Эпилог.

***

Салун «Сломанная подкова» встречал своих завсегдатаев вечерним теплом и запахом старого дерева, дешёвого виски и табака. Керосиновые лампы горели ровно, без копоти, потому что бармен сегодня сменил фитили. За окнами ветер швырял песок в стёкла, и где-то за холмами неизменно выл койот, и этот звук был таким же привычным для этих мест, как скрип половиц под ногами и фырканье лошадей, привязанных у входа. Билли, Том и Тимми вошли, когда солнце уже село и небо за окнами стало тёмно-синим. Они ждали этого вечера весь день. Хосок обещал, что сегодня будет продолжение, и они гадали по дороге, что же за сюрприз их ждёт. Но то, что они увидели, превзошло все их ожидания. Когда они подошли, столик был занят. За ним сидели двое стариков. Их было видно сразу. Они не выглядели чужеродно в этой обстановке, но занимали слишком много места для двоих пожилых людей. Нет, физически они сидели спокойно, не буяня и не раскидываясь. Но было в них что-то такое, отчего они казались центром комнаты, а остальные немногочисленные посетители постоянно пялились в их сторону. Один был седой, как зимняя прерия. Его совсем белые волосы, чуть длиннее, чем у большинства мужчин его возраста, спускались из-под шляпы на плечи, и в них запутался свет лампы, делая их почти серебряными. Он сидел прямо, не опираясь на спинку стула, и это была привычка, которую не сломали ни годы, ни ранения. Рука его лежала на столе, и длинные пальцы с узловатыми суставами обхватывали стакан с янтарной жидкостью дорогого односолодового виски. Он не сжимал его, а скорее держал, будто в любой момент мог отпустить и схватиться за оружие. Привычка человека, который всегда был настороже, даже когда отдыхает. Он был одет просто, но дорого: в чистую хлопковую клетчатую рубаху, добротный жилет из потёртой замши, штаны, заправленные в старые ковбойские сапоги с начищенными до тусклого блеска шпорами. На поясе висели два кольта. Металл на стволах потемнел от времени, но был ухоженным, без следов ржавчины. Видно, что хозяин ухаживал за ними, как за живыми существами, и они лежали в кобурах так же привычно, как когда-то давно. Рядом с ним сидел второй, с обильной сединой на висках и тёмными волосами, собранными в небрежный хвост на затылке. Он выглядел моложе первого лет на десять-двенадцать, и тонкие, почти аристократические черты его лица проступали сквозь морщины, но не потеряли своей остроты. Явно омега. В молодости он, должно быть, был красивым до умопомрачения, и сейчас, в старости, в нём всё ещё сохранилась эта красота. На нём была дорогая рубашка из тёмного шёлка, на пальце блестело золотое кольцо с тёмным камнем, а шею обхватывал платок из тонкой ткани, из-под которого виднелся край старого шрама от метки, давно зажившей, но оставшейся навсегда. Когда он поднимал стакан, чтобы отпить, его рука двигалась легко и свободно, без той старческой дрожи, что бывает у многих в его возрасте. Он держался с достоинством, но без высокомерия, и в каждом его жесте читалась привычка повелевать или, по крайней мере, не подчиняться. Они пили виски медленно, не торопясь, и молчали, лишь изредка перебрасываясь короткими фразами. Им не нужно было говорить, потому что, кажется, они понимали друг друга без слов. Эта тишина была для них привычной и удобной, как старая одежда, которую не хочется менять. Второй часто смотрел на первого, и в этих взглядах было всё: годы прожитой совместной жизни, тысячи разговоров и молчаний, ссор и примирений, утрат и находок. Он смотрел на него так, будто видел впервые и будто видел каждый день. Иногда он поправлял воротник его рубахи едва заметным движением, и выглядело это совершенно естественным. А первый отвечал тем же: чуть заметной улыбкой, которая появлялась только для него, лёгким сжатием руки, когда их пальцы переплетались на секунду и расходились снова. Тимми, самый молодой из троих ковбоев, шагнул к столу. Он был дерзким, как все молодые, и не привык уступать, тем более каким-то старикам, которые заняли его место. Он даже не подумал, что эти двое могут быть кем-то важным. Для него они были просто двумя пожилыми мужчинами, которые сидят там, где должны сидеть они. — Эй, простите, — грубо выдал он, положив руку на спинку стула, стоящего напротив. — Это наш столик. Мы тут каждый вечер сидим, историю слушаем. Так что, будьте любезны, пересядьте в другое место. Сейчас сюда придёт очень важный человек. Голос его звучал нагло и уверенно, но когда один из кольтов седовласого старика был выхвачен из-за пояса со скоростью света, а его дуло смотрело прямо ему в лицо, он осёкся и медленно отступил назад. Старый альфа поднял голову и посмотрел прямо на него. Глаза у него были серые, холодные и внимательные, без единой тёплой искры для посторонних. В них не было старческой мути, которой страдают многие старики, а только ясный, колючий взгляд, который скользил по лицу парня и останавливался на его глазах. Этот взгляд не изменился за сорок лет, и он всё так же мог заставить человека замереть на месте. В нём всё ещё была та самая сталь, от которой когда-то дрожали шерифы и торговцы людьми. — А тебе не говорили, мальчик, что грубить старшим нехорошо? — сказал он. — От невежества в голове может появиться пара лишних дырок. Второй старик рассмеялся, и в этом смехе всё ещё слышалась та самая дерзость, о которой рассказывал Хосок. — Дорогой, перестань пугать детей, — сказал он почти ласково. — Они же ещё ничего не поняли. Ты как был злым койотом, так и остался. Он отпил виски, поставил стакан на стол и посмотрел на ковбоев своими чёрными огромными глазами с паутинками морщинок вокруг, которые смотрели на мир с той же дерзостью, что и сорок лет назад. Билли побледнел, и его лицо стало серым, как пепел в остывшем костре. Он смотрел на шрам, который белел на брови седого старика, на кольт, смотрящий в лицо его друга, на серые глаза, которые смотрели на него с холодным любопытством, и на чёрные глаза второго, блестевшие в свете лампы с той самой насмешкой. Он понял всё раньше остальных. — Ринго Ким? — выдавил он, и голос его сорвался на хрип, а руки задрожали. — Чонгук Вальехо? Седой старик медленно кивнул, его губы дрогнули в подобии улыбки, и он убрал пистолет обратно в кобуру. Чонгук отпил виски, поставил стакан на стол и посмотрел на ковбоев. — А ты догадливый, — сказал он. — Соображаешь явно быстрее, чем твой друг. Тимми открыл рот, но не смог выдавить ни звука. Он смотрел на легенды, которые сидели перед ним, и не мог поверить, что они реальны. Билли и Том тоже стояли, не в силах пошевелиться. В этот момент открылась дверь, и в салун вошёл Хосок. На нём был всё тот же новый жилет, что и вчера, явно сшитый к празднику. Он увидел их за столом, и его лицо осветилось теплом. Он подошёл, хлопнул Ринго по плечу, потом Чонгука, потом сел на свободный стул и снял шляпу. — А, вы уже здесь, парни, — сказал он. — Думал, вы по дороге заблудитесь, старые маразматики. Или ваши кольты заржавеют, и вы не сможете отстреливаться от местной шпаны. — Ну на желторотиков, поверь, силёнок у нас хватит, — усмехнулся Ринго и залпом прикончил свой стакан с виски, грохнув им о стол. — Нынешние так называемые бандиты обходят мою сторону прерии десятой дорогой. Знают, что я старый, но всё ещё опасный. А те, кто рискует, покоятся с миром на моём заднем дворе. — Да прекращай, милый, а то вон те бедолаги уже в штаны наделали от твоих сказок, — рассмеялся Чонгук, видя по лицам ковбоев, как те представляют кучу трупов у них на ранчо. — Последний раз он убивал кого-то лет десять назад, и то это была ласка, душившая наших кур, — он кивнул на Ринго. — А на заднем дворе у нас растут цветы, которые я лично посадил. Хосок обернулся к ковбоям, которые всё ещё стояли с открытыми ртами, и махнул рукой: — Садитесь, не стойте как истуканы. Они расскажут вам финал этой истории. Эти двое так давно обещали заглянуть ко мне в гости, но всё никак не получалось. А теперь и повод есть. Только не забудьте побольше заказать виски и мяса, а то парни много пьют, особенно когда вспоминают молодость и спорят, кто кого спас первым. Ковбои сели на свободные стулья, и их руки всё ещё тряслись, когда они пододвигали их к столу. Билли махнул бармену, и через минуту на столе стояла новая бутылка и несколько хорошо поджаренных стейков. Тимми смотрел на легендарного бандита и не мог отвести взгляд, всё ещё подрагивая от того, что только что чуть не схватил пулю в лоб за своё невежество. Ринго взял бутылку, открутил пробку зубами, сплюнул её в сторону и разлил виски по стаканам. Хосок отпил из своего стакана, крякнул и довольно улыбнулся. Он кивнул на Ринго и Чонгука, и те переглянулись. Омега поставил стакан на стол, и в его глазах мелькнула горечь, которую он носил в себе много лет. — Я пробыл шерифом всего пару месяцев, — начал рассказывать он, и его пальцы сжали стакан чуть крепче. — Я думал, что смогу всё изменить. Думал, что если я буду там, с этой звездой на груди, то мир перевернётся. А он не перевернулся. Оказывается, изменить годами устоявшиеся стереотипы и законы почти невозможно. Он сделал паузу, глядя в свой стакан, и продолжил: — Приехал губернатор и решил всё по-своему. Он сказал, что омега не может быть шерифом. Меня сняли, а на моё место поставили альфу. Я тогда злился так, что готов был сжечь этот город дотла. Думал, что всё зря. Нам даже пришлось бежать из города, потому что губернатор отменил помилование, которое я дал Ринго. Он поднял голову и посмотрел на ковбоев, и в его чёрных глазах горел тот самый огонь, который сорок лет назад заставлял его сражаться и не сдаваться: — Но Ринго сказал мне: «Ты сделал больше, чем кто-либо. Ты дал им увидеть, что всё можно изменить, если захотеть. Теперь дело за теми, кто захочет это что-то менять». И он был прав. Мой отец всё рассказал губернатору и пригрозил, что если ничего не поменяется, он лично возглавит восстание, и все те, кто потерял своих детей из-за этих ярмарок, пойдут за ним. А таких было немало, и среди очень богатых землевладельцев тоже. Губернатор был труслив и гражданской войны не захотел. Закон изменили. Омег приравняли к обычным людям. Их продажу отменили на уровне штата. Это было важнее, чем моя звезда. Потому что звезду можно снять, а закон останется. — Но торговцы и «эль капторес» не исчезли совсем, — сказал Ринго, поглаживая рукоять одного из своих кольтов. — Всегда находились те, кто хотел заработать на живых людях. Подпольные ярмарки, тайные сделки. Он усмехнулся, и в его глазах мелькнуло что-то холодное, почти звериное: — Поэтому моя банда безжалостно уничтожала тех, кто это организовывал, пару лет, до тех пор, пока их деятельность не сошла на нет. Несчастные случаи в прерии, нападения грабителей и индейцев, знаете ли, не редкость. И я не жалею об этом. Они убивали омег, насиловали, превращали их в товар, не боясь закона. А значит, и я имел право их убивать. Если я буду отвечать за это перед кем-то на том свете, я отвечу. Но теперь я сплю спокойно каждую ночь. Чонгук сжал его руку под столом. — А вы живёте в Чёртовой пропасти? — спросил Билли, и его голос уже не дрожал так сильно. Он смотрел на них с благоговением, как на оживших героев из книг. — Да, — кивнул Ким. — Отстроили это ранчо заново. Новые стены, новая конюшня, даже цветы у крыльца. Мой Кролик хотел, чтобы у нас был настоящий дом. И у нас он есть. Весной там пахнет так, что я не узнаю это место. А ещё у нас есть сын-альфа, которого зовут Диего в честь отца Чонгука, и вы не поверите, сейчас он шериф в Эль-Пасо. — Теперь мы простые старые фермеры с небольшим хозяйством, огородом и большой конюшней, где выращиваем лошадей на продажу, — добавил Чонгук, бросив любящий взгляд на своего альфу. — Правда, кое-кто готов жить в этой конюшне и совершенно не слушает, что спать в его возрасте на сене никуда не годится. — Лошади лучше людей, — пожал плечами Ринго. — Они не болтают о моём здоровье и не спорят о том, что яблоки полезнее моркови. — А я спорю, — улыбнулся Чонгук. — И ты меня за это любишь. Ринго посмотрел на него, и в его серых глазах появилось что-то тёплое. Он взял руку Чонгука, лежащую на столе, сжал её, поднёс к губам и поцеловал каждый палец. И в этом жесте было столько интимной нежности и любви, которая не угасла, а с годами стала только сильнее, что ковбои почувствовали себя лишними и смущённо заворочались. — Люблю, — сказал он тихо. — Сорок лет люблю, Кролик. И не перестану. Хосок откашлялся, нарушая эту идиллию, и его глаза блестели влагой, которую он прятал за улыбкой. — Ну, я же говорил, — сказал он с улыбкой. — Они до сих пор как молодые. Спорить могут до хрипоты, а через минуту смотрят друг на друга так, будто мир рухнет, если они отвернутся. И так уже сорок лет. — А что с другими? — спросил Том. — С Мином, Чимином, Джуном, Джином? Как они теперь живут? — Молчун и Чимин после того, как мы свели деятельность торговцев омегами на нет, а закон об их защите уже работал в полную силу, уехали в племя вождя Токечи, — сказал Чонгук. — Старый вождь принял их как почётных гостей. Он оказался не таким консервативным, как его брат. Там у них родились близняшки-омеги, мои племянники, которые стали мужьями лучших воинов племени. Они прожили там счастливую жизнь и ни о чём не жалеют. Чимин до сих пор учит индейских детей испанскому. Он любит это. Говорит, что дети слушают его внимательнее, чем взрослые. А Мин… Мин всё такой же, — усмехнулся Чонгук. — Молчаливый и опасный. Теперь он точит ножи и учит внуков, как обращаться с оружием. Говорят, он до сих пор может попасть ножом в монету на лету, даже с закрытыми глазами. А мой брат до сих пор говорит и за себя, и за Мина, и за соседей, и за их лошадей. В племени его любят. Он самый громкий человек на много миль вокруг. — Ну с Мином они уже знакомы, — усмехнулся Хосок. — А Джин и Растяпа? — спросил Тимми, и его голос уже не дрожал. Чонгук помолчал, и в его глазах мелькнула светлая грусть. — Они унаследовали виллу, и дело нашего отца сразу после того, как венчались по-настоящему. У них вырос сын и уехал жить в Англию. Джин открыл школу для поваров и собственный ресторан, и говорят, что его рецепты до сих пор считаются лучшими в округе. Люди приезжают из других городов, чтобы попробовать его знаменитый суп с клёцками. А Джун… Джун теперь писатель. Он даже про нас с Ринго роман написал, и мы все его читали. — Это было красиво, — добавил Хосок. — Хоть выдумки там было многовато. Но всё равно красиво. Ринго усмехнулся и покачал головой: — Я до сих пор не понимаю, как он умудрился превратить нашу историю в сопливый роман. Из меня такой же романтичный герой, как из Молчуна цирковой клоун. Но, наверное, он со стороны всё видел именно так. — Ну конечно, не романтик он, — фыркнул Чонгук. — А кто до сих пор носится со мной при первом же чихе, словно с хрустальным? «Кролик, не купайся слишком долго, потому что вода холодная; не ешь слишком горячее, потому что обожжёшься; не маши слишком сильно топором, а то промажешь по пальцам; не лежи на земле, там сыро», — передразнил он голос Ринго. — Каждый раз мне хочется убить тебя за это. — А я не боюсь тебя, мой маленький злобный Кролик, — усмехнулся Ринго. — Ты слишком любишь меня, чтобы убивать. — Ты прав, — улыбнулся Чонгук. — Я слишком люблю тебя и поэтому терплю твою дурацкую заботу сорок лет. Перебранка этих двоих выглядела настолько мило, что ковбои невольно заулыбались. — А что с вами, Хоуп? — спросил Тимми, поворачиваясь к Хосоку. — Вы рассказывали про то, что влюбились в Лесли, но не говорили, что было дальше. Старик улыбнулся, и в его глазах появился тот самый тёплый свет, который ковбои видели каждый раз, когда он говорил о своём омеге. — После Эль-Пасо я вызвался сопроводить Лесли домой, к его семье. Они оказались хоть и богатыми, но добрыми людьми. Мать плакала, когда увидела его, обнимала и не отпускала, а отец жал мне руку и благодарил. Когда я собрался уезжать, Лесли не хотел меня отпускать. Он сказал: «Я боюсь и не хочу, чтобы ты уходил. Ты дал мне обещание, что я буду в безопасности, и ты не можешь уйти, не выполнив его, ведь меня могут снова похитить». Он замолчал на секунду, глядя в пустоту, в которой плясали тени от лампы, и его глаза блестели. — Так я и остался. А позже выяснилось, что я ему тоже нравился ещё с того момента, когда успокаивал его в гостинице. Через год я съездил в «Чёртову пропасть», забрал свою долю золота, которое мы когда-то награбили, и купил ранчо недалеко отсюда, примерно в часе езды. Мы с Лесли прожили там всю жизнь. У нас родилась дочь, которую мы назвали Эсперанса . Она вышла замуж за местного фермера, и у неё родился сын Томас. Рыжий, как его отец, с голубыми глазами, как у Лесли, и моей дурацкой улыбкой. Он посмотрел на Ринго и Чонгука, и в его глазах заплясали ехидные смешинки: — Этот рыжий нахал недавно поехал в Эль-Пасо по делам и встретил там одного черноглазого омегу, который смотрел на него так, что мой внук навсегда потерял голову. Через месяц он приехал ко мне и сказал: «Дед, я, кажется, влюбился в омегу и хочу взять его в мужья». Я спросил: «А как его зовут?» А он говорит: «Джейми Ким-Вальехо». Ковбои ахнули. Билли чуть не поперхнулся виски, Тимми открыл рот, а Том вытаращил глаза. — Твой внук и их внук, — выдохнул наконец Том. — Именно, — кивнул Хосок. — И мы только что с их свадьбы. Знатная была гулянка. Лесли танцевал так, что я за ним едва успевал. А ваш внук, — он посмотрел на Чонгука, — когда Томас опоздал на церемонию буквально на минутку, устроил такое представление, что я думал, он пристрелит его на месте. Это было так забавно, когда он орал возле алтаря, размахивая револьвером, пока падре благословлял их на счастливый брак. — Весь в меня, — усмехнулся Чонгук, и в его голосе послышалась гордость. — Терпеть не может ждать. Если что-то идёт не по его плану, готов перевернуть мир с ног на голову. И у него глаза такие же, как у деда, — он с любовью посмотрел на Ринго. — Серые, холодные, но когда он смотрит на Томаса… я вижу в нём себя. — А ещё улыбка у него как у тебя, — хохотнул Хосок, хлопнув Чонгука по плечу. — Ну чистый Кролик. Все засмеялись. И смех их был тёплым и искренним, как у старых друзей, которые собрались после долгой разлуки и вспоминают свои молодые годы. Ринго поставил стакан на стол и посмотрел на ковбоев. — Знаете, парни, — сказал он, и голос его звучал ровно и спокойно. — Вы ведь хотели знать, чем кончилась эта история. Так вот, она не кончилась и продолжается в моём внуке, во внуке Хосока, в каждом омеге, который теперь свободен. И будет продолжаться, пока кто-то готов её рассказывать, во всех тех, кто готов бороться за свои права. Чонгук поднял свой стакан, и его чёрные глаза блестели в свете лампы: — И не забывайте, что кролики, хоть и милые с виду пушистики, но умеют больно кусаться. Они чокнулись. Ковбои медленно подняли свои стаканы и присоединились. Ринго встал. Его стул скрипнул по деревянному полу, и он поправил кольты на поясе. Чонгук поднялся следом и, не глядя, нашёл его руку. Их пальцы переплелись сами собой, как делали все сорок лет. — Ну что, Хоуп, — сказал Ринго. — Пора домой? Думаю, Лесли уже заждался нас к ужину. Да и лечь нужно пораньше, а то утром в обратный путь. Как говорится, погостили, пора и честь знать. — Да, — усмехнулся Хосок, поднимаясь из-за стола. — Пора. Он и так пилит меня, что я последнее время в этом баре ошиваюсь. Я обещал, что сегодня в последний раз. — Он повернулся к трём ковбоям, которые так и сидели с открытыми ртами. — Так что, ребятки, прощайте, больше вы меня здесь не увидите. Может, и свидимся когда, а может, и нет. Жизнь — она ведь непредсказуемая. Они вышли в ночь. Звёзды над прерией горели холодно и ярко, и где-то вдали снова завыл койот, и в этом вое слышалось что-то почти человеческое, словно зверь прощался с ними. Ринго обернулся на пороге салуна. Его серые глаза блеснули в свете лампы, и он посмотрел на ковбоев, которые всё ещё сидели за столом. — Теперь вы и сами можете рассказывать эту историю другим, — сказал он. — Только сильно не преувеличивайте. Помните, что Ринго Ким всё ещё носит два кольта и всё ещё стреляет без промаха, даже когда ему почти семьдесят. Чонгук фыркнул и потянул его за руку: — Пошли уже, неуловимый грозный бандит. Нас ждут. Они ушли в темноту, и их шаги затихли на пыльной дороге. Трое ковбоев остались сидеть за столом и смотреть на пустые стаканы. Билли медленно поднял свой, повертел в руках и поставил обратно. — Я не верю, что они были здесь, — сказал он, и в голосе его слышалось благоговение. — Но они и правда были, — ответил Том. — Ты видел их. Мы все видели. — Я знаю, — выдохнул Билли. — Поэтому я и говорю, что не верю. Как такое может быть? Они же легенды. А они сидели здесь с нами, пили виски и спорили друг с другом. Тимми молчал. Он смотрел на дверь, за которой скрылись Ринго и Чонгук, и думал о том, что только что видел живую историю. Историю, которую рассказывал им старик Хосок. И что она была прекрасна не потому, что в ней было много приключений и стрельбы, а потому, что в ней была любовь, которая не угасла даже сквозь годы. Он посмотрел на пустой стул, на котором всё время до этого сидел Хосок, и улыбнулся. Завтра он сам придёт сюда и расскажет эту историю кому-нибудь ещё. Потому что такие истории нельзя держать в себе. Потому что такие истории должны жить вечно. Конец.