Смотрел в потолок, в потрескавшиеся балки. — Просто товар, — сказал я наконец. — Боится потерять деньги. Хоуп пожал плечами. — Деньги — деньгами, и, может, ты и прав, Кролик. Но, знаешь, он ведь сам тебя нёс и кормил тоже сам. Не позвал никого. А ведь ты в него плюнул. Мне кажется, ты ему нравишься, хотя я мало чего в таких вещах понимаю. Мне ведь восемнадцать всего. Я закрыл глаза. Глупости. Всё это глупости. Но в груди что-то ёкало. И перед глазами всё ещё стояло его обеспокоенное лицо, когда он сказал: «Не смей только умереть. Слышишь? Не смей. Я с тобой ещё не закончил». И голос у него тогда был… не такой, как всегда. Не холодный. Не пустой. Я не знал, что это значило. Но думать об этом почему-то хотелось. И о том, как пахло от него, и о том, как он смотрел. Я заснул под треск очага. Впервые за трое суток — без страха, без холода и без вездесущих мышей, и с мыслями о серых глазах, и о том, что он со мной ещё не закончил, и что я с ним — тоже.