Глава 2. «Стая (не) рядом»

                           Сынмин просыпается не сразу. Сознание всё ещё дрейфует между сном и бодрствованием, а тело сопротивляется любому движению. Свет заката за окном мягко касается стен комнаты и кусочка кровати, окрашивая их в тёплые тона. Смотреть тяжело. Веки распухли, ресницы слиплись друг с другом, а кожа казалась гиперчувствительной настолько, что любое касание к простыне отдавалось дрожью по всему телу. Мышцы налились неприятной тяжестью, а в голове плавала мутная вата, из-за которой даже открыть глаза казалось усилием. Это не просто усталость после концертов, к которой он привык, а именно ломота – глубокая, въедливая боль, которая выворачивала суставы и кости буквально наизнанку.

Температура. Грёбаная невыносимая температура. Как же он ненавидит болеть.

      Попытки просто сесть на кровати не увенчались успехом с первой попытки. Боль прокатилась по позвоночнику вниз волной, заставляя тихо застонать и вцепиться в простыню, чтобы найти хоть какую-то точку опоры. Пальцы невольно сжали ткань ещё сильнее, подтягивая её ближе, будто тело пыталось удержать хоть немного тепла. Сегодня ещё хуже, чем вчера.

Можно ли отнести слабый иммунитет к списку собственных недостатков?

Что же, сил на самобичевание достаточно – значит, и на принятие душа тоже хватит. Чёртов слабак.

      Холодная вода шумит ровным потоком, почти успокаивая – тихий фон, позволяющий на минуту прикрыть глаза и просто не думать. Он склоняется над раковиной, ладонями опираясь о края, чтобы удержаться. Пальцы сжимаются до побелевших костяшек, а капли воды стекают по зеркалу, пока в нём видится собственное отражение.       Опухшее лицо, красные глаза, под которыми тень усталости разрослась синяками – даже вода не могла смыть следы вчерашнего позора. Но стоит взглянуть на себя ещё более внимательно, и в груди болезненно сжимается. Он сейчас не просто стройный парень, который стремился к подобному тренировками и диетами, а… болезненно худой. Рёбра проступали под кожей слишком отчётливо, создавая тени; ключицы выделялись острыми углами, а плечи казались слишком узкими. Слишком хрупкими для человека, который должен стоять на сцене рядом с альфами и гаммами, чьи тела созданы, чтобы быть сильнее, выносливее, лучше...       Три месяца тура выжали из него всё, включая вес, который он никак не мог позволить себе потерять, и теперь, глядя на своё отражение, Сынмин видел не члена успешной группы, а измождённого щенка, который притворялся, что может идти в ногу с теми, кому он не ровня.       Синяки тоже украшали истощённое тело – бледные отметины на предплечьях, там, где его хватали, удерживая; на бедре от столкновения с кем-то во время одного из концертов, которое он даже не помнил. Его тело было буквально картой собственной слабости. Доказательством, записанным на коже, что он не справлялся, не был достаточно сильным и не мог выдержать то, что остальные выдерживали без видимых усилий.       Тяжёлый вздох окутывает помещение, когда ледяным каплям удаётся стечь по вискам и подбородку, прячась в вороте футболки. Такое ощущение, что под кожей совершенно другой человек, а не он сам. Нет, даже не человек. Скорее что-то вялое, ненужное, мерзкое.       Дверь ванной тихо скрипнула, разрушая поток дурацких мыслей.       Сынмин едва заметно дёрнулся, не ожидая, что кто-то вообще может войти, нарушив его тишину. В отражении за плечом появилась высокая фигура – младший альфа стоял в дверном проёме неуверенно, переминался с ноги на ногу, будто сам не до конца понимал, стоит ли ему заходить ещё дальше.       Чонин несколько секунд просто наблюдал, взглядом цепляясь за напряжённую спину старшего, за тяжёлое дыхание, которое выдавали подрагивающие плечи. Поджимая губы, он всё же делает первый шаг внутрь, прикрывая за собой дверь, и маленькое помещение словно становится теплее: в воздух медленно впитывается запах ладана – мягкий, густой, слишком домашний, наполненный успокаивающими феромонами, на которые обычный человек никак не отреагирует.       — Хён…? — Голос звучит слишком тихо, даже как-то осторожно, будто громкий звук может нарушить хрупкое равновесие весьма интимного момента. Неловко подходя ближе, взгляд скользит по отражению в зеркале и на мгновение задерживается на чужом лице дольше. Слишком бледный, слишком уставший. — Ты уже проснулся?       Вопрос риторический, позволяющий Сынмину не ответить. Он всё ещё держится за раковину так, словно это единственный якорь, удерживающий его в вертикальном положении.       В зеркале видно, как альфа оказывается достаточно близко, чтобы спиной ощутить исходящее от тела тепло. И если у старшего пробегают мурашки, то второму становится яснее ощущение странного внутреннего беспокойства, которое вовсе не даёт остановиться в безопасной зоне. Дыхание становится чуть глубже, а взгляд снова и снова возвращается к изгибу чужой шеи, туда, где у членов их стаи находились пахучие железы.       Чонин сам не понял, когда решился, но… Руки медленно, достаточно нежно обвивают узкую талию сзади, робко прижимают его спиной к груди, словно боится, что слишком сильное давление заставит того отстраниться. Прикрыв глаза на мгновение, он ощущает, как инстинкты берут верх, заставляя неожиданно уткнуться носом в то место, где у людей со вторичным полом был сильнейший источник запаха.       Вдыхая осторожно, словно проверяя собственные ощущения, Чонин совсем тихо рычит и затягивает воздух глубже, позволяя чужому запаху заполнить лёгкие до самого конца. А тепло человеческого тела под пальцами сейчас казалось неожиданно хрупким, и именно это ощущение – слабости, фарфоровой непорочности – заставляло держать ещё осторожнее. Словно надави чуть сильнее, и тот попросту рассыплется...       Тишина, гулкое звучание двух сердец и весьма напряжённое тело в чужих руках. В этом моменте было странно и неправильно абсолютно всё. Всё, что в обычном обнюхивании могло бы указать на принадлежность Сынмина в иерархии, если бы не отсутствие феромонов. И всё же тепло Чонина с его горячими пальцами постепенно проникало под тонкую ткань футболки, согревая кожу и заставляя сердце старшего колотиться в разы сильнее, особенно ощущая, как кожа одновременно горит от температуры и дрожит от контрастного холода.       — Хён... — Чонин шепчет, опаляя кожу горячим дыханием. Ведёт кончиком носа по шее к ушку и вновь вдыхает, на этот раз ещё жаднее, почти закатывая глаза, мешая непонимание с собственным удивлением. — Сынминни-хён, ты так приятно пахнешь...       — Нет. — Сынмин хоть и звучит едва слышно от будоражащих ощущений, но в одном лишь слове есть резкость человека, который слишком хорошо знает, что это попросту не может быть правдой. Даже болезненная усмешка при закрытых веках выдавала это. — Нет, Нинни, ты ошибаешься. У меня нет запаха.       — Но ты пахнешь. Я отчётливо это чувствую! — Младший даже хмурится, потому что его восприятие не укладывается с чужими словами. Теперь нос утопает вновь в изгибе шеи, потому что ему необходимо убедиться в собственной правоте. — Ты пахнешь домом, хён. Нашей стаей. Каждым членом нашей семьи... Это всегда было при тебе...       Последние слова даются парню тяжело, ведь смущение от такой позы и слов просто не может быть обыденностью для него. Он не тот человек, который просто так всё это сделает. Но тем не менее всё равно не отпускает хрупкое тело, удерживая рядом так естественно, будто это было единственным правильным вариантом из тысячи возможных.       Только вот Сынмин сжимается весь, пытаясь отстраниться не столько от интимных прикосновений, сколько от слов, которые попросту не имели смысла. Но... Странное тепло постепенно поднималось изнутри медленными волнами, не похожими на жар температуры, и это ощущение сбивало с толку сильнее самой болезни. Он по-прежнему сжимал края раковины, но хватка слабела с каждой секундой, потому что тело, вопреки здравому смыслу, начинало расслабляться в чужих руках. Он даже позволил себе закинуть голову альфе на плечо. Невообразимо странно. Дрожь проходила по спине мелкими, почти незаметными толчками, и он ненавидел то, как легко ладан альфы проникал сквозь футболку, как быстро находил дорогу к уставшим мышцам, нежно их поглаживая, вызывая мурашки.       А Чонин же в этот момент уже не мог думать о том, что делает. Словно инстинкты брали над ним верх.       Движения осторожные, но странно уверенные для нерешительного в обыденности младшего. Он вновь вдыхает и хмурится, потому что запах, который он ощущал, был знаком до болезненной ясности – не резкий, как у альф или гамм, а мягкий, словно тёплый, едва уловимый. Такой, с которым действительно ассоциируется дом, безопасность, тихие вечера стаи. И младший никак не может понять, почему другие говорят, что Сынмин ничем не пахнет. Как нет, если тут определённое «да». Для него этот запах существовал всегда, и поэтому сейчас, когда старший выглядел настолько хрупким и уставшим, внутри альфы поднималось тревожное желание удержать его ближе. Он невольно потирается щекой о шею, оставляя на коже едва ощутимый собственный запах, а потом... влажный, размашистый след от языка.       Только через секунду приходит ясность того, что это движение было слишком интимным, ведь пальцы на талии Сынмина сжимаются сильнее, проверяя, не исчезнет ли он, если ослабить хватку. Сердце забилось быстрее обычного, и это тоже сбивало с толку – Чонин чувствовал себя так, будто делал что-то одновременно естественное и совершенно неподобающее. Он отстраняется первым, достаточно резко и неловко, понимая, как всё это было непозволительно близко. Взгляд неловко мечется по всевозможным предметам ванной, чувствуя, как краска подступает к ушам.       — Прости... — Стыдливо ведёт ладонью по затылку, утыкаясь в ворот толстовки, стараясь спрятать неловкость. — Я не подумал. Это было... Прости, пожалуйста.       Сынмин наконец поворачивается к нему лицом. От движения в голове на секунду темнеет, от чего приходится моргнуть несколько раз, чтобы вернуть фокус на мальчишку. Тот стоит перед ним слишком близко и одновременно слишком далеко – виноватый, растерянный, с опущенными плечами, словно ожидающий упрёка. В груди неприятно кольнуло от этого выражения лица, потому что последним, чего ему хотелось сейчас, было заставлять младшего чувствовать себя виноватым.       — Ничего… — Отвечает хрипло, но уже мягче, чем раньше, улыбаясь уголком губ. — Правда, всё нормально. Не беспокойся.       Чонин кивает, пока пальцы нервно теребят резинку толстовки. Дыхание постепенно выравнивается после той странной, внезапной близости, которую он сам и создал. Несколько секунд молчит, словно собираясь с мыслями, и только потом поднимает глаза.       — Ты очень горячий, Хён… Простыл после тура?       — Наверное. Или просто слишком устал. Тело не справилось с нагрузкой, видимо.       Между ними повисает короткая пауза – неловкая, но не тяжёлая. Воздух по-прежнему наполнен ладаном, и Сынмин вдруг ловит себя на том, что этот запах остался на его коже, смешался с влажностью после воды и теплом болезни. Чонин смотрит на него с таким открытым беспокойством, что от этого взгляда в груди снова сжимается – младший переживает искренне, без колебаний, словно у него не возникало ни малейшего сомнения, что Сынмин является частью их стаи.       Они спускаются вниз по лестнице вместе. Чонин идёт рядом, почти касаясь плечом, держась достаточно близко, чтобы при необходимости подхватить старшего. И это расстояние ощущается настолько естественно, что Сынмин даже не сразу это замечает.       Голоса стаи доносятся с первого этажа раньше, чем они сами спускаются: Минхо говорит что-то раздражённым тоном, Банчан отвечает спокойно, пытаясь сгладить ситуацию, а Джисон смеётся над какой-то репликой Чанбина. Всё по-прежнему хорошо.       От холодного сквозняка Сынмин поёжился сразу – тело, которое и без того горело от температуры, теперь отозвалось дрожью на резкую смену тепла. Кожа покрылась мурашками, плечи непроизвольно сжались, заставив обхватить себя руками, словно это могло хоть немного удержать остатки тепла.       Чонин заметил это мгновенно, остановился и, не говоря ни слова, быстрым движением стянул с себя толстовку. Тёмно-серая ткань мелькнула в воздухе, и через секунду уже была протянута Сынмину.       — Надень. — Звучит вовсе не как просьба, скорее как мягкий приказ, который не предполагает споров.       Сынмин уже открыл рот, чтобы возразить – сказать, что младшему самому будет холодно, что это лишнее, – но альфа едва заметно качает головой, будто заранее знает все аргументы. С ним определённо нельзя спорить, а тем более отказывать, когда тот проявляет заботу.       — Хён, пожалуйста. Ты весь дрожишь. Спорить действительно было бы слишком утомительно.       Сынмин с тяжёлым вздохом натягивает толстовку через голову, ощущая, какая тёплая ткань после тела Чонина. В ней мягко и уютно, а запах сразу накрывает его плотной волной и ощущается так, словно кто-то осторожно завернул его в кокон. На секунду мир даже остановился – запах был слишком близким и насыщенным, заставляя зарыться носом в ворот и блаженно прикрыть глаза.       Дыхание Чонина замирает. Его вещь оказалась слишком большой на нём: рукава свисают, закрывая половину ладони, а подол доходит почти до середины бёдер, но именно это делает её странно правильной... Взгляд альфы на мгновение темнеет, грудь тяжело и медленно вздымается, и ему кажется, что эта картина перед глазами такая правильная... Он ловит себя на мысли о том, что смотрит слишком долго, поджимает губы и отводит взгляд, ощущая странную, почти инстинктивную удовлетворённость чужого образа.       — Тебе… Так теплее, верно? — Прокашливаясь, неловко почёсывает затылок, пытаясь вернуть голосу обычную лёгкость.       — Да. Спасибо, Нинни...       Внизу стая, как всегда, была в движении – хаос сборов, который Сынмин узнал бы где угодно. Разные тембры голосов смешались с топотом ног: Банчан опирался о косяк двери с телефоном, прижатым к уху, лицо его сосредоточенно, а по словам можно было разобрать, что он говорит с кем-то из менеджеров; Минхо проверял содержимое своей сумки в третий раз с тем перфекционизмом, который не позволял ему выходить из дома, не убедившись, что каждая мелочь на своём месте; Чанбин натягивал куртку поверх футболки – собачка застряла на полпути, заставляя альфу ругаться, от чего Сынмин тихо хихикает; Феликс ищет свои наушники, которые, как всегда, исчезали в какую-то параллельную реальность; Джисон же с Хёнджином спорили у окна, перебивая друг друга, кажется, наслаждаясь самим процессом больше, чем его смыслом.       — Я говорю тебе, это был Хюндай! — Хёнджин размахивает руками театрально, длинные пальцы рисуют в воздухе форму, которая предположительно должна была изображать знак машины, но больше напоминала абстрактное искусство.       — Мазда! Совершенно точно Мазда! — Джисон не сдаётся, голос повышается с каждым словом, достигая тех децибелов, которые обычно резервировались для сцены. — У меня идеальное зрение!       — У тебя идеальная тупость!       — О чём вы вообще, мать его, спорите? — Чанбин оборачивается, по-прежнему дёргая молнию туда-сюда.       — О машине, которая проехала мимо нашего дома несколько минут назад. — Хёнджин недовольно хмурит брови, скрещивая руки на груди.       Тишина повисает на секунду, пока все обрабатывают эту глупую информацию.       — Вы спорите о... Машине? — Минхо в непонимании приподнимает бровь, оторвавшись от копошения в сумке. — О случайной, чёрт возьми, машине, которая проехала мимо дома?       — Это был Хюндай!       — Мазда!!!       — Боже милостивый, заткнитесь оба! — Минхо закатывает глаза, по нему явно видно, как терпение висит на последнем волоске. — Может, это была Киа, и вы оба нуждаетесь в проверке зрения?       — Да ну, Хён, это точно Ма-з-да!       — Придурок! Хюндай!!!       — Вообще-то на ней чётко-о-о-о...       Джисон первым замечает самых младших членов стаи, от чего его лицо немедленно расплывается в той ухмылке, которая не предвещала ничего хорошего.       — Смотрите, кто наконец соизволил спуститься с небес к простым смертным! — Джи пересекает гостиную несколькими быстрыми шагами, глаза внимательно изучают их человека. — Я сплю или Сынмин внезапно похудел на два размера за ночь?       — Определённо второе. — Хёнджин подхватывает настроение мгновенно, тоже отвлекаясь, ведь нашёл новую, более интересную цель для своего внимания. Его глаза по-лисьи сужаются, а голос становится тише, с наигранной задумчивостью. — Или это... Подожди-ка... Неужели это толстовка самого Чонина?!       Младший щенок тут же покрывается румянцем, взгляд метнулся в сторону, пытаясь найти что-то невероятно интересное, чтобы избежать направленного на него внимания.       — Я... Ему просто было холодно...       — Просто холодно? — Джисон играет бровями, не опуская своей ухмылки, тянет слова в подколах, зная, какой тот собственник. — Ох, какой заботливый наш малыш-альфа. Отдал свою любимую толстовку, а дальше что, мы узнаем, что ты носишь Минни на руках, как принцессу?       — Такое уже было, вообще-то. — Феликс появляется рядом, в его взгляде сплошное озорство. — Ночью, когда уже все спали после тренировки. Под луной и звёздами. Романтично, не так ли, Чонинни?       — Это было всего несколько раз! — Слова вырываются на чистом инстинкте самозащиты, и он немедленно зажимает ладонью рот, встречаясь с глазами Сынмина.       — Вау! — хором оглушают Джисон с Хёнджином, эхом отражаясь от стен.       — Феликс, и ты молчал? — Джисон хватает того за руку и начинает трясти. — Есть компромат?!       — Есть.       — Когда это было?! Почему мы ничего не знали? Мне нужны детали, Ликси, молю!       — Всё расскажу и покажу в машине. Хе-хе.       Чонину хотелось провалиться сквозь землю. А ещё чтобы Сынмин не смотрел так. Все в стае знают, что младший не отличается особой тактильностью, особенно в романтическом плане. Он последний из всех преобразился и всё ещё чувствовал себя неловко, принимая свою сущность.       — Это не... Хён просто уснул на диване после репетиции, а я перенёс его в комнату, чтобы не спал в неудобной позе! Ничего такого там не было!       — Знаем мы, как ты относишься к Минни с самого дебюта. Сторона альфы сделала тебя смелее! — Хёнджин в абсолютном восторге, его широкая улыбка говорит сама за себя. — Наш малыш Нинни вырос и теперь таскает любимого на руках! Джи, быстро доставай камеру, это исторический момент, который нужно запечатлеть для потомков!       — Да что вы устроили на пустом месте?! — Чонин пытается защититься, собрать остатки достоинства, но голос дрожит от волнения, которое окрашивает каждое слово. — Я давно уже не малыш, мне девятнадцать!       — Ты на-а-аш малыш. — Феликс подходит ближе к мальчишке, укладывает ладони на его щёки и заглядывает в глаза с невыносимой нежностью, которая делает всё только хуже. Тянется к нему ближе, позволяя себе оставить влажный, звонкий чмок на пухлых губах. — Самый младший в стае стал настоящим рыцарем. М-м-м, сможешь и меня на руках носить?       Сынмин наблюдает за ними. За этим обменом милоты, стучит носком по ступеньке, чувствуя, как, несмотря на дискомфорт, пульсирующий в теле, в груди расцветает яркая и тёплая любовь к стае. И подколы, и смех, и этот абсолютно идиотский спор с машинами были такими нормальными, такими невероятно их. Эта смесь хаоса и любви определяла именно их семью, и на одну драгоценную секунду он мог притвориться, что всё абсолютно в полном порядке.       — Ликс, не заставляй их краснеть, иначе снова будем ждать полчаса. — Минхо хмыкает, скрещивая руки на груди, и уже более мягко скользит взглядом по самым младшим. — Иначе мне действительно придётся организовывать спасательную экспедицию в ванную с верёвками и снаряжением.       — Хён, ты слишком драматичный. — Чонин бормочет, ещё не оправившись от смущения до конца. Уши продолжают гореть предательским красным, но это лучший момент, чтобы сместить разговор в другое русло.       — Говорит тот самый человек, который вчера кричал на весь дом, что умирает медленной и мучительной смертью, потому что в его утренний кофе кто-то положил две ложки сахара вместо одной.       — Это была настоящая трагедия! Весь баланс вкуса был разрушен!       — Баланс..? Ты говоришь о балансе в напитке, который на восемьдесят процентов состоит из молока и сахара?       — Стоило мне всего на несколько минут отлучиться на рабочий разговор, как вы вновь устроили бардак. — Банчан качает головой и вздыхает тяжело, но явно не раздражённо. Он сразу же находит Сынмина, одаривая его той самой улыбкой, которая появлялась, когда альфа видел что-то, что одновременно вызывало беспокойство и умиление. — Тебе очень идёт толстовка Чонина. Как себя чувствуешь? Спал нормально?       — Нормально. — Сынмин лжёт на автомате, натягивает улыбку и прикрывает глаза, когда чужая ладонь ложится на лоб. Мягко и приятно, даже как-то успокаивающе. — Правда, хён.       Банчан не выглядит убеждённым – брови сдвигаются, образуя маленькую складку, взгляд становится ещё более пристальным, но улыбка не исчезает, просто становится более нервной. И прежде чем лидер мог сказать что-то ещё, задать те вопросы, которые явно крутились у него на языке, и, возможно, податься вперёд, чтобы поцеловать горячий лоб... Феликс нагло протискивается вперёд, появляясь рядом с лидером.       — Сынмин, мы не хотим тебя оставлять одного в таком состоянии. — Гамма всегда наполнен той искренней заботой и беспокойством, которые никогда не умел скрывать, но которые всегда написаны на лице. — Кто-то обязан остаться с тобой! Я могу, правда, интервью как-нибудь переживут без одного человека...       — Переживут? Да они сожрут нас всех. — Минхо хмыкает и театрально прижимает руку к груди. — Ликс, ты наша звезда, наше солнышко, без тебя там будет просто шесть угрюмых мужиков, бубнящих в микрофоны и пугающих журналистов.       — Эй! — Хёнджин недовольно дует губы, сощурив глаза. — Я лично не угрюмый! Я загадочный и притягательный!       — Ты угрюмый. — Хором от Джисона и Чанбина. Идеальная синхронизация после стольких лет совместной жизни.       — Предатели!       — Стая! — Сынмин перебивает их будущую перепалку, переключая внимание на себя, чтобы спасти нервы старшего альфы. — Никому не нужно оставаться со мной. Я просто продолжу спать весь оставшийся день. Мне нужен отдых и тишина, а вам нужно ехать на интервью. Это важно, ведь фанаты волнуются и ждут объяснений...       — Но ты вчера упал в обморок. — Чанбин вмешивается с той прямотой и беспокойством, которая не оставляет места для уклонений. Альфа скрещивает руки на широкой груди, явно не собираясь принимать никакие возражения. — И сейчас выглядишь так, словно подуй на тебя, и снова это произойдёт.       — Тогда просто не дуйте на меня. — Губы дрогнули в нелепой попытке пошутить, заставив того нахмуриться.

Только Чанбин мог смерить взглядом Сынмина так, что он за секунды опускал глаза и кусал губы.

      — Серьёзно, один из нас должен остаться здесь с тобой. — Оставаясь по-прежнему строгим, вздыхает, ведь действительно переживает. — Это не шутки. Твоё здоровье важнее любого интервью.       Джисон кивает согласно. Его обычная игривость и постоянные шутки сменились той редкой серьёзностью, которая появлялась только тогда, когда ситуация действительно того требовала.       — Я могу остаться. У меня там всё равно только пара дежурных вопросов, на которые я буду отвечать своим фирменным «Хм, это действительно интересный вопрос, дайте подумать» и умным взглядом пялиться в камеру. Остальные справятся и без меня...       — Если перевести дословно, то получится: «Я совершенно не слушал, что меня только что спросили, и понятия не имею, о чём речь». — Минхо не может упустить возможности подколоть, а заодно и показать своё актёрское мастерство. — Интервьюеры уже давно раскусили твою эту фишку. На последнем ты даже не ответил на элементарный вопрос о твоём любимом цвете.       — ... Может, я просто очень глубоко и философски обдумывал свой ответ?       — Вопрос был буквально «чёрный или красный», Джисон.       — Это был сложный экзистенциальный выбор, определяющий мою личность!!!       — Ого, ты знаешь такие слова?       — Эй, эй, эй... Перестаньте. — Сынмин отчётливо чувствует, как паника поднимается, сжимая горло, на фоне чужих феромонов. — Пожалуйста, езжайте без меня. Это работа. Ответственность перед фанатами, которые ждут услышать от вас, что всё в порядке и почему группа берёт перерыв. Вы все обязаны появиться там...       — К сожалению, Сынмин прав. — Банчан аккуратно укладывает руку тому на плечо, сжимает в поддержке, греет собственным теплом, пока осматривает всю стаю. — Интервью действительно важное, компания настаивала, и на мой протест даже угрожала всякими последствиями. Если кто-то из нас не появится без веской причины, это вызовет ещё больше вопросов и слухов, чем было до этого.       — Слухи, что один из нас тайно женился на иностранной фанатке? — Хёнджин задумчиво поднимает палец вверх. — В третий раз за этот год.       — В последний раз все были уверены, что это был именно я. — Феликс самодовольно заулыбался, но потом вздохнул, смирившись со своей судьбой быть центром нелепых теорий. — Только потому, что я улыбнулся какой-то девчонке на выходе!       — Ты всегда улыбаешься вообще всем людям...       — Вот именно поэтому это полнейший абсурд!       Банчан колебался, и Сынмин видит его внутреннюю борьбу. Он разрывается между долгом перед группой как профессиональным коллективом и своим инстинктом защищать, заботиться, оберегать каждого члена стаи как альфа-лидер. Старший смотрит долго и пристально, изучает каждую деталь лица, каждый микросигнал, который тело могло посылать, будто пытался прочитать сквозь кожу саму правду, которую Сынмин так старательно прятал.       — Хорошо. — Выдыхает тяжело, всё ещё не до конца уверен, что делает правильный выбор, ведь подобное решение даётся ему очень тяжело. — Мы поедем все вместе. Но. — Голос становится куда твёрже. — Ты звонишь нам, если почувствуешь что-то странное, что угодно, даже малейшее ухудшение. Не жди, пока станет совсем плохо. Не пытайся геройствовать и терпеть. Понял? Обещай мне это, Сынминни.       — Обещаю... — кивает слишком быстро, выдавая желание закончить этот разговор как можно скорее.       — Он только что пообещал, но точно не сдержит обещанного. — Минхо абсолютно серьёзен, ведь знает мальчишку ещё со времён трейни. — Всё же я очень надеюсь на сознательность происходящего и на то, как мы переживаем.       Хёнджин, который последние пару минут просто молчал, наблюдая, резко двинулся, пересекая расстояние, и без какого-либо предупреждения или разрешения обнимает Сынмина. Длинные руки гаммы обвились вокруг плеч, притягивая младшего к своей груди с нежностью и настойчивостью. Он прижимается так близко, что Сынмин может чувствовать сердцебиение даже через две толстовки, чувствовать каждый вдох и выдох, чувствовать уникальный запах кофе, который стал особенно интенсивным сейчас: тёплый, слегка сладкий, напоминающий латте с солёной карамелью. И пока высокий гамма прижимается щекой к макушке, практически накрыв его собой, как защитным куполом, у Сынмина по спине бегут мурашки.       — Мы вернёмся так быстро, как только физически возможно... — Слова хоть и приглушённые тканью и близостью, но всё равно чёткие и обеспокоенные. — Максимум четыре часа, может, даже три, если нам повезёт с дорогой. Интервью не должно затянуться дольше полутора часов. — Хёнджин отстраняется ровно настолько, чтобы посмотреть в глаза. Руки сильнее сжимаются на плечах, не желая отпускать полностью, серьёзность в его обычно игривом взгляде настолько необычная, что делает момент ещё более весомым. — И если почувствуешь себя плохо, хоть немного, то звони сразу же, ясно?       — Или пиши в групповой чат! — Джисон подпрыгивает ближе, с энтузиазмом потираясь щекой о плечо Сынмина и руку Хёнджина, улыбается, заглядывает в глаза. — Мы можем инсценировать экстренную ситуацию и сбежать с интервью через окно, если понадобится!       — Увы, но мы не можем просто сбежать через окно. — Банчан прячет тихий смешок в кулаке, покачивая головой.       — Почему нет?! Окна же есть!       — Одиннадцатый этаж, Джисон...       — Всего-то одиннадцатый...       — Хорошо. — Сынмин смеётся тихо, прижимаясь к теплу объятий Хёнджина, хватая последние драгоценные секунды, впитывая запах, который успокаивал что-то беспокойное глубоко внутри, прежде чем гамма наконец отпускает с видимой неохотой. — Обещаю. Если мне станет плохо, я обязательно вам сообщу.       Следующие несколько минут превратились вновь в неконтролируемый хаос последних приготовлений перед выходом.       Банчан методично перепроверял, что у каждого есть всё необходимое, используя тот мысленный чек-лист, который составил за годы организации группы.       Минхо уже стоял у двери, постукивая ногой с нетерпением, ведь ненавидел опаздывать куда-либо, а они уже явно задержались.       Чанбин же буквально толкал всё ещё колеблющегося Феликса к выходу, когда тот в третий раз попытался вернуться в гостиную, чтобы проверить Сынмина ещё раз.       — Ты обнял его меньше минуты назад!       — Но, может, ему нужны ещё одни объятия для уверенности!       — Ликси, у нас расписание, идём уже, пожалуйста...       Чонин задерживается дольше всех остальных, переминается с ноги на ногу, явно не желая уходить. Смотрит на Сынмина с таким откровенным беспокойством в глазах, что хочется подойти и обнять его, успокоить, заверить, что всё будет абсолютно прекрасно.       — Толстовка... — начинает неуверенно, тихо, застенчиво, тянется пальцами к манжете на рукаве и оглаживает её вместе с тыльной стороной чужой руки. — Оставь себе, хён. Если тебе будет холодно или... Или ты захочешь... Просто забери её.       — Спасибо, Нинни. — Сынмин улыбается на этот раз более искренне, инстинктивно сжимая мягкую ткань толстовки, замечая красные кончики ушей.       — Чонин, машина сейчас уедет без тебя!       — Да иду я!       Минхо обречённо вздыхает, методично выталкивая каждого члена стаи за дверь по очереди, практически управляя суматохой, которой представляла собой их группа.       — Джисон, телефон взял?       — Да!       — Чанбин, наушники не забыл?       — Уже на шее!       — Феликс, перестань пялиться на Сынмина и иди в машину!       — Но...       — Машина. Сейчас же.       Наконец все пять человек выползли за порог дома, отправившись, наконец-то, к машине лидера. Минхо последним вышел на крыльцо и уже было почти закрыл дверь, когда внезапно остановился – движение замерло на полпути, рука застыла на ручке, а всё тело неистово напряглось. Альфа медленно обернулся, и его взгляд тут же поймал Сынмина, который так и стоял в прихожей, всё ещё улыбаясь и маша рукой.       Минхо замер, как будто время вокруг остановилось. Что-то было не так. Что-то странное и непонятное оседало в груди.       Толстовка Чонина висела на Сынмине, как облако мягкой ткани. Рукава закатаны до локтей, а подол свисает, скрывая все очертания тела, создавая силуэт, который был... Маленьким? Эта странная мысль вцепилась с удушливой силой, накатывая только сильнее, заставляя волка внутри внезапно зарычать. Его младший такой хрупкий, такой драгоценный и нежный, такой... не всецело его.       Вечерний свет падает на Сынмина сзади, создавая что-то вроде свечения вокруг фигуры, особенно подсвечивает взъерошенные рыжие волосы после сна, и от этого просто невозможно оторваться. Взгляд против воли скользит ниже, останавливаясь на пухлых губах. В животе образуется спазм – острое, горячее желание, которое подавлялось годами, пряталось под слоями язвительности и показушного раздражения.

Губы... Губы. Губы. Губы, чёрт их возьми.

      Губы Сынмина выглядели мягкими, слегка припухшими от постоянных покусываний, с маленькими красными ранками, которые захотелось тут же зализать. В горле пересыхает, а мозг, кажется, отключается совсем, ведь так хочется попробовать их на вкус. Интересно, если шагнуть ближе, сократить расстояние между ними, обхватить это лицо руками, а потом...       — Хён? — Голос Чанбина донёсся от машины, по которой барабанили, явно подгоняя. — Ты идёшь или будешь стоять там до второго пришествия?       Затуманенное сознание рассеивается не сразу, поэтому приходится резко захлопнуть дверь и глубоко вдохнуть, стараясь заглушить шум в ушах. Быстрыми шагами он спускается к машине, где все уже давно расселись. Он не оборачивается назад, потому что, если посмотрит снова, не уверен, что сможет заставить себя уехать.

Интересно, Сынмин уже целовался с кем-то из стаи?

             

***

                           Только когда абсолютная тишина опустилась на дом, Сынмин позволил улыбке соскользнуть с лица. Выдох вышел долгим, дрожащим, выпускающим весь воздух вместе с напряжением, которое сжимало каждый мускул. Облегчение накрыло первой волной – тёплой и почти осязаемой.

Он мог перестать притворяться наконец, мог позволить маске упасть и не поднимать её, пока парни не вернутся.

Он мог просто быть без необходимости контролировать каждое выражение лица или движение тела.

      Но вместе с облегчением пришло странное, необъяснимое и определённо неправильное чувство, которое поднималось из глубины живота и растекалось по телу холодной вязкой волной, несмотря на пульсирующий жар под кожей. Это была не совсем тревога в её классическом понимании, скорее дискомфорт, который шептал на каком-то инстинктивном уровне, что что-то фундаментально не так.       Тишина обрушилась физическим весом, давила на грудь и плечи, как что-то материальное, делала каждый вдох более тяжёлым.       Дом без стаи был пустым, слишком тихим, а воздух в нём казался разреженным, лишённым той невидимой паутины запахов, которые обычно держали всё на своих местах. Их отсутствие было настолько осязаемым, что в груди возникла та самая странная потребность, которую он не мог отнести ни к одной категории собственного понимания.

Неправильно. Неправильно, что они ушли. Неправильно, что ты здесь один.

Стая должна быть рядом всегда. Стая не должна быть далеко. Стая должна быть здесь, рядом, окружать, защищать и согревать.

      Сынмин отталкивается от двери и идёт на кухню медленно, будто каждое движение требует лишнего усилия, и цепляется за самую простую, почти бытовую мысль – сделать чай, горячий, крепкий. Тот самый автоматический выбор, который должен привести всё в порядок хотя бы на уровне тела.       Но рука в итоге тянется не туда.       Пальцы нажимают кнопку кофемашины, и только после знакомого щелчка приходит осознание, слишком чёткое, чтобы его игнорировать: он хотел чай. Он собирался сделать чай. Это было логично и правильно.       Но, смотря на включённую машину несколько секунд, он не двигается и понимает, что может остановить процесс, просто протянуть руку и отменить, вернуть всё обратно, но не делает этого. Исправление вдруг кажется сложнее.       Сынмин остаётся стоять, опираясь бедром о столешницу, закрывает глаза на секунду, и этого хватает, чтобы тело качнуло, в висках неприятно ударило, а жар под кожей стал плотнее. При этом внутри всё равно холод – не поверхностный, а глубже, в мышцах, в костях.       И только тогда он ловит ещё одну странную деталь – нет запаха. Это не похоже на внезапное открытие, а скорее на ощущение, которое просто становится явным. Он втягивает воздух глубже – ни остатка чужого присутствия, ни привычной яркой смеси, которая всегда висела в доме. Слишком чисто.       Кофемашина заканчивает работу, выбрасывая в пространство резкий, плотный запах. Сынмин берёт чашку, пальцы дрожат сильнее, чем хотелось бы, и делает глоток, не дав себе времени просто подумать. Горечь растекается на языке почему-то неприятно, прямо как вчерашняя пицца.       Он ставит чашку обратно чуть резче, чем нужно, проводит ладонью по лицу, задерживается на переносице, и мысли снова возвращаются туда же, откуда пришли. Они вели себя странно.       В этот раз всё было как-то иначе – слишком близко, без привычной дистанции. Это не укладывается в привычную схему, и объяснение «устали» или «перенервничали» не закрывает это до конца.       Сынмин утыкается носом в ворот толстовки совсем неосознанно и только тогда чувствует запах – такой настоящий... Втягивает воздух глубже, задерживает его, и на секунду становится легче. Всего на секунду. Выдыхает медленно, пытаясь собрать себя обратно, и снова цепляется за самое простое объяснение — Простуда. Температура. Перегрузка.       Логика в этом есть, только она не убирает главное ощущение, что остаться здесь одному неправильно, будто в этой тишине есть что-то, что он не может понять, а тело уже реагирует, когда рука тянется к кофте Феликса на спинке стула.                          

Кофта, которая слишком сильно пахнет феромонами с миндалём.