Часть 13

***

Ринго. (Тэхён) В камере городской тюрьмы жутко воняло мочой, прогнившей соломой и гнилью. Мы с Растяпой стояли под узким окном, вцепившись в железные прутья решётки, и тянули их на себя, пока вся охрана была наверху и, судя по всему, безбожно пила на радостях, что им удалось схватить неуловимого бандита Ринго, идиоты. — Тяни, Растяпа! — рявкнул я. — Тяни, чтоб тебя! У нас мало времени. — Да тяну я, не видишь! — огрызнулся он, но я видел, что он выкладывается по полной. Мы бились с этой чёртовой решёткой уже, наверное, час. Я вставал на груду соломы, которую нагрёб под окно, хватался за прутья и повисал на них всем телом. Джун в это время упирался ногами в стену и повисал рядом. Железо скрипело, но не поддавалось. Чёртовы прутья даже не гнулись. Я чувствовал, как кровь стучит в висках, а пот заливает глаза. Раненое плечо пульсировало болью при каждом движении, но я не останавливался. Я не мог остановиться. Где-то там, за этими стенами, в проклятом особняке Кортеса, был мой Кролик. Я не знал, жив он или мёртв, но я должен выбраться и найти его. Должен спасти, как не смог спасти Джейми. — Не выйдет, — выдохнул Джун, отступая на шаг и вытирая пот со лба. — Они прикручены намертво. Мы только силы теряем. — Выйдет, — сказал я, не оборачиваясь. — Давай ещё раз. — Тэ, — Джун положил руку мне на плечо, но я сбросил её и продолжил тянуть. — Тэ, послушай. Если мы не выберемся сейчас, то утром у нас даже шанса не будет, и нас казнят. Мы должны придумать что-то другое. — Что? — Я повернулся к нему. — Что мы можем придумать, Джун? У нас нет оружия, нет ключей, нас двое против всей тюрьмы. Единственный шанс — это окно. — Или кто-то снаружи, кто нам поможет, — вздохнул он. Я смотрел на него и понимал, о ком он говорит. О тех, кто остался там, на свободе. Но я не мог на них рассчитывать. Я не мог сидеть и ждать, когда меня спасут. Я должен был действовать сам. — Ещё раз, — сказал я и снова вцепился в прутья. Мы бились ещё долго. Я уже потерял счёт времени. На улице почти рассвело, и сквозь решётку в камеру начал пробиваться свет. Я видел пылинки, танцующие в этом свете, и думал о том, что, может быть, вижу их в последний раз. А потом я услышал до боли знакомые шаги и как в двери повернулся ключ. Я думал, мне это мерещится от усталости и боли. Дверь камеры открылась, я обернулся и не поверил своим глазам. В проёме стоял он, мой невыносимый Кролик, живой и невредимый, а за его спиной маячил его старший брат Джин. — Гуки? — выдохнул я, спрыгнул с соломы, чуть не упав, потому что ноги подкашивались, и бросился к нему. Я не помнил, как пересёк камеру. Я просто вдруг оказался рядом с ним, и мои руки уже обхватили его за спину, прижали к груди, и я жадно впился в его губы, как в единственный источник моей жизни. Он отвечал мне с той же отдачей, и я чувствовал, как бьётся его сердце рядом с моим. — Ты жив, — прошептал я, целуя его глаза, щёки, нос, когда мы всё же оторвались друг от друга. Я не умею плакать. Разучился это делать двенадцать лет назад, когда хоронил Джейми. Но сейчас что-то защипало в глазах, и я не мог с этим справиться. Я взял лицо Чонгука в ладони и смотрел на него, не веря тому, что вижу его перед собой. Смотрел на его чёрные глаза, бледные щёки, губы, которые он искусал в кровь. Он был красивым. До зубного скрежета красивым. — Ты как… как ты выбрался? — спросил я, и голос мой сел от напряжения. Я ощупывал его тело, ища возможные раны. — Кортес… он не сделал тебе… — Кортес мёртв, — перебил он, улыбнувшись. — Я убил его и спалил к дьяволу его дом. Я смотрел на него и не верил. Этот парень, который ещё неделю назад не умел стрелять, который и с топором-то не мог справиться, — этот же парень сейчас стоял передо мной и говорил такие вещи, от которых у меня голова шла кругом. — Ты убил Кортеса? — повторил я, как дурак. — Из его же револьвера, — сказал Чонгук, не переставая улыбаться. — Видел бы ты его рожу, когда он подыхал. Мне кажется, он даже до конца не осознал, что его убила его же игрушка. Я не стал больше ничего говорить. Я притянул его к себе и поцеловал снова. Я целовал его как одержимый: лоб, щёки, нос, губы, губы, губы… И не мог остановиться. Шептал что-то бессвязное, он отвечал. Его руки вцепились в мою рубашку, и он прижимался ко мне так, будто хотел стать частью меня. В дверях камеры я услышал шорох. Я оторвался от Чонгука, но не выпустил его из рук. Повернул голову и увидел Диего Вальехо. Мелкий Хоуп вывел его из соседней камеры, и теперь он стоял в коридоре и смотрел на нас. Я ждал, что он скажет, что я бандит, что я украл его сына, что он меня повесит при первой возможности. Я ждал возмущения, криков, угроз. Но он ничего не сказал. Он смотрел на своего сына, на его счастливое лицо, на его руки, которые обхватывали меня, на то, как он прижимается ко мне. И я увидел, как лицо альфы изменилось. Гнев, который он испытывал, сменился пониманием. А затем и вовсе отвернулся и пошёл к выходу, не сказав ни слова. Я тоже решил, что пора уходить из этого места. Я выпустил Кролика, взял его за руку и повёл к выходу. Он не отпускал мою ладонь, а я не отпускал его. Со стороны, наверное, могло показаться, что мы выглядим как слащавая парочка, но мне было плевать. Я люблю своего омегу и больше не намерен это скрывать от кого-либо. Наверху нас ждал старый Вальехо. Он стоял, прислонившись к стене, и смотрел на нас. Я ждал, что он скажет что-то, но он только крепко обнял Чонгука, поцеловал в макушку, и я увидел, как по его щекам текут слёзы облегчения. Мы вышли на улицу. Солнце уже поднялось высоко, и его свет был таким ярким, что у меня заслезились глаза. Чонгук раздавал приказы моим людям насчёт Брауна, и я с горечью осознавал, что всё, что с ним случилось, изменило его, сделало взрослым, сильным и местами жестоким, и огромная часть вины за эти изменения лежит на мне. Я думал, что буду вымаливать у него прощение всю оставшуюся жизнь за это. Через несколько часов мы стояли на площади. К тому времени я уже знал всё, что произошло. Пока мы были в гостинице и Кролик обрабатывал мою рану, он в подробностях рассказал о своих злоключениях. Я дико злился, что не могу пристрелить эту мразь Кортеса повторно и придушить мразь Брауна голыми руками. Но я это обязательно сделаю, как только этот урод лишится своей власти. До суда он у меня точно не доживёт. Такие, как он, не должны топтать землю. Их место в аду, в самом жарком и вонючем котле. Я шёл за спиной Чонгука и смотрел, как он взбирался на помост. На нём была чистая рубаха, которую дал ему Джин, и револьвер Мина висел на поясе. Он был бледный и уставший, но держался прямо, как струна. Браун, весь потный от страха, встал рядом, когда мы поднялись, и дрожал так, что пот с его лба капал на доски. — Жители Эль-Пасо! — крикнул шериф. — Сеньор Кортес мёртв… Я ухожу с поста шерифа… Я передаю свою звезду и все полномочия Чонгуку Вальехо… Он снял звезду дрожащими руками и протянул её Чонгуку. Я смотрел, как Чонгук взял её, как он прикрепил её к своей груди, и внутри меня поднималось ранее неизведанное чувство — гордость. Я гордился им. Гордился этим наглым, упрямым, красивым омегой, которого я когда-то хотел продать. — Омега-шериф? — закричал какой-то толстый торговец. — Это беззаконие! Мы не согласны! Я выхватил револьвер и выстрелил. Урод рухнул на землю, и кровь залила его белое жабо. — Есть ещё кто против? — спросил я, обводя толпу холодным взглядом. Никто не ответил. Оно и понятно. Никто не хотел получить пулю в лоб. Чонгук даже не обернулся. Он только усмехнулся краешком губ. Он знал, что я за спиной и что я не дам его в обиду. И это было правильно. Потому что я — его муж, а он — мой. И потому что я никогда в жизни не был так горд, как в этот момент. Ближе к вечеру, когда всё закончилось и все упыри были заперты в тюрьме и оставлены под охраной, а освобождённые омеги отправлены по домам в сопровождении солдат, мы вернулись в гостиницу. Все разошлись по своим комнатам. Джин увёл Джуна обрабатывать его разбитое лицо, и я слышал, как омега ругается на него за то, что тот не бережёт себя. Мелкий устроил Лесли на своей кровати, а сам лёг на полу рядом, чтобы тот не боялся. По глазам Хоупа я сразу понял, что тот влюблён в этого омегу, ведь и сам такой. А Мин и Чимин ушли в свой номер, и я слышал, как Чимин что-то возбуждённо щебетал, и между этим щебетанием иногда наступала характерная для поцелуев тишина. Чёртов Мин удивил, конечно. Не думал, что тот может влюбиться, да ещё и в такого, как Чимин Вальехо. Хотя про себя я когда-то тоже так думал. Судьба — та ещё шутница, оказывается. Я сидел на краю кровати в нашей комнате и смотрел на Кролика. Он стоял у окна, повернувшись ко мне спиной, и смотрел на улицу. Я видел, как напряжены его плечи и как он сжимает край подоконника. Мы оба знали, что сейчас будет. — Иди ко мне, — сказал я. Он обернулся, подошёл и посмотрел на меня сверху вниз так, что я понял: он боится и хочет одновременно того, что будет дальше. Я взял его за руку и потянул к себе. Он, не сопротивляясь, сел на мои колени, спрятал лицо на моей груди, и я почувствовал, как он дрожит. — Ты боишься меня? — спросил я, оглаживая его спину. — Нет, — сказал он. — Тебя я не боюсь. Я боюсь того, что будет дальше. Я боюсь, что не смогу. Что тебе не понравится. Что я вновь не справлюсь со своим телом, и оно в самый ответственный момент предаст меня. — Не бойся, — сказал я. — Ты справишься с чем угодно, мой маленький смелый Кролик. Я помогу тебе. Просто доверься моим рукам, ладно? Он посмотрел на меня и кивнул. В его глазах было столько любви, которая сейчас прорывалась наружу, как вода сквозь плотину, что я больше не мог ждать и секунды. Я притянул его к себе и поцеловал, так нежно, как никогда в жизни не целовал никого. Он ответил. Наши губы слились воедино, языки переплетались, распаляя возбуждение и унося сознание куда-то вне этого мира. Я расстегнул его рубашку. Пуговицы поддавались легко, одна за другой, и я видел, как открываются его ключицы, грудь, живот. Он был прекрасен. Я снял с него рубашку и отбросил в сторону. Мне хотелось целовать каждую клеточку этого восхитительного тела. Я начал с ключиц, пройдясь по ним губами так, что кожа покрылась мелкими мурашками возбуждения. Спустился к одному из тёмных сосков, обвёл ореол языком, а затем слегка прикусил горошину. Он выгнулся в моих руках и застонал. Я проделал это и со вторым, наслаждаясь каждой реакцией его тела. Я поднялся вместе с ним на руках, не обращая внимания на боль в травмированном плече, и, аккуратно уложив его на кровать, продолжил. Для начала я раздел его до конца, стянув штаны. Он лежал передо мной голый, раскрытый, доверчивый, и при свете лампы его кожа казалась золотистой. И хоть я видел его тело раньше, всё равно не мог перестать любоваться. Я провёл рукой по его груди, по животу, ниже, по внутренней стороне бедра. Он выдохнул и закрыл глаза. — Смотри на меня, — сказал я. — Не закрывай глаза. Я хочу видеть их, ведь это самое прекрасное, что я когда-либо видел в жизни. Он открыл их, и я в очередной раз утонул в бездонной чёрной глубине. Затем я разделся сам, не отводя взгляда от его глаз. Он смотрел на моё тело, на шрамы, на то, как играют мышцы под кожей, и я видел, как его дыхание учащается. Он хотел меня не меньше, чем я хотел его. — Я люблю тебя, — сказал я. Впервые в жизни я сказал это вслух и не испугался. Я ждал, что земля разверзнется у меня под ногами или что случится что-то ужасное, потому что я не заслуживал права произносить эти слова. Но ничего не случилось. — Я тебя тоже, — сказал он. — Так сильно, что мне кажется, я могу задохнуться от того, как много я испытываю к тебе. — Тогда давай задохнёмся вместе. — Я наклонился и поцеловал его, медленно, изучая его губы, его язык, его вкус. Его руки обхватили мою шею, он прижимался ко мне всем телом, и я чувствовал, как он горит. Я оторвался от его губ и стал спускаться ниже, прокладывая мокрые дорожки из поцелуев на дрожащем и горячем теле. Я целовал его живот, бёдра, колени. Он дрожал и извивался, и его руки тянули меня вверх, чтобы я вернулся к его губам. Я вернулся. Я поцеловал его и одновременно провёл рукой по его члену вверх-вниз, чувствуя его твёрдость. — Я хочу тебя, Ринго Ким, — прошептал он. — Пожалуйста, пожалуйста, я сейчас сойду с ума… — он и сам не понимал, о чём просит. Но о чём бы он сейчас ни просил, я не мог ему отказать. Я осторожно перевернул его на живот. Он не сопротивлялся, понимая, что с моей раной нависать над ним долго я не смогу. Только лёг на подушку, повернул голову и смотрел на меня. Я провёл рукой по его спине, по позвоночнику, по ягодицам. Он вздрагивал от каждого прикосновения. Его кожа была гладкой и горячей, и я не мог оторвать от неё рук. — Не бойся, — сказал я, гладя его по щеке. — Я не сделаю тебе больно. Обещаю. — Я знаю, — сказал он. — Я тебе верю. Я развёл его ягодицы, видя, как туго сжата его дырочка, смочил один палец собственной слюной и на пробу ввёл одну фалангу. Он дёрнулся, но не остановил меня, и я ввёл палец глубже, пытаясь нащупать точку, которая помогла бы ему расслабиться. Он выдохнул и прикусил губу. — Всё хорошо? — спросил я. — Да, — прошептал он. — Не останавливайся. Я добавил второй палец и, видя, что он немного расслабился, стал двигать ими туда-сюда, загоняя каждый раз всё глубже и глубже. Он застонал и вцепился в подушку зубами. Его спина выгнулась, и я чувствовал, как он дрожит от удовольствия и нетерпения. Кажется, мои пальцы нашли то, что искали. — Ты такой тугой, — сказал я, поцеловав его взмокшую спину. — Такой горячий. Я с ума схожу. — Тогда делай уже что-нибудь, твою мать, — выдохнул он сквозь очередной стон. — Я больше не могу. Я хочу больше. Хватит возиться со мной, словно я хрустальный. Давай, неуловимый Ринго Ким, сделай меня полностью своим. Я убрал пальцы и усмехнулся: — Злобный Кролик вернулся. Ну что ж, ты сам просил. Не жалуйся потом, что не можешь сидеть. Затем я сплюнул в ладонь, размазал слюну по своему члену и очень медленно вошёл в него. Он замер. Я тоже. Я чувствовал, как его тело сжимается вокруг меня, как он привыкает к новому ощущению. Через пару секунд я начал двигаться, медленно входя и выходя из него, боясь сделать ему больно. Он отвечал на каждое движение, насаживаясь всё глубже, а его стоны становились всё громче и всё чаще. Я поднял его, перехватив за живот, так что его голова коснулась моего здорового плеча, а сам продолжал вбиваться сзади сильнее. Я ускорил темп, глядя на его зажмуренные глаза, на прикушенные губы, на то, как он ловит ртом воздух. Это, наверное, то, что я хочу видеть всегда. — Можно я поставлю тебе метку, мой маленький? — шепнул я ему на ухо. Больше всего я хотел, чтобы этот омега принадлежал мне полностью, а я полностью принадлежал ему. Он ничего не ответил, потому что говорить уже не мог, только наклонил шею, давая мне тем самым согласие. Я выпустил клыки и резко вогнал их в бьющуюся на шее феромоновую железу. Он вскрикнул, застонал громче, сильно задрожал в моих руках, и я чувствовал, как он сжимается вокруг меня, приближаясь к краю. Я вынул клыки и зализал ранки, не переставая вбиваться в его тело. — Со мной, — прошептал я. — Давай, Гуки. Кончи вместе со мной. Он кончил первым: его тело содрогнулось, глаза закатились, а красивые губы приоткрылись в немом крике. Сперма брызнула на простыни, и он обмяк. Я кончил следом, уткнувшись лицом в его шею. Это было настолько прекрасно, что у меня закружилась голова. Мы упали на кровать, но я ещё долго не выходил из него, потому что не хотел терять чувство — быть с ним одним целым. — Ты плакал? — спросил он, когда мы наконец разъединились и он перевернулся ко мне. — Нет, — соврал я. Потому что да, я плакал. Плакал от переполняющего меня сейчас счастья. — Я никогда не плачу. Суровые бандиты вроде меня не умеют плакать. Это пот. — Врёшь, — сказал он и провёл пальцем по моей щеке, собирая солёную влагу. — Плачешь. — Вру, — улыбнулся я и притянул его ближе, уткнувшись носом в его волосы. Они пахли дымом и цветами. Я вдыхал этот запах и не мог надышаться. — Но если ты кому-нибудь об этом расскажешь, мне придётся зацеловать тебя до смерти. — Я согласен на такую смерть, — зевнул он, скрутившись в моих объятиях, как маленький щенок, вызывая во мне какой-то ненормальный приток милоты. — Поэтому обязательно всем расскажу, но только после того, как проснусь. Представляю их лица, когда они узнают, что их главарь — плакса. — Спи, вредный Кролик, — сказал я, усмехнувшись, и поцеловал его в макушку. — Спи, а я посторожу твой сон. Он хотел что-то сказать, но его глаза уже закрывались, и он отключился на полуслове. Его дыхание стало ровным и глубоким, и я чувствовал, как его тело расслабляется в моих руках. Он уснул, доверяя мне свою жизнь, безопасность и будущее. Я лежал в темноте и смотрел на его чёрные ресницы, на его приоткрытые губы, на родинку под губой, которая сводила меня с ума с самого первого дня нашего знакомства, и думал о том, что никогда, ни за какие сокровища мира, я не позволю никому его тронуть. Даже если для этого мне придётся убить ещё сотню человек. Даже если для этого мне придётся умереть самому. А ещё думал о том, что я, Ринго Ким, самый страшный бандит на Западе, человек, которого боятся шерифы и торговцы омегами, лежу на кровати в дорогой гостинице, обнимаю своего спящего омегу и чувствую себя самым счастливым ублюдком на свете. Я закрыл глаза и тоже провалился в сон. Мне снился мой кролик Чонгук. Он стоял на помосте в звезде шерифа. Его глаза горели триумфом, он улыбался, и эта улыбка была ярче самого солнца. А я улыбался ему во сне в ответ, потому что знал, что теперь всё будет хорошо. Обязательно будет.

***

Чонгук. Я стоял у окна и смотрел на улицу. Уже давно стемнело, за окном горели редкие фонари, отбрасывая жёлтые круги на мокрую брусчатку. Где-то вдалеке слышались пьяные крики из салуна и лай собак. Ринго сидел на кровати за моей спиной. Я слышал его ровное, глубокое дыхание. Он молчал, и я молчал, потому что не знал, что сказать. После всего, что случилось, слова казались лишними. Но и молчать было трудно, и я ужасно нервничал. Пальцы сами собой сжимали край подоконника, и я чувствовал, как ладони становятся липкими от пота. Я знал, что должно случиться. Я хотел этого. Я хотел его так сильно, что у меня кружилась голова. Но я боялся. Не его, не боли, а себя. Я боялся, что сделаю что-то не так, что он разочаруется, что посмотрит на меня и поймёт, что я не тот, кого он хотел. Я никогда не делал этого. В ту нашу единственную ночь, перед тем как меня украли, у нас не было полноценного секса, и я всё ещё был девственником. Я понятия не имел, как это правильно. Только то, что читал в романах, которые тайком таскал из библиотеки отца. Но там всё было красиво и гладко, а в жизни, наверное, по-другому. Я боялся, что у меня не получится. Что я буду неуклюжим. Меня трясло. Я пытался унять эту дрожь, но она не проходила. Я дышал глубоко, как учил себя делать в детстве, когда боялся темноты. Не помогало. А ещё я думал о том, как мы дошли до этого момента. В какой именно момент я понял, что он мне нравится. Может, с того дня, когда он вытащил меня полумёртвого и кормил с ложки, и я ненавидел его за эту нежность, потому что не понимал, зачем он это делает, ведь я унизил его, плюнув в лицо. Или с того дня, когда он поцеловал меня у скалы, и я ответил, хотя должен был оттолкнуть. А возможно, с того дня, когда он учил меня стрелять, стоя сзади почти вплотную, и я чувствовал жар его тела и не мог дышать. Но, вероятно, в каждом этом моменте я влюблялся в этого угрюмого бандита всё сильнее. Сейчас я точно знал, что люблю его, и это чувство переполняло меня настолько, что больно в груди. — Иди сюда, — сказал он. Я подошёл не потому, что он позвал, а потому, что сам хотел быть ближе. Боялся, но хотел. Я взобрался к нему на бёдра, чувствуя его возбуждение даже через одежду. Я сидел на коленях у Ринго, уткнувшись лицом в его грудь, и чувствовал, как всё моё тело трясёт мелкой противной дрожью. Я не мог её унять. Я пытался дышать глубже, но воздух застревал в горле, и я чувствовал себя маленьким и беспомощным. Ринго гладил меня по спине. Его ладонь была горячей и шершавой, с мозолями на пальцах. Он водил ею по позвоночнику, по лопаткам, по пояснице, и от этих прикосновений меня трясло ещё сильнее, но уже по-другому. Я вспоминал тот вечер у ручья, когда я сам предложил ему себя в обмен на жизнь братьев. Тогда я был уверен, что справлюсь. Я думал, что смогу притвориться, сыграть роль, отдаться ему и не чувствовать ничего. Но сейчас всё было по-другому. Сейчас я любил его. И от этого было страшно вдвойне, потому что я не хотел его разочаровывать. — Ты боишься меня? — спросил он, и его голос был таким спокойным, что я немного расслабился. — Нет, — сказал я, не поднимая головы. — Тебя я не боюсь. Я боюсь того, что будет дальше. Я боюсь, что не смогу. Что тебе не понравится. Что я вновь не справлюсь со своим телом, и оно в самый ответственный момент предаст меня. Я говорил и сам не верил, что произношу это вслух. Я никогда не говорил о своих страхах. Я умел только огрызаться, злиться и делать вид, что мне всё равно. Но сейчас я не мог притворяться. Потому что он держал меня в руках, и я чувствовал, как бьётся его сердце — ровно и спокойно, и это успокаивало меня. — Не бойся, — сказал он. — Ты справишься с чем угодно, мой маленький смелый Кролик. Я помогу тебе. Просто доверься моим рукам, ладно? Я поднял голову и посмотрел на него. В его серых глазах не было насмешки. Только нежность и что-то ещё, отчего у меня перехватывало дыхание. Я кивнул. Я не мог говорить, поэтому просто кивнул. Он притянул меня к себе и поцеловал. Я думал, он будет грубым, как в прошлые разы. Но нет. Он целовал меня так нежно, как никогда раньше. Его губы медленно касались моих, осторожно, будто я был хрустальным. Я чувствовал его дыхание, его запах, его тепло. И я перестал бояться. Я ответил. Мои руки сами обхватили его за плечи, и я прижимался к нему, чувствуя, как его язык скользит по моим губам, проникает внутрь, и я отвечал ему тем же. Он расстегнул мою рубашку. Пуговицы поддавались легко, одна за другой. Я чувствовал, как воздух касается моей груди, моих плеч, моего живота. Я хотел прикрыться, но он не дал. Он снял с меня рубашку и отбросил в сторону. Потом наклонился и поцеловал мою ключицу. Его губы были горячими, и я вздрогнул. — Ты дрожишь, — сказал он. — Нет, — выдохнул я. — Продолжай. Он целовал мою шею, мои плечи, мою грудь. Когда его губы коснулись моего соска, я выгнулся и застонал. Он обвёл ореол языком, и я вцепился в его волосы. Потом он слегка прикусил горошину, и я вскрикнул. Он проделал то же самое со вторым соском, и я чувствовал, как внутри меня разгорается жар. Я хотел большего. Я сгорал внутри от нетерпения, и, кажется, он заметил моё нетерпение. Я не помнил, как оказался на кровати. Он поднял меня на руках, не обращая внимания на своё раненое плечо, и аккуратно уложил на спину. Потом он стянул с меня штаны, и я остался голый. Лежал перед ним раскрытый, и он смотрел на меня таким голодным взглядом, что я чувствовал себя совершенно беспомощным и одновременно таким желанным. Я смотрел в его серые глаза, в которых отражался свет лампы, и хотел запомнить этот момент навсегда. Я зажмурился, чтобы этот образ навечно запечатлеть под веками. — Смотри на меня, — сказал он. — Не закрывай глаза. Я хочу видеть их, ведь это самое прекрасное, что я когда-либо видел в жизни. Затем он разделся сам. Я смотрел на его широкие плечи, узкие бёдра, тёмные волосы на груди и внизу живота. На его бронзовую от загара кожу и на то, как играют мышцы под ней. И я чувствовал, как моё дыхание учащается, как внутри меня разгорается желание, которое я уже не в состоянии контролировать. — Я люблю тебя, — сказал он. Я смотрел на него, и у меня перехватывало дыхание. Это были самые простые слова, которые можно сказать любимому человеку, но они значили так много, что я не мог вымолвить ни звука. — Я тебя тоже, — прошептал я наконец. — Так сильно, что мне кажется, я могу задохнуться от того, как много я испытываю к тебе. Он широко и искренне улыбнулся. Улыбка у него была самая красивая и самая редкая в мире, делающая из него мальчишку, а не грозного бандита, которого боится весь Дикий Запад. Я чувствовал, как слёзы подступают к глазам, и я злился на себя за эту слабость. — Тогда давай задохнёмся вместе, — сказал он и наклонился ко мне. Мы целовались долго, медленно, изучая губы, язык и вкус друг друга. Я отвечал, мои руки обхватили его шею, и я прижимался к нему всем телом. Чувствовал, как он горит так же сильно, как и я сам. Чувствовал, как его член упирается мне в бедро, и я хотел его внутри себя. Он оторвался от моих губ и стал спускаться ниже. Я чувствовал его поцелуи на своей шее, на груди, на животе. Он целовал мои бёдра, колени, ступни. Я дрожал и извивался от невыносимого желания, и мои руки тянули его вверх, чтобы он вернулся к моим губам. Я не хотел, чтобы он останавливался. Я хотел, чтобы он был везде одновременно. Он вернулся и поцеловал меня снова и одновременно ритмично повёл ладонью по моему члену. Я застонал громче, и он сжал его сильнее. Я чувствовал, как внутри меня нарастает что-то огромное. — Я хочу тебя, Ринго Ким, — прошептал я. — Пожалуйста. Я сейчас сойду с ума… Я не знал, о чём просил. Только хотел, чтобы он заполнил меня собой, чтобы я чувствовал его каждой клеточкой своего тела. Я хотел, чтобы он оставил на мне свой след, чтобы все знали, что я его. Он улыбнулся и осторожно перевернул меня на живот. Я понял, что он делает это из-за своей раны — чтобы не нависать надо мной и не давить на больное плечо. Я лёг на подушку, повернул голову и смотрел на него. Он провёл рукой по моей спине, по позвоночнику, по ягодицам. Я вздрагивал от каждого прикосновения. Его пальцы были горячими и грубыми, и я хотел, чтобы они были везде. — Не бойся, — сказал он, и его голос был таким спокойным. — Я не сделаю тебе больно. Обещаю. — Я знаю, — сказал я. — Я тебе верю. И это была правда. Я верил ему больше, чем кому-либо в своей жизни. Потому что он любил меня. Потому что он смотрел на меня так, будто я был самым дорогим, что у него есть. Он развёл мои ягодицы. Я чувствовал себя открытым и уязвимым, но не боялся. Потому что это был он. Потому что я знал, что он не сделает мне больно. — Всё хорошо? — спросил он. — Да, — выдохнул я. — Продолжай. Он вошёл в меня одним пальцем. Было странно и непривычно. Я закусил губу и сжал подушку. Я думал о том, что это только начало и что это только первый раз, и что я хочу этого. Я хочу этого так сильно, что мне кажется, я умру, если он остановится. — Расслабься, — сказал он. — Дыши со мной. Я дышал и чувствовал, как его палец движется внутри меня, как он ищет что-то. Потом он коснулся чего-то, и я застонал громче. Я не знал, что это, и не знал, что бывает так приятно. Я просто чувствовал, как внутри меня взрывается что-то тёплое и приятное. — Нашёл, — усмехнулся он. Я хотел сказать, чтобы он не останавливался, но не мог говорить. Он добавил второй палец. Было тесно и немного больно, но я уже привык к этому ощущению, и оно было всё же больше приятным. Я чувствовал, как он двигает пальцами внутри меня, как раздвигает меня, как готовит меня к себе. И я хотел, чтобы он поторопился. Я никогда не отличался особым терпением. И сейчас не был исключением. — Ты такой тугой, — сказал он, целуя мою спину. — Такой горячий. Я с ума схожу. — Тогда делай уже что-нибудь, твою мать, — выдохнул я. — Я больше не могу. Я хочу больше. Хватит возиться со мной, словно я хрустальный. Давай, неуловимый Ринго Ким, сделай меня полностью своим. Я услышал его усмешку. И улыбнулся, потому что знал, что он любит меня таким — злым, дерзким и нетерпеливым. Он не хотел меня тихим и послушным. Он хотел меня таким, какой я есть. — Злобный Кролик вернулся, — сказал он. — Ну что ж, ты сам просил. Не жалуйся потом, что не сможешь сидеть. Он убрал пальцы, и я почувствовал пустоту. Я хотел, чтобы он вернулся. Потом я почувствовал, как он приставил свой член к моему входу и медленно, очень медленно вошёл в меня. Было больно. Я стиснул зубы и зажмурился. Я чувствовал, как его член раздвигает меня изнутри, и это было непривычно и больно. Я хотел закричать, но я терпел, пытаясь привыкнуть к переполненности внутри. Я чувствовал, как он замер, не двигаясь, давая мне привыкнуть к этому ощущению. А затем он начал медленно двигаться. Выходил из меня полностью и входил снова. Боль не уходила, но с каждым разом становилась тупее. Я смотрел на него, на его лицо, на его глаза, и чувствовал, как он сжимает мою руку. Я чувствовал его дыхание на своей шее, его губы на моей коже. И я знал, что я в безопасности. — Я люблю тебя, — шептал он. — Я люблю тебя, Гуки. Я люблю тебя, мой маленький Кролик. Потерпи немного. Сейчас тебе будет очень хорошо. Я не отвечал, а только кусал подушку и чувствовал, как слёзы текут по моим щекам. Не от боли, нет. От того, что было слишком много всего и сразу. Он поднял меня, перехватив за живот, так что моя голова коснулась его здорового плеча, и начал входить глубже. Я застонал громче, а боль окончательно прошла, сменяясь сладким нарастающим чувством внизу живота и тут же распространяясь по всему телу. Я чувствовал, как он быстро двигается внутри меня, как заполняет меня собой, как он становится частью меня. И я хотел, чтобы это никогда не заканчивалось. — Можно я поставлю тебе метку, мой маленький? — спросил он. — Можно? Я не мог говорить. Я только наклонил шею, давая ему согласие. Я хотел этого. Я хотел, чтобы он оставил на мне свой след, чтобы все видели, что я его. Чтобы никто больше не посмел прикоснуться ко мне. Чтобы я принадлежал ему навсегда. Он укусил меня за шею. Я вскрикнул и кончил, не в силах сдерживаться. Моё тело содрогнулось, и я чувствовал, как он кончает следом, а его семя заполняет меня. Потом мы просто рухнули на кровать. Я чувствовал его дыхание на своей коже, его сердце, бьющееся рядом с моим. Я перевернулся к нему, когда его член наконец покинул моё нутро, и увидел, что его глаза влажные. Он плакал. Это было невероятно: Ринго Ким плакал от счастья. И в тот момент я понял окончательно, что я самый счастливый омега на свете. Мне тоже хотелось плакать вместе с ним. — Ты плакал? — спросил я, еле сдерживая слёзы. — Нет, — сказал он, но я видел, что он лжёт. — Я никогда не плачу. Суровые бандиты вроде меня не умеют плакать. Это пот. — Врёшь, — улыбнувшись, сказал я и провёл пальцем по его щеке, собирая влагу. — Ты плачешь. — Вру, — засмеялся он и притянул меня к себе. — Но если ты кому-нибудь об этом расскажешь, мне придётся зацеловать тебя до смерти. — Я согласен на такую смерть, — зевнул я, сворачиваясь клубком в его объятиях. Я засыпал в таком положении только рядом с родными людьми, когда чувствовал себя в полной безопасности. В детстве с мамой, а когда её не стало, рядом с Чимином и Джином. И вот сейчас рядом с ним, потому что он теперь тоже родной и самый важный для меня человек. — Поэтому обязательно всем расскажу, но только после того, как проснусь. Представляешь их лица, когда они узнают, что их главарь — плакса. Он засмеялся ещё громче. — Спи, вредный Кролик, — сказал он и поцеловал меня в макушку. — Спи, а я посторожу твой сон. Я хотел сказать что-то ещё, но глаза уже закрывались. Я чувствовал, как его рука гладит мою спину, и знал, что я в безопасности. Проваливаясь в сон, я думал о том, как боялся этого момента. Как боялся, что у меня не получится. Как боялся, что он разочаруется. И как я ошибался. Он не разочаровался. Он любил меня. И я любил его. И это было так просто и одновременно так сложно осознавать. Я закрыл глаза и провалился в сон. Впервые за много дней без кошмаров и страха. Мне снился мой Ринго. Он сидел на крыльце нашего дома, которого у нас ещё не было, и смотрел на меня. И я улыбался во сне, потому что знал, что всё так и будет. Обязательно будет.

***

Я проснулся от того, что кто-то гладил меня по спине. Я открыл глаза и увидел Ринго. Он лежал рядом, опёршись на локоть, и смотрел на меня. В сером утреннем свете, который пробивался сквозь щели в шторах, его лицо казалось мягче, чем обычно. Шрам на брови белел, и я провёл по нему пальцем, потому что мог. Потому что теперь я мог делать с ним всё, что хотел. — Доброе утро, Гуки, — сказал он, и голос у него был хриплый и низкий со сна. — Доброе, — ответил я, потягиваясь. Всё тело болело. Каждая мышца, каждая клеточка отзывалась тупой приятной болью, которая напоминала мне о том, что случилось ночью. О его руках на моём теле, о его губах на моей коже, о том, как он вошёл в меня, и я чувствовал его внутри себя, и это было так странно и так правильно одновременно. Я сел на кровати, подтянув колени к груди, и обхватил их руками. Ткань простыни скользнула по моей коже, и я почувствовал, как утро приносит с собой не только свет, но и мысли. Холодные, трезвые, которые прятались в темноте, а теперь выползали наружу, как тараканы из щелей. Я посмотрел на Ринго. Он лежал рядом, и его рука всё ещё касалась моей спины. Я смотрел на его лицо, на его глаза, на то, как он смотрит на меня, и думал о том, что эта ночь изменила всё. Но мир снаружи не изменился. Он остался таким же жестоким и несправедливым, каким был всегда. — Ринго, — сказал я. — Нам нужно поговорить. — О чём? — спросил он, приподняв бровь, на которой белел шрам. Его голос был спокойным, но я видел, как напряглись его плечи. — О том, что будет дальше. Ты бандит. Тебя ищут шерифы по всему Западу. А я теперь шериф Эль-Пасо. По закону я должен тебя арестовать. Я сказал это и замер. Я ждал его реакции. Я боялся, что он разозлится. Что он подумает, будто я хочу от него избавиться. Что он скажет что-то резкое, как делал всегда, и между нами снова встанет стена. Но он не разозлился. Он смотрел на меня с недоумением, а затем его губы растянулись в настоящую, открытую улыбку. В ту самую улыбку, которая сводила меня с ума, превращая в глупую омежку из книжек, которые постоянно читал Чимин. Улыбку с ямочками на щеках, которую я видел всего несколько раз, но которая уже стала моей самой любимой. — Ну так арестовывай, — сказал он и протянул мне свои руки, сложив их вместе, будто на них уже были наручники. — Арестовывай, мой шериф. От твоей руки мне не жалко умереть. Я смотрел на его руки. На его широкие ладони, на его длинные пальцы, на его улыбку, такую редкую и такую дорогую. На его глаза, серые, как зимнее небо, но сейчас такие тёплые, — и я рассмеялся. Громко и от души. Я смеялся до слёз, потому что я был безумно счастлив. Потому что он любил меня настолько сильно, что готов был умереть от моей руки, лишь бы я был доволен. — Дурак ты, Ринго Ким, — сказал я, когда смог говорить. — Как же я могу арестовать собственного мужа? Напомню, что кое-кто поставил мне свою метку. Я коснулся пальцами шеи, где ночью он оставил свой след. Там была небольшая ранка, которая ещё саднила, но я чувствовал её иначе. Я взял его руки и поцеловал каждый палец. Один за другим, медленно, чувствуя его кожу на своих губах. Потом я наклонился и поцеловал его в лоб, туда, где начинался его шрам. И я думал о том, как этот шрам появился. О том, как он достался ему. О том, как он нёс его столько лет, и как я хочу, чтобы он больше никогда не получал таких ран. — Никого я арестовывать не буду, — сказал я, глядя ему в глаза. — Я выпишу тебе помилование за заслуги перед городом и помощь в спасении омег. Хотя бы в пределах Эль-Пасо. Но на остальной Запад тебе лучше не соваться. Он смотрел на меня, и в его глазах было удивление. Такое неподдельное, такое искреннее, будто он не ожидал, что я вообще могу что-то для него сделать. Будто он не верил, что заслуживает чего-то хорошего. — Ты можешь так сделать? — спросил он. — Почему нет? — ответил я, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. — Я же теперь шериф. Мой город. Мои правила. Я говорил это и сам удивлялся тому, как легко это вылетает из моего рта. Я стал шерифом только вчера. Я даже не знал всех законов. Но я знал одно: я не дам никому тронуть его. Даже если для этого мне придётся переписать все законы этого города. — И что нам тогда делать? — спросил он. — Остаться здесь? — А что нам остаётся? — ответил я. — Я буду управлять городом, пока не появится новый мэр. А тебе придётся стать моей охраной и правой рукой. — Твоей охраной? — усмехнулся он, и в его глазах заплясали чёртики. — Я, Ринго Ким, буду охранять шерифа-омегу? — А ты против? — спросил я, прищурившись. Я знал, что он не против. Я знал, что он согласится на что угодно, лишь бы быть рядом. Но мне нравилось смотреть, как он делает вид, что раздумывает. Как он играет в эту игру, в которой мы оба знаем исход. Он посмотрел на меня долгим взглядом. Потом притянул меня к себе и поцеловал. Его язык скользнул в мой рот, и я почувствовал, как внутри меня снова разгорается жар похоти. Я чувствовал его руки на своей спине, его пальцы, которые гладили мой позвоночник. Я хотел, чтобы он сделал со мной то, что делал этой ночью. — Не против, — сказал он, отрываясь. — Я вообще никогда не был так за. Я хотел сказать что-то ещё, но он не дал. Он поцеловал меня снова, и его руки скользнули по моей спине, по бокам, по ягодицам. Он завалил меня на кровать, и я почувствовал своим бедром его уже твёрдый член. — Ринго, — прошептал я. — Утро же. Вдруг кто-то придёт. — А мне всё равно, — сказал он, оставляя на моей шее ожерелье из поцелуев. — Пусть катятся в ад. В этот раз всё было медленнее и нежнее. Он не спешил, изучая меня своими губами, будто хотел запомнить каждую частичку моего тела. Будто он никогда не устанет смотреть на меня, трогать, целовать и ласкать. — Я люблю тебя, мой шериф, — говорил он. — Люблю, люблю, люблю. Я только стонал, вцепившись в его плечи, и чувствовал, как слёзы радости текут по моим щекам. Когда он вошёл в меня, я замер, думая, что снова будет немного больно. Но боли не было, только жар, пульсация и чувство полноты, от которого у меня темнело в глазах. Он двигался плавно, и каждое его движение отдавалось внутри меня теплом. Он нависал надо мной, опираясь только на здоровую руку, потный, сосредоточенный, красивый. Его серые глаза смотрели на меня с такой нежностью, что у меня сердце, казалось, билось в каждом органе. Я смотрел на него и думал о том, как же я люблю его. Как же сильно я люблю его. — Ты мой, — сказал он. — Навсегда. Слышишь? — Твой, — прошептал я в ответ. Он ускорился. Я застонал громче и вцепился в простыни. Он зажал мне рот ладонью, но я кусал его пальцы и продолжал стонать. Я чувствовал, как внутри меня нарастает пульсация приближающегося оргазма. — Давай, Гуки, кончай, — прошептал он. — Ты так красиво это делаешь. Мои глаза закатились, тело обдало экстазом, и я, громко застонав, кончил себе на живот. Он обессиленно упал на меня, и я чувствовал его вес на себе. Но мне не было неудобно. Мне было очень-очень хорошо в этот момент. — Ринго, — сказал я. — Ммм? — отозвался он, не поднимая головы. — Ринго, — сказал я, чувствуя, как его рука гладит мою спину. — Я хочу, чтобы у нас было будущее. Я хочу, чтобы у нас был дом. Я хочу, чтобы мы были счастливы. Он приподнял голову и посмотрел на меня. Его глаза были влажными, но он улыбался. Я смотрел на него и думал о том, как он изменился за это время. Как изменился я. Мы оба стали другими. Мы оба нашли то, чего не искали. И мы оба не хотим это терять. — Будет, — сказал он. — У нас всё будет, Кролик. Я тебе обещаю. Я не стал спрашивать, как он это сделает. Я не стал спрашивать, что будет завтра, послезавтра, через год. Я просто поверил ему. Я сел на кровати, подтянув колени к груди, и посмотрел в окно. Утро уже вступило в свои права. Солнце поднялось выше, и его лучи заливали комнату золотистым светом. Где-то вдалеке слышались голоса — город просыпался. Жизнь продолжалась. Но мне казалось, что всё вокруг остановилось. Что время замерло в этой комнате, в этой кровати, между нами. Я чувствовал себя так, будто я впервые по-настоящему живу. Не существую, не выживаю, не терплю. А живу. Ринго не говорил ничего. Он просто лежал рядом, и я чувствовал, как его дыхание становится ровнее, как его сердце бьётся в такт с моим. Мы лежали так долго, что я перестал чувствовать время. Я не знал, сколько прошло — минута, час или целая вечность. Мне было всё равно. Я думал о том, как мы будем жить дальше. Как я буду сидеть в кабинете шерифа и разбирать бумаги, а он будет стоять у двери и скалить зубы на всех, кто посмеет войти. Как мы будем возвращаться домой, и он будет устало падать на кровать, а я буду сидеть рядом и гладить его по голове. Как мы будем есть вместе, спать вместе, просыпаться вместе. Как мы будем ругаться, мириться, снова ругаться и снова мириться. Я представил наше ранчо, о котором он говорил. «Чёртова пропасть», которую он обещал отремонтировать. Я представил новую крышу, новые стены, новую конюшню. Я представил нас в старости на крыльце, в креслах-качалках, и то, как мы смотрим на закат, а я держу его за руку, и он не отпускает мою. Я понял, что это то, чего я хочу. Представил братьев и отца, которые будут приезжать к нам в гости. Представил… Чёрт! Братья! Отец! Они же всё!.. Я повернулся к Ринго, который лежал на спине, закинув руки за голову, и смотрел на меня. — Как ты думаешь, — спросил я, отведя взгляд, — они слышали нас? — Кто — они? — усмехнулся он. — Ну, все. Чимин, Джин. Твоя банда. Мой отец, — смутился я, представив, как все они слушали наши стоны, и мне от одного этого представления стало ужасно неловко. Ринго задумался на секунду, а потом его усмешка стала шире. — Думаю, да. Мы не особо тихие были. Да и что такого, если два человека любят друг друга. Тем более что твои братья и мои парни этой ночью тоже не стихи друг другу читали. Хотя Растяпа мог. Поэтому даже если кто-то слышал, как я любил тебя, мне на это плевать, и тебе должно быть тоже. Я покраснел, чувствуя, как кровь приливает к щекам, и уткнулся лицом в колени. — Господи, — буркнул я. — Не говори подобных вещей. — Почему? — спросил он и сел на кровати. — Я хочу говорить о том, как я люблю тебя. Я хочу кричать об этом на всю площадь. Я хочу, чтобы все знали, что ты мой. Он взял меня за руку и сжал её, и я понял, что хочу того же самого. Что он абсолютно прав. Нельзя стыдиться собственного счастья. — Знаешь, — сказал он, глядя в окно, — я никогда не думал, что буду счастлив. Я думал, что счастье — это для других. Для тех, кто родился в нужной семье, в нужном теле, в нужное время. Я думал, что мне суждено быть одиночкой до конца жизни. Я молчал и слушал. — А теперь я сижу здесь, — продолжил он, — в этой гостинице, в этом городе, который ненавидел большую часть жизни, и чувствую себя так, будто я выиграл что-то большее, чем любое золото. Я выиграл твою любовь, Гуки. — Я тебя люблю, Ринго, сильнее, чем думал, что вообще способен любить, — ответил я, а затем наклонился и поцеловал его. И когда я отстранился, то понял, что это только начало. Что нас ждёт ещё много дней, много ночей, много разговоров и много ссор. Что нас ждёт жизнь. Настоящая жизнь. И что мы будем жить её вместе.