Глава 10. «Связанные»

                           — Простите… — Сынмин сжимает край подушки слишком сильно, пальцы начинают дрожать от напряжения, а побелевшие костяшки болезненно проступают под тонкой кожей. Слёзы уже не поддаются контролю, одна за другой скатываются по щекам и впитываются в ткань футболки. Слова с трудом проталкиваются сквозь сдавленное горло, однако, он всё равно заставляет себя продолжать. — Я не хотел разочаровать вас… Не хотел, чтобы вы рычали друг на друга… Это всё… Из-за меня… Из-за этой омеги…       Его мир окончательно изменился всего несколько часов назад и теперь ощущался совсем иначе. Воздух перестал быть пустотой между вдохами, до предела насыщаясь запахами, такими родными но но звучащими совершенно по-новому: мускат Чана густеет тревогой, оставляя во рту ощутимую горечь; гвоздика Минхо по-прежнему обжигает рецепторы; специи Чанбина становятся плотнее, безошибочно выдав беспокойство; ладан Чонина расходится волнами, то смягчаясь, то вновь преобретая жжение; горький кофе Хёнджина оседает на языке долгим послевкусием; морская соль Джисона неприятно режет лёгкие; только миндаль Феликса неожиданно согревает спокойствием, не причиняя боли.       И под всеми этими ароматами – его стая. Семь человек, которых он знает лучше собственной жизни, которые кажутся сейчас одновременно самыми близкими и самыми далёкими во всей вселенной. Их взгляды ощущаются физически – ложатся на разгорячённые щёки, худые плечи, шею с меткой которая продолжает пульсировать. И от этого волчья омега беспокойно тянется к ним, требует приблизиться, позволить окружить себя и принять окончательно. Всё в Сынмине откликается на беспокойный зов с пугающей естественностью, а человеческая сторона лишь сильнее сжимается, заставляя подтянуть колени к груди и ещё глубже укутаться в одеяло. Феромоны намертво смешались с собственными, превратившись не в укрытие, как раньше, а в безмолвное доказательство того, кем на самом деле он является.       Феликс нервно поджимает губы и медленно подходит к кровати самым первым, боясь спугнуть их маленького щенка. Матрас мягко прогибается под весом, и омега не замечает, как оказывается ближе, невольно потянувшись к нему. Ладонь осторожно ложится на веснушчатую щёку, не пытаясь удержать или заставить поднять взгляд, а лишь робко напоминая, что тот не один.       Несколько долгих секунд гамма просто молчит, не отрывая взгляда от заплаканного лица. Губы медленно сжимаются в тонкую полосу, в носу неприятно щиплет, а в груди болезненно тянет от одного только осознания, что перед ними сидит их маленький, рыжий, до смерти напуганный щенок… Их омега…       — Я не разочаровался в тебе, ни на секунду, Минни. — Феликс тихо шепчет и нежно стирает подушечками больших пальцев слезы со щёк, пока сам шмыгает носом стараясь подавить собственные чувства. — Ты столько лет держал нас вместе… Вытаскивал каждого, когда становилось тяжело. Мирил после ссор. Смеялся тогда, когда самому хотелось плакать, а мы даже не замечали, насколько тяжело было тебе самому… — Голос предательски дрожит, а на губах появляется слабая улыбка, исчезая сразу. — Как не заметили и сейчас… Прости, просто ты так пахнешь, что нам тяжело контролировать себя…       Феликс уже не пытается сдерживать слёзы. Они без остановки скатываются по щекам, впитываясь в одеяло. И Сынмин наконец поднимает на него покрасневшие глаза, судорожно втягивая воздух. Миндаль становится куда насыщеннее, переплетаясь с горечью так тесно, что у каждого из стаи болезненно щемит сердце.       — Но этот приторный запах омеги… — Сынмин беззвучно выдыхает, всхлипывая от напряжения и непонимания, только сильнее сжимая кусочек одеяла. — Он мой… Я… Это неправильно… Всё так неправильно, Ликси-Хён… Я ведь должен был оказаться бетой. или хотя-бы…       — Нет. — Феликс не позволяет ему закончить, едва заметно качая головой. Пальцы на чужой щеке сжимаются чуть крепче, удерживая омегу, готового снова рассыпаться на части. — Это просто ты. Настоящий ты. Мы не разочарованы, Минни, правда. Никто из нас не разочарован. Просто сейчас мы увидели ту часть тебя, о существовании которой не знал даже ты сам.       Сынмин зажмуривается, стараясь хотя-бы так убежать от реальности, но слёзы всё равно прорываются сквозь плотно сомкнутые ресницы. Он торопливо стирает их тыльной стороной ладони, размазывая влагу по щекам, только вот дрожь по-прежнему никуда не исчезает.       — Я боюсь… — Признание даётся слишком тяжело, а каждое следующее слово царапает горло. — Боюсь, что теперь вы будете смотреть на меня и видеть только омегу… Мой запах… Моё тело… Это же так отвратительно…       Минхо сжимает челюсти, нервно шагает к кровати, и даже отсюда видно, какого усилия ему стоит сохранить над собой контроль: шея натягивается так сильно, что под кожей отчётливо проступают сухожилия; желваки ходят ходуном под скулами; ладони, стиснутые в кулаки, впиваются ногтями в ранки по новой. Каждый вдох даётся тяжело, гвоздика становится всё горячее, срываясь жжением. Волк снова рвётся вперёд, требует сократить расстояние, укрыть своими феромонами, убедиться, что его омега в безопасности, но альфа только медленно опускается на корточки, оказываясь с Сынмином на одном уровне. Молчит, просто ждёт, не заставляя поднять взгляд. И только когда тот сам, преодолевая тревогу, встречается с ним глазами, тихо выдыхает:       — Да… Нам очень тяжело. Мне очень тяжело. Инстинкты буквально выворачивают меня наизнанку из-за тебя. — Альфа ненадолго прикрывает глаза, собирая остатки самообладания. — Я сорвался, за что мне очень стыдно, но знаешь, кого я сейчас вижу перед собой? Я вижу того самого человека, который постоянно крадёт еду из моей тарелки, а потом смотрит так честно, что в итоге хочется извиняться уже мне. Вижу человека, который засыпает на первом попавшемся плече от усталости, а проснувшись, делает вид, будто ничего не произошло. Вижу человека, который прячется в ванной и тихо плачет, потому что искренне уверен, что его никто не услышит.       Рука медленно поднимается и замирает в нескольких сантиметрах от покрасневшего лица. Даже сейчас Минхо не решается коснуться, боясь причинить дискомфорт, но Феликс молча перехватывает его запястье и сам прижимает ладонь к щеке Сынмина, накрывая своей, тем самым дав больше уверенности и нежности одновременно.       — Сынмин… — Голос окончательно садится, грудную клетку стягивает болезненным спазмом, лишая возможности вдохнуть. — Не смотря на всё это, мы видим только тебя. Не омегу. Не вторичный пол. Нашего Сынмина. Того самого человека, которого любим уже много лет. И этого не изменит ни течка, ни запах, ни один чёртов инстинкт. Да, всё это слишком неожиданно… Омега в стае среди альф и гамм, и… Блять…       Минхо нервно смеётся не понимая уже что говорит, обречённо опускает голову, пытаясь одновременно удержать инстинкты и подобрать хоть что-то способное облегчить тревогу щенка. Чан всё это видит, ощущает, и поэтому спокойно садится по другую сторону кровати. Он не вмешивается сразу, позволяя словам альфы раствориться в тишине спальни и самом Сынмине. Устало проводит ладонью по лицу, негромко хмыкает себе под нос и безвыходно качает головой, не зная как теперь всё сделать так, чтобы было хорошо. Его тоже ощутимо потряхивает от феромона омеги, смешанного с тяжёлой горечью опасения, но…       — Ты ведь всё равно полезешь между кем-то из нас, если мы опять сцепимся, верно? Начнёшь ворчать, что мы ведём себя хуже детей, заставишь нас разговаривать, пока не помиримся, а потом ещё убедишься, что мы больше не злимся друг на друга. — Улыбка становится в разы теплее, как и взгляд направленный на смущённого парня. — Мы уже давно не представляем, как жить без тебя. Без щенка, который снова и снова собирает нас вместе, даже когда сам едва держится на ногах.       Хёнджин виновато прикусывает губу, злясь из-за собственной реакции, а Чонин теснее жмётся к Чанбину, который готов загрызть самого себя, потому что ему тяжелее остальных. Иронично. Альфа, чьи феромоны всегда успокаивали окружающих, продолжает выпускать их даже сейчас, отчаянно цепляясь за крупицы собственного самообладания.       — Просто теперь нам придётся чуть больше постараться. Ради тебя, Минни… — Крис осторожно накрывает ладонью дрожащие пальцы Сынмина и долго не отводит взгляд, будто пытаясь передать через него всё то спокойствие, которого сейчас так отчаянно не хватает им всем. — Да, нам будет тяжело контролировать собственные инстинкты из-за изменений твоего тела. Мы будем иногда ошибаться, не без этого. Но разбираться с этим станем вместе, как и всегда. Потому что именно для этого и существует стая.       Напряжение, сковывавшее тело омеги с самого пробуждения, понемногу, маленькими шагами, начинает отступать. Оно никуда не исчезает – собственное тело всё ещё ощущается чужим, волчонок продолжает отзываться на каждого из них, но впервые за этот день получается нормально вдохнуть, не чувствуя, как грудную клетку распирает паника. Сынмин осторожно разжимает онемевшие пальцы и нерешительно кладёт холодную ладонь поверх рук Феликса и Минхо, пока они переплетают пальцы.       Давление, пропитавшее комнату, медленно начинает рассеиваться. Чан остаётся рядом, не убирая крепкой руки. Минхо больше не закипает. Плечи Чанбина наконец опускаются, освобождаясь от тяжести. Хёнджин тихо выдыхает, будто только сейчас вспоминает, что всё это время не дышал. Даже ладан Чонина постепенно теряет горечь, становится мягче и спокойнее, хотя сам он всё ещё не решается подойти ближе. Только Джисон по прежнему остаётся неподвижным.       Гамма всё так же стоит у окна, вдавливая ладони в подоконник, пока кожа медленно краснеет. Дыхание срывается на короткие, рваные вдохи, а когти медленно скребут по дереву, оставляя тонкие светлые полосы. Плечи заметно дрожат, вся его фигура выглядит натянутой до предела.       — Посмотри на всех нас. — Чанбин звучит негромко, даже непривычно хрипло. — Посмотри, Минни. Мы ведь всё ещё здесь. Мы не ушли. Нам важен только лишь ты…       Сынмин слабо поджимает губы, позволяя уголкам дрогнуть в подобии улыбки, но она тут же гаснет. Лицо болезненно искажается, пальцы сильнее сжимают ладонь Чана, пока по низу живота прокатывается неприятный спазм. Мальчишка упрямо молчит, не позволяя ни единому звуку сорваться с губ, однако Минхо заметно хмурится, ощущая что что-то однозначно не так. Тонкая связь между ними натягивается, но он лишь крепче стискивает челюсти, решая пока не вмешиваться.       — Мы хотим быть рядом с тобой, Минни… — Хёнджин пристально смотрит на их омегу, пока сердце сжимается от нежности. — Позволь нам. Мы же твоя семья…

Морская соль окутывает резко, заполняя собой всё пространство.

      Колени подкашиваются сами собой. Удар о пол выходит тяжёлым, болезненно глухим, но Джисон даже не вздрагивает, не выставляет руки, и даже не пытается удержаться, просто позволяет телу безвольно упасть перед кроватью Сынмина. Звук эхом расходится по комнате, и вся стая одновременно оборачивается к нему, не понимая, что происходит.       Гамма поднимает голову далеко не сразу. Взгляд цепляется за омегу снизу вверх – растерянный, измученный, до боли беспомощный. Его трясёт так сильно, что дрожь проходит по всему телу, не позволяя сделать ни одного уверенного движения. Феромон становится густым, слишком невыносимым, заполняя собой каждый новый вдох стаи. Волк рвётся к своей омеге, требует немедленно оказаться рядом, закрыть собой, укутать собственным запахом… Человеческая часть же упрямо вцепляется в остатки самообладания, понимая, что одного неверного движения будет достаточно, чтобы испугать Сынмина. Эти две силы сталкиваются с такой яростью, что Джи уже перестаёт понимать, где заканчиваются инстинкты и начинается он сам.       — Джисони.? — Едва слышно зовёт Сынмин, обеспокоенный чужим состоянием намного больше, чем своим.       Судорожный спазм в горле не проходит даже после нескольких попыток сглотнуть. Глубокие вдохи оказываются такими же бесполезными, а пальцы всё сильнее сминают ткань спортивок, пока взгляд снова и снова возвращается к шее Сынмина.       — Это… — Голос надламывается уже на первом слове, Джисон морщится, будто даже говорить становится пыткой. — Метка… На твоей шее…       В комнате становится тихо и неловко. Хёнджин первым приходит в себя и некстати усмехается, пытаясь хоть немного сбросить напряжение.       — Ну… кажется, кто-то только что окончательно перестал притворяться шутом…       Несколько человек нервно выдыхают, но Джисон будто не слышит вообще ничего. Медленно, всё ещё не поднимаясь с колен, он подползает к кровати и осторожно забирается на неё. Ладони ложатся по обе стороны от ног омеги, а взгляд поднимается вверх. И тогда, не спрашивая разрешения – или, может, спрашивая только взглядом, в котором нет ни капли уверенности, только мольба – гамма садится прямиком на чужие бёдра, нависая сверху, но тут же сжимается, стараясь стать как можно менее навязчивым. Лоб мягко утыкается в плечо, дыхание на несколько секунд сбивается, а затем он осторожно утыкается лицом в уголок между шеей и ключицей, заставляя Сынмина вздрогнуть и просто перестать дышать.       Нос нежно скользит по коже у самой пахучей железы, вызывая мурашки по коже у обоих. Первый вдох оказывается таким глубоким, что грудную клетку болезненно сводит, а глаза закатываются под веки. Горький шоколад окутывает целиком, не оставляя места ни тревоге, ни панике, ни бесконечной борьбе с самим собой. Мысли, ещё мгновение назад метавшиеся одна за другой, постепенно затихают, и Джисон снова вдыхает запоминая этот запах, стараясь убедиться, что он действительно принадлежит их щенку, и это, чёрт возьми, правда.       Сынмин понемногу начинает расслабляться. Из груди вырывается дрожащий выдох, похожий скорее на всхлип облегчения, или даже удовлетворения. И только тогда гамма понимает, насколько отчаянно всё это время нуждался в одном-единственном подтверждении своих собсвенных фантазий несколько недель подряд.       Феромоны неизбежно бьют по нервной системе, мир вокруг перестаёт существовать вовсе. Йодистые ноты становятся насыщеннее, окончательно вытесняя сладость, позволяя терпкой горечи какао-бобов раскрыться в полную силу. Сознание мутнеет уже у всех.       Гамма снова шумно втягивает аромат, даже не замечая, насколько громко звучит. Плечи медленно опускаются, напряжение покидает тело, и кажется, что воздух ему больше не нужен – он дышит одним лишь омегой. Приглушённый стон тонет в шее, губы скользят по пульсирующим венам, а лёгкие требуют ещё и ещё, сколько бы ни успевали вобрать в себя. Клыки бесконтрольно выдвигаются наружу, он уже не пытается их сдержать. Он пьян. Обычно шумный, придурошный, безрассудный, готовый превратить в шутку что угодно, сейчас Джисон растворяется в этом запахе без остатка.

Запахе своего омеги.

Запахе своего щенка.

      — Минни… — Шепот почти беззвучный, опаляющий и без того горячую кожу. — Я не верю, что ты настоящий…       Голова продолжает кружиться. Он бессознательно скользит вдоль ключицы, снова и снова вдыхая запах, который всё сильнее затягивает его, стирая последние ориентиры. Руки осторожно, но крепко обвивают талию Сынмина, прижимая вплотную к груди. Сердце грохочет под рёбрами, пока сквозь собственный бешеный ритм не начинает проступать другой – такой же быстрый и взволнованный.       — Ты… — голос надламывается, растворяясь где-то между вдохом и выдохом. — Ты…       Во всё плавно вплетается родная обонянию гвоздика, совсем свежая – открытая, всё ещё пульсирующая метка. Джисон невольно замирает, задерживая дыхание на долгую секунду. Волк настороженно настопоряет уши прислушиваясь, а затем тревога начинает медленно отпускать. В этом феромоне нет чужака, угрозы, или соперничества. Только спокойное подтверждение того, что Сынмин окружён своими. Теми, кто скорее закроют его собой от всего мира, чем позволят случиться хоть чему-то плохому. И тому, кого стая любят одинаково сильно – одному из старших альф. Полуприкрытые, мутные от опьянения глаза медленно находят его. На губах появляется слабая улыбка, полная такого упования, что у стаи невольно сжимается душа.       Волк Минхо рычит – чужой нос у его метки, чужие руки на его омеге. Инстинкт болезненно дёргается вперёд, требуя вмешаться, но взгляд сам собой останавливается на Сынмине. На приоткрытых губах, расширенных зрачках, на том, как он не отстраняется, а, наоборот, льнёт к гамме. И Минхо понимает — Сынмин доверяет. Пусть сейчас выглядит растерянным и смущённым, но страха в нём нет, только сплошная неловкость. Со стороны эта сцена кажется до смешного милой. Поэтому человеческая часть перевешивает, и он одобрительно, едва заметно кивает.

Джисон не несёт угрозы.

Джисон точно такой же его щенок.

Джисон ищет спасения там же, где сейчас ищет и сам Сынмин.

      Гамма слишком довольно гудит, снова прячет лицо у изгиба шеи, изрядно обнюхивая метку. Нос мягко скользит вдоль ключицы, возвращается обратно, а губы невесомо касаются укуса, оставляя на нём едва ощутимый влажный след. Сынмин невольно вздрагивает, а его сердце бьётся так, что, кажется, вот-вот сломает рёбра и выпрыгнет прямиком в чужие ладони. Собственное тело откликается на близость вопреки разуму: шоколад и соль смешиваются воедино, от этого кружится голова, а внутри всё сжимается приятной дрожью, пропитывая меж бёдер постыдной смазкой. Омега чувствует, как она выделяется, и поэтому неловко становится только сильнее. Хорошо, что одеяло скрывает это от взглядов. Возможно, никто ничего и не замечает… кроме Джисона, который, кажется, безошибочно улавливает в запахе вкрапления возбуждения.       — Сони… — Едва слышно выдыхает, теряя имя от собсвенных ощущений.       Горький шоколад постепенно приобретает едва уловимую сладость. Сынмин его не боится, даже если сидит неподвижно и дышит через раз. Не отталкивает, не пытается увеличить расстояние, позволяя оставаться так близко… Губами гамма нащупывает сильное трепетание сердца, совсем как у самого себя, и вновь довольно гудит. Их взгляды встречаются, и в этот миг кажется, что прежде ему никогда не доводилось видеть щенка таким. Таким открытым… Без привычной улыбки или попытки спрятать собственные чувства. В глазах только бесконечное доверие.       — Можно.? — Вопрос звучит тихо, но смысл остаётся очень-очень громким. Взгляд не отрывается от веснушчатого лица, тревожно бегая туда-сюда, терпеливо ожидая ответа. — Можно пометить тебя, Минни?       Ему отвечают едва заметным покачиванием головы. Джисон не торопится, осторожно касается пальцем футболки, и настойчиво тянет вниз, оголяя острое плечо. Смотрит долго, словно запоминая этот момент навсегда, и улыбается уголком губ, не в силах поверить происходящему. Вдыхает глубоко, и лишь после этого медленно склоняется ближе, одаривая мягким поцелуем. Сначала клыки лишь слегка царапают кожу, на что омега замирает в ожидании, только сильнее вцепившись в чужую рубашку.

Зубы вонзаются в нежную кожу одним единственным усилием.

      Боль вспыхивает резко, ослепляющей волной прокатываясь по всему плечу. Сынмин невольно выгибается, голова откидывается назад, он сжимает ткань в кулаке до боли, пока из горла вырывается сдавленный скулёж, который не успевает удержать. Это не похоже на укус Минхо – тот был аккуратен и бережен, успокаивал, вселял уверенность. Джисон же вкладывает в этот жест всё, что не смог произнести словами: свой внутренний страх; свою преданность; облегчение; отчаянную потребность защитить…       Клыки уверенно входят в плоть до самого основания, и с каждым мгновением Сынмин чувствует, как в него вливаются чужие феромоны. По телу медленно разливается тепло. Оно рождается где-то глубоко под кожей, заполняет грудь, касается самого сердца, навечно связывая – между ними натягивается невидимая нить – прочная, сотканная из доверия, которое они только что безоговорочно разделили друг с другом. Сердце начинает колотиться быстрее. Остаётся лишь непривычное чувство, что рядом появился ещё один человек, чьё присутствие теперь навсегда будет жить внутри него.       Джисон ощущает это тоже. Ощущает, как слюна смешивается с кровью, как аромат шоколада становится частью его самого. Отзывчивая омега под клыками и собственный пульс, постепенно подстраивающийся под чужой, сливаются в единый ритм. Морская соль вздымается полупрозрачной волной, окутывает обоих, и он пьян – боже, как же сильно он пьян, – но по прежнему не теряет контроля. Напротив, гамма никогда прежде не чувствовал себя настолько цельным, как сейчас. Настолько нужным Сынмину… И когда наконец, с явной неохотой, отпускает его, то мягко проводит языком по ранке, помогая ей быстрее затянуться. Взгляд невольно цепляется за собственную метку рядом с меткой Минхо. Вместе. На губах сама собой расцветает счастливая улыбка.       Уголки глаз Сынмина наполнены влагой, но эти слёзы уже совсем другие – от переполненности, в которой он так отчаянно нуждался. Слишком много чувств обрушивается на него одновременно… Он чувствует обе нити сразу: Минхо – тянущуюся от шеи к сердцу, и Джисона – от плеча, встречающую её там же. Они переплетаются, словно корни, становятся единым целым. И это невозможно описать ни словами, ни одной из метафор, известных человечеству.       — Я всегда буду твоей опорой, Сынмин. — Джисон осторожно касается губами плеча, а затем утыкается носом в покрасневшее ушко. Шепчет едва слышно, дав клятву, которую должен услышать только один человек. — Что бы ни случилось… Каким бы невыносимым я ни был, я всё равно буду рядом. Ты всегда сможешь на меня положиться. В любых условиях. В любых ситуациях…       Гамма осторожно вплетает пальцы в рыжие волосы, мягко оглаживая их, едва слышно урчит и снова льнёт ближе, заключая смущённого щенка, неспособного вымолвить ни слова, в крепкие объятия. По комнате же прокатывается довольное гудение, ведь связь между членами стаи снова отзывается тем же тёплым эхом, что и после метки Минхо.       Небольшие ладони бережно обрамляют лицо Сынмина и осторожно тянут ближе. Пальцы едва заметно дрожат, но прикосновения остаются удивительно нежными. Губами он касается уголков глаз собирая солёную влагу, затем мягко прижимается к виску, мочке уха и замирает у плеча, где только что появилась его метка. Каждое прикосновение говорит не только о желании присвоить, но и о стремлении успокоить, защитить, и просто быть рядом… Джисон целует слишком нежно, и омега чувствует, как внутри всё тает, пачкая смазкой под собой всё бельё. Он сжимает одеяло в кулаках прячась за ним, потому что если кто-нибудь сейчас заглянет под – он просто сгорит от стыда.       — Ты мой. — Джисон снова крепко обнимает его, вновь и вновь повторяя слова, которые должны навсегда остаться в чужой памяти. — Ты наш. Наш дом. Наша семья. Наш маленький центр, вокруг которого держится абсолютно всё.       Впервые за этот день Сынмин позволяет себе просто поверить. Чужие феромоны пульсируют в его крови, но тело всё ещё не может успокоиться. Он встречается взглядом с Чаном, сидящим за спиной Джисона, и по его лицу невозможно прочесть ни единой эмоции, однако мускатный аромат выдаёт тревогу, которую старший альфа так старательно прячет.       И в этот момент Крис замечает, как омега, сам того не осознавая, едва уловимо тянется к нему всем своим естеством. От этого зрелища перехватывает дыхание, а блестящие глаза невольно задерживается на красивом лице, улавливая каждое микро изменение мимики. Между ними повисает короткий миг, в котором двоим хватает одного взгляда, чтобы понять друг друга без слов и жестов. Но этому пониманию не суждено прожить даже нескольких секунд.       Воздух разрывает низкий, сорвавшийся рык. Чанбин оказывается рядом с омегой одним стремительным движением, широким плечом оттесняя Джисона в сторону – без злости или желания причинить боль, просто ждать он больше не может совершенно никак. Терпеливость никогда не была чертой его характера, а последние минуты он упрямо удерживал зверя за горло, провожая каждое прикосновение к Сынмину лишь взглядом, и раз за разом убеждал себя, что выдержит ещё немного, что очередь обязательно дойдёт и до него… Но жажда постепенно выжигала остатки выдержки, ставляя лишь отчаянное желание наконец оказаться рядом.       Расширенные зрачки намертво впиваются в их щенка. И во взгляде альфы столько отчаянной одержимости, что вынести её практически невозможно, но ещё сильнее пугает ужас перед самим собой, собственными инстинктами и тем, что вырвется наружу, если сейчас окончательно потерять контроль. Он даже не пытается скрыть своё состояние, и именно это заставляет по спинам всей стаи пройти звенящему холодку: в его феромоне слишком легко прочитать, насколько сильно он хочет приблизиться к Сынмину и насколько отчаянно боится переступить черту, которую сам для себя и провёл.       Чан встревоженно вскакивает одновременно с Минхо. Джисон тут же разворачивается обратно, и по телу проходит дрожь, выдав хорошо знакомую реакцию на собственнические повадки альфы. Феликс впивается пальцами в напряжённые мышцы Чанбина, пытаясь удержать его и вернуть в реальность, но тот даже не чувствует хватки, продолжая смотреть только на омегу. Всё вокруг постепенно теряет значение, вся его вселенная сжимается до одного единственного человека, пока в поле зрения не остаётся ничего, кроме рыжих волос, дрожащих ресниц и растерянных глаз, впервые смотрящих прямо на него. И этот одурманивающий запах…       Альфа больше не выдерживает. Напряжение в теле достигает предела, каждый новый вдох, наполненный феромонами омеги, отзывается физической болью: горло сводит спазмом; грудная клетка тяжело вздымается; мышцы до предела натягиваются; по костям проходит мучительная ломота; желваки перекатываются под напряжённой челюстью; крылья носа едва заметно вздрагивают с каждым вдохом. Чанбин снова втягивает полупрозрачный воздух, не в силах остановиться, жадно улавливая всё более отчётливый сладковатый аромат.       Сдавленный рык вырывается сам собой, но вместо того, чтобы податься вперёд, к хрупкому телу, Чанбин замирает, буквально через силу заставляя себя остановиться. Ладонь медленно опускается на запястье омеги осторожно обхватывая его, пока пальцы нервозно дрожат. Хватка непроизвольно становится в разы крепче, но сразу ослабевает – Чанбин заставляет себя разжать пальцы, напоминая себе, насколько легко может причинить боль. Он просто держит Сынмина, не двигаясь с места, а затем свободной ладонью так же осторожно накрывает чужие пальцы и медленно направляет их к собственной груди, прижимая внутренней стороной к бешено колотящемуся сердцу. Он позволяет почувствовать каждый тяжёлый удар, не приближаясь и не требуя ничего взамен.       Чанбин поднимает щенячий взгляд, и у Сынмина тут же сбивается дыхание – там нет ни ожидаемой ярости, ни какой-либо угрозы. Перед ним сидит огромный альфа, которого биологический инстинкт рвёт на части, но даже сейчас человек не позволяет волку сделать ни единого движения без согласия омеги. Чанбин медленно склоняет голову и, оказавшись совсем рядом, осторожно втягивает запах у пахучей железы, щекоча дыханием кожу. По телу Сынмина прокатывается крупная дрожь, пальцы, лежащие на чужой груди, непроизвольно сминают футболку. Чанбин больше ничего не делает, хотя очень, очень сильно хочет, но лишь продолжает смотреть снизу вверх с такой открытой, невыносимой надеждой, что остатки недоверия начинают попросту рассыпаться. Не из-за силы альфы, не из-за густого запаха, даже не из-за инстинкта, а самой настоящей готовности терпеть собственную боль, лишь бы не причинить её щенку.

Как же это восхищает Сынмина.

      Течка, которую он всё это время с упрямством загонял в самый дальний угол сознания, вновь напоминает о себе тягучим спазмом. Метки на теле наливаются тяжёлым жжением, а запах специй становится ярче, заполняя лёгкие каждым вдохом, пока волчонок настойчиво требует укрепить связь со стаей именно сейчас. И дело уже не только в биологии. Взгляд снова возвращается к Чанбину, задерживаясь на напряжённых мышцах лица. Он ведь мог поступить совершенно иначе… Мог поддаться инстинкту. Мог воспользоваться тем, что сейчас между ними больше никого нет и никто не успел бы вмешаться – никто не смог бы остановить альфу, если бы тот действительно решил взять своё. И всё же он продолжает ждать, упрямо удерживая себя на месте, по-щенячьи преданно и терпеливо. Его ладонь по-прежнему бережно прижимает чужую к груди, напоминая своим теплом о том, что он рядом, несмотря на потемневший взгляд, который выдаёт голод и невыносимый страх пересечь грань дозволеного.       Сынмин долго молчит, пытаясь справиться с волнением, пока под ладонью бешено колотится сердце альфы. Он смотрит завороженно, ведь вовсе не боится, потому что рядом с Чанбином хорошо, тепло и спокойно. Да и он сейчас словно закован собственными запретами, удерживающими его, и вовсе заворожён омегой, который с каждой секундой всё заметнее тает перед ним.       — Ты тоже хочешь… Оставить на мне метку? — Вопрос звучит непривычно тихо и даже неуверенно, ведь он всё ещё сомневается, действительно ли этого хочет стая, и потому не решается сказать больше, оставляя Чанбину возможность самому выбрать ответ.       Да и вообще Сынмин сам не замечает, в какой момент эти слова срываются с искусанных губ. Они рождаются где-то между тревогой, сочувствием и тем странным притяжением, которое организм с каждой секундой настойчивее разливает под кожей, заставляя тянуться к тем, кого сердце выбрало уже давным давно.       Чанбин забывает, как дышать. Несколько долгих секунд даже не моргает, не в силах поверить тому, что только что услышал. Растерянность медленно проступает в потемневших глазах, сменяется неверием, а следом таким сокрушительным облегчением, что оно отражается в каждой черте лица. Кадык судорожно дёргается. Губы приоткрываются в безуспешной попытке ответить, но вместо слов вырывается только сиплый, дрожащий вдох.       — Очень… — Торопливо кивает несколько раз подряд, и в этом простом жесте столько поспешной радости, будто он боится, что стоит ему промедлить хотя бы секунду, и всё исчезнет.       — Можно, Чанбинни. — Усталая, немного смущённая улыбка раскрывается на губах Сынмина, но остаётся удивительно нежной в этот момент. Она окончательно выбивает почву из-под ног альфы, который вдруг выглядит беззащитным ребёнком перед ним.       — Правда.? — Шёпот дрожащий и потерянный, в нём едва угадывается прежний низкий голос. — Я правда могу? Мне действительно можно сделать тебя своим?       Вместо ответа Сынмин тянется свободной ладонью к щеке альфы. Подушечка большого пальца мягко скользит по тёплой коже, заставляя зрачки Чанбина полностью заполнить радужку, пока из груди вырывается тихое урчание. Он тут же подаётся навстречу прикосновению и ластится к ладони, чем вызывает умилительные смешки у стаи. Каким бы резким и местами грубым не казался альфа, по своей сути он весь состоит из сплошной нежности.       Сковывающая тревога отступает, уступая место безграничному облегчению, и он, всё же прикрывая глаза, потирается щекой в ответ, не скрывая, насколько ему нравится – тепло чужих пальцев, сладкий запах и простое ощущение разрешённой близости, наконец позволяющее расслабиться рядом с тем, кого он так долго хотел коснуться.       В комнате по-прежнему никто не произносит ни слова, нарушает тишину лишь продолжение довольного урчания и тихое, едва сдерживаемое хихиканье стаи. Чан наконец отпускает Минхо, понимая, что вмешиваться больше незачем. Джисон продолжает внимательно наблюдать за ними, и тревога во згляде постепенно сменяется пониманием – слишком хорошо узнаёт это состояние, потому что совсем недавно сам был именно таким – растерянным, доверчивым и совершенно беззащитным перед собственным счастьем.       Чанбин осторожно сжимает ладошку обеими руками, удерживая её так бережно, будто ему доверили самое хрупкое сокровище. Большой палец медленно скользит по венам, улавливая быстрый пульс, заставляя невольно улыбнуться – Сынмин действительно доверил ему себя. Он подносит чужую руку к лицу, прижимается к ней лбом и прикрывает глаза. Нос скользит по тёплой коже, пропитанной родным и в то же время ещё непривычным запахом, заставляя волка всё ещё ворочаться глубоко внутри, жадно тянуться к своей паре, но больше не метаться от боли, принимая этот выбор.       Лишь после этого губы осторожно накрывают тонкое запястье. Первый поцелуй выходит почти невесомым, за ним следует второй – чуть дольше, ведь Чанбин пытается запомнить тепло кожи и её мягкость. Собственное сердце бьётся так тяжело от ощущений, и каждый удар отдаётся в ушах, заглушая всё вокруг.       Только спустя несколько минут, наполненных осторожными поцелуями и тихими вдохами, острия клыков едва касаются кожи, не оставляя даже намёка на давление. Чанбин вновь останавливается, замирая у самой чувствительной части. Последняя граница всё ещё остаётся нетронутой. Но Сынмин не отстраняется, наоборот, его пальцы осторожно зарываются в тёмные кудри, мягко перебирают их, а затем чуть сильнее прижимают голову альфы к своей руке, безошибочно дав понять, как сильно ему хочется получить третью метку.       Укус выходит очень глубоким, но удивительно бережным – он не вонзает клыки сразу, сначала проводит языком по коже, слизывая выступивший пот, а затем медленно усиливает давление, позволяя омеге почувствовать, как боль вперемешку с феромонами растекается по венам будоражащими волнами, собираясь влагой на ресницах. Виноватый рык срывается в то же мгновение, а щенок судорожно втягивает воздух, ощущая, как густые специи заполняют всё тело тяжёлым, насыщенным ароматом, неожиданно принося облегчение.       Метка Чанбина ощущается совсем иначе. Это бесконечная осязаемая надёжность, к которой хочется шагнуть как можно ближе, а не отступить.       Покалывание расходится от запястья по всей руке, поднимается к плечу и оседает глубоко в сердце. Насыщенные специи больше не кажутся чужими – они впитываются в дыхание, смешиваясь с собственными феромонами Сынмина – горький шоколад становится глубже, приобретает бархатистую плотность растопленного какао, а поверх него раскрывается сухое тепло горькой пряности. Сладость уходит, уступая место древесной и бальзамической ноте, которая делает переплетённый аромат тёплым, объёмным и удивительно зрелым. Он остаётся в груди приятным, надёжным теплом, и мальчишка медленно выдыхает, впервые ощущая чужой запах уже не отдельно от собственного, а как его естественное продолжение.       Клыки наконец выходят из кровоточащей раны, но Чанбин не отстраняется сразу. Прижимается губами к свежему следу, словно пытается забрать обратно причинённую боль, мягко слизывая выступившую кровь. Дыхание по прежнему остаётся неровным, сбивается на коротких вдохах, а руки всё так же бережно удерживают тонкое запястье. Альфа прикрывает глаза, чувствуя под губами тепло кожи, и позволяет себе просто остаться рядом. Ему отчаянно хочется сохранить этот миг ещё хотя бы на несколько секунд.       Сынмин чувствует, как волчонок наконец затихает, довольно укутываясь рыжим хвостом, хотя сама течка после укусов, наоборот, становится сильнее. Новая волна жара проходит по телу, заставляя сердце ускориться и дыхание сбиться, тело болезненно отзывается на всплеск новых феромонов, но теперь эта настойчивая потребность больше не кажется пугающей. Она всё ещё давит изнутри, требует близости, заставляет кожу гореть и тянуться к стае, но поверх этого желания лежит странное спокойствие, принесённое метками и переплетением запахов.       Глаза омеги слезятся от накатившего желания. Он несколько раз глубоко вдыхает, пытаясь выровнять дыхание, а затем поднимает свободную руку и резко запускает пальцы в волосы Чанбина, с силой жимая тёмные пряди. Фиксирует ладонь на затылке и притягивает ближе, практически к самому лицу, горячо выдыхая в пухлые губы. Смазка выделяется всё настойчивее, но теперь Сынмин не отступает от горячего желания.       — Бинни… — Тихо шепчет, почти мурлычет и улыбается одним уголком губ. — Посмотри на меня…       Чанбин едва заметно вздрагивает и совсем несмело подаётся навстречу этой ласке, встречается с ним глазами, но почти сразу снова опускается к свежей метке.       — Прости… — Голос срывается на хриплый шёпот. Он виновато кусает щёку изнутри, понимая что перегнул с напором и силой укуса, ведь смотрится это очень болезненно. — Я… Я тоже хотел, чтобы ты пах мной. Я тоже хотел защищать тебя… Хотел, чтобы ты чувствовал меня рядом. Чтобы знал… Что я всегда буду с тобой, не смотря ни на что.       — Всё в порядке, я ведь не злюсь. — Сынмин медленно качает головой продолжая так же искренне улыбаться. Пальцы мягко оглаживают пухлую щёку, пока старший заворожённо глядит в чужие глаза. — Мы же теперь связаны навечно, и ты действительно рядом, как и хотел, прав…       Чанбин мгновенно впивается в губы напротив, не дав даже договорить. Их зубы бьются друг о друга от напора – слишком долго сдерживал желание. Правда, он тут же замедляется и мокро мажет по верхней губе, оставляя последнюю, мнимую возможность отстраниться. Только Сынмин даже не думает останавливаться, он размыкает губы и льнёт ближе, опаляя судорожным выдохом, который оседает на чужом лице мельчайшими мурашками. Альфа впивается пальцами в тонкую талию и целует уже углубже, проталкивая язык внутрь и дразняще скользит по нёбу лишь кончиком, крепче притягивая к себе. В груди тяжело бьётся сердце от нахлынувших чувствует, губы вязко скользят друг по другу, заставляя омегу тихо скулить, и непроизвольно сводить бёдра вместе. Ему так хорошо, что его тело начинает плыть в сильных руках, а запах приобретает горькую сладость которую даёт возбуждение.       Их поцелуй на мгновение размыкается вместе с рваными вдохами, пока Чанбин скользит взглядом по красным щекам, улыбается счастливо, и вновь тянется вперёд находя желанные губы. Он мягко скользит языком по нижней губе, и тут же отступает, наблюдая за реакцией. Сынмин тихо всхлипывает цепляясь пальцами за чужую футболку, возвращает парня к себе, не позволяя сомневаться в своём отчётливом желании продолжать.       Чанбин же специально не торопится и уже не напирает, ведёт достаточно медленно чтобы подразнить. Их языки влажно скользят друг по другу смешивая слюну со сладостью, оставляя на губах приторный привкус. Сынмин отвечает всё увереннее не смотря на смущение, раскрывает рот шире, тянется навстречу каждому движению и обвивает руками шею Чанбина, позволяя самому задавать ритм, который с каждым новым касанием становится всё настойчивее и настойчивее.       Ладонь на рыжем затылке удерживает омегу в реальности, не позволяя провалиться в пространство. Чанбин поочерёдно целует уголки губ, задерживаясь на каждом, чтобы следом прикусить нижнюю губу и втянуть её до мелкого покалывания, пока внутри развлекается с ней кончиком языка. Сынмин закатывает глаза под закрытыми веками и плавится, всё сильнее наваливаясь на сильное тело. Бёдра сводит дрожью от смазки, член дёргается от сильного возбуждения, а напряжение между ними становится обжигающим не только для них, но и для стаи – каждый вдох приносит шоколадный запах омежьей сладости, смешанный с терпким ароматом насыщенных специй.

Щенок совсем теряет связь с реальностью.

      Поцелуи с каждой секундой становятся всё резче, и в какой-то момент Сынмин сам скользит в чужой рот языком, но от неожиданной смелости и собственного смущения у него вырывается тихий стон, которому Чанбин не позволяет рассеяться – ловит его губами, буквально втягивает в себя, после чего снова углубляет поцелуй. Их языки мокро скользят друг по другу уже без прежней робости, а влажный звук тонет в общем шуме их прерывистого дыхания.       Вместо того чтобы воспользоваться слабостью омеги, Чанбин неохотно замедляется, пока между их губами тянется тонкая ниточка слюны и тут же обрывается. Он прижимается лбом к его лбу, дышит тяжело, позволяя прийти в себя.       — Всё хорошо? — Хриплость голоса будоражит нутро омеги, пуская мурашки по всей спине.       Сынмин не позволяет им долго находиться друг от друга, слепо тянется к альфе и нетерпеливо прижимается к уже порядком распухшим губам. Чанбин дрожаще выдыхает, не имея больше власти, целует слишком глубоко, куда настойчивее и сильнее предыдущего, заставляя мокрые касания губ вновь становиться жарче. Громкий рык от приятного спазма тут же тонет между ними, а пальцы сильнее впиваются в рёбра, удерживая, не дав возможности даже нормально вдохнуть.       Джисон рядом мягко рокочет, наблюдая за тем, как их большой альфа, чей инстинкт ещё недавно едва не разрывал его изнутри, теперь целует их омегу с невероятной осторожностью и в тоже время страстью. В этой бережности и ощущается настоящая сила. Гамма довольно выдыхает сквозь улыбку, узнав в этом сильном и грозном человеке их большого, немного нелепого волка, который наконец получает то, чего так отчаянно хотел.       — Ну же, Бинни, оставь хотя бы немного щенка и нам! — Крис тихо смеётся, с жадностью наблюдая за ними. Его тёмные радужки слишком откровенно задерживаются на довольном Чанбине. Похоже, ему самому очень хочется оказаться на месте младшего.       Чанбин урчит слишком громко и отстраняется от чужих губ лишь затем, чтобы рассмотреть совершенно потерянного Сынмина, который сейчас до безумия цепляет сердце каждого в стае. На рыжих висках выступает испарина, приоткрытые губы жадно ловят воздух, а футболка только сильнее открывает следы укусов на коже. И глаза… Взгляд затуманен, тяжёлые веки едва держатся, и от одного этого вида у каждого сбивается дыхание. Их щенок сейчас совершенно размяк от поцелуев, и никто попросту не способен отвести от него взгляд.       — Какой же Минни красивый… — Феликс тихо скулит и, ища опору, утыкается в плечо Хёнджина, крепко сжимая его предплечье. Затем поднимает на него взгляд и прикусывает нижнюю губу. — Хёнджин, правда же? Наш щенок особенно красив сейчас?       Гамма переводит пылкий взгляд с Сынмина на Феликса и сбито выдыхает, приподнимая пальцами его подбородок, после чего неожиданно мягко касается губ, всё ещё взбудораженный увиденным.       — Правда. Чанбинни сделал нашего омегу таким сладким…       Джисон продолжает довольно гудеть, протягивая руки к Сынмину, хотя и не решается нарушить чужую близость. В его взгляде столько нежности и любви, что улыбка невольно растягивается шире.       — Наш Сынминни… — Рассматривает красные щёки и влажные губы, к которым хочется прикоснуться. — Он правда стал таким особенно красивым… Хочется заполучить его теперь…       — Эй, только не забирай его так быстро. — Минхо наигранно дуется, обнимая гамму со спины и оставляет за ушком поцелуй, прямо там, где уже давно красуется шрам от старой метки. — Я тоже хочу к нему.       Чонин остаётся чуть в стороне, но его взгляд задерживается на омеге намного дольше остальных. В нём, как и всегда, смешиваются смущение и невероятная мягкость.       — Идеальный… — Мальчишка нервно сглатывает, сильнее сжимая подол толстовки, и никак не может успокоить колотящееся сердце, даже при учёте того, что он не прикасался к Сынмину, не вдыхал его запах с близкого расстояния и даже не целовал. — Наш омега…       Джисон медленно переводит на него взгляд и гаденько щурится. Минхо тоже замечает пылающие щёки младшего и улыбается весьма недобро. Они оба слишком хорошо знают Чонина, чтобы упустить такую возможность.       — Идеальный? — Протягивает Джисон, нарочно растягивая последнее слово. — Как интересно…       — Даже не начинай. — Чонин сразу понимает, к чему всё идёт, и бросает на гамму настороженный взгляд, нахмурив брови.       — Ну чего ты? — Джисон невинно хлопает ресницами, прижимаясь к Минхо спиной. — Я всего лишь хочу понять, что именно наш маленький альфа успел разглядеть в омеге, пока стоял и так ярко краснел.       — Я не краснел!       — Конечно же нет. — Спокойно соглашается Минхо, потираясь о пахучую железу гаммы. — И именно поэтому у тебя сейчас такие красные уши.       Чонин тут же прикрывает их ладонями, чем только вызывает у обоих ещё более довольные улыбки.       — Ну же, ты сам сказал! — Не отступает Джисон, с радостью продолжая дразнить. — И-де-аль-ный. Что именно идеального ты там увидел, а, Чонинни?       — Джисон…       — Говори-и-и.       — Не хочу…       — Не хочешь отвечать или не хочешь признаваться, на что именно засмотрелся? — Минхо подхватывает игривое настроение, довольно ухмыляясь младшему через плечо Джисона. — Или куда именно засмотрелся?       — Хёны, хватит… — Чонин сильнее натягивается, ощущая как сердце уходит в пятки.       — Нет-нет. Знаешь, мне особенно понравилось другое… — Джисон тихо фыркает, прикрывая улыбку ладонью. — «Наш омега». Ты это так сказал, что я чуть не растаял.       — Давай ещё раз. — Невозмутимо предлагает Минхо, облизывая губы, смотря на такого альфу. — Нам всем очень понравилось.       — Не буду.       — Ну пожа-а-алуйста… — Протягивает гамма с откровенно издевательской ласковостью. — Всего два слова, ну же «Наш омега».       Чонин весь сжимается и кажется меньше своей толстовки, а Джисон тихо смеётся, уже попросту не выдерживая.       — Посмотрите на него. Красный же весь.       — Я не…       — Чонинни… — Минхо мягко тянет его имя, едва сдерживая смех. — У тебя даже шея покраснела.       Чонин полностью закрывает лицо ладонями, окончательно сдаваясь этим наглым людям.       — Боже, какой же он милый… — Довольно урчит Джисон, понимая, как сильно хочет его затискать сейчас.       — Не милый, что ты, Джи. — Минхо тут же возражает с совершенно серьёзным выражением лица. — Он же альфа. Ему такие комплименты не нравятся. — Выдерживая короткую паузу, внимательно рассматривает уже во всю пылающего Чонина. — Просто почему-то этот альфа каждый раз становится невероятно робким, стоит ему посмотреть на что-то большее, чем открытые плечи.       — Минхо-Хён…       — Что? Мы же не говорим ничего неправдивого.       Чонин уже собирается возмутиться, но тихий всхлип нуждающегося Сынмина обрывает их смех. Крис мгновенно переводит взгляд на него, и улыбка тут же исчезает с лица. После того, как эти трое невольно усилили и без того густые феромоны, омега слишком остро на них реагирует: особенно сильно ощущается тёрпкость гвоздики Минхо, который заметно возбуждён из-за реакции младшего альфы. Чанбин тоже это чувсует и совсем тихо рычит на них, ведь те, кажется, совсем забылись… Пускай Сынмин теперь носит их метки, но ещё не привык к подобной откровенности стаи – для них обыденность проводить время вместе и подтрунивать друг над другом в весьма интимный момент, но сейчас… Чанбин хоть и недоволен, не хочет отстраняться от столь сладкого щенка в руках, но всё же уступает место своему вожаку, добровольно позволяя приблизиться.       — Тише, Минни… — Низко гудит Крис, осторожно садится за спиной омеги и притягивая его к груди одной рукой, заключая в своеобразные объятия, больше похожие на кокон. Второй же ловит запястье альфы, не позволяя ему отстраниться. Он нужен сейчас Сынмину очень сильно, особенно, когда они были только что настолько близки. — Помоги ему. Выпусти ещё немного успокаивающих феромонов.       Чанбин сразу понимает, чего от него хотят, и поспешно кивает. Его рычание стихает, и вместе с тяжёлым дыханием он выпускает тёплый запах специй, который постепенно смешивается с мускатным феромоном создав полупрозрачное облако вокруг них. Омега заметно расслабляется, разжимая напряжённые пальцы.       — Сынминни… — Феликс нервно дёргается к ним, но Хёнджин крепче приобнимает его за талию, не позволяя бездумно потянуться к щенку. — Он же придёт в себя, верно? Не опустится в пространство от перегрузки? Он же ещё не чувсует абсолютно всех, я не хочу, чтобы он забыл свой первый раз с нами…       — Всё хорошо Ликси. — Хёнджин тихо шепчет на ушко, успокаивающе оглаживая меж лопаток. — Альфы знают что делают.       Джисон виновато кусает щёку изнутри и внимательно следит за Сынмином, а Минхо наконец убирает с лица свою насмешливую ухмылку. Даже Чонин больше не прячется, хотя его щёки всё ещё пылают.       — Вот так щеночек, Бинни нам помогает, чувствуешь? — Низко гудит Крис на красное ушко, опуская ладонь ниже поглаживая живот Сынмина, который обмякает в его руках, всё ещё тяжело дыша от специй. — Вдыхай глубже… — Некоторое время он просто держит его, пока дыхание омеги постепенно не становится ровнее, а затем поднимает недовольный взгляд на Джисона и Минхо. — Ну что, насмеялись?       — Мы просто дурачились… — Джисон невинно отводит взгляд, крепче прижимаясь к альфе.       — Очень увлекательно, судя по тому, как Чонин отреагировал.       Минхо лишь хмыкает, благоразумно молчит, но его взгляд снова скользит по младшему альфе с головы до ног. Чан замечает этот огонёк в глазах и тоже переводит взгляд на Чонина, который заранее понимает, что ничего хорошего от этого внимания ждать не стоит.       — А ты не переживай, Чонинни. — Уголок губ Чана медленно поднимается, когда тот снова замечает пылающие щёки младшего. — Посмотрим, как они запоют, когда сами захотят тебя в такие же особенные дни, как сегодня.       — Чан-хён…       Джисон тут же прикрывает рот ладонью, чтобы не рассмеяться, Минхо довольно хмыкает, а Чонин окончательно понимает, что теперь уже вся стая решила над ним поиздеваться. И почему каждый раз им так это нравится?       На несколько секунд комнату заполняет приглушённое веселье, но Крис уже почти ничего не различает. Всё внимание возвращается к тяжело дышащему Сынмину, который всё крепче льнёт к нему, доверчиво отдавшись поддерживающим рукам, и постепенно затихает. Он правда пытался следить за голосами вокруг, цеплялся за отдельные слова стаи, а теперь только медленно моргает, не открывая глаз до конца. Рыжие пряди прилипают ко влажной коже, губы всё так же приоткрыты, грудь тяжело вздымается, а пальцы, ещё недавно цеплявшиеся за одежду, обессильно повисают вдоль тела, как у тряпичной куклы.       Чан тихо зовёт щенка по имени, но тот не отвечает, только слабо поворачивает голову на голос, будто пытается отыскать его сквозь густую пелену. Взгляд никак не фокусируется, веки тяжелеют ещё больше, дыхание становится всё более глубоким и неровным. Даже запах меняется – сладость течки вытесняет всё, пока феромоны не начинают звучать всё дальше и тише, чем собственные инстинкты.

Крис мгновенно понимает, куда всё движется.

Пространство.

      Альфа мог бы продолжить успокаивать омегу феромонами, дать организму время справиться с перегрузкой, но тот слишком быстро ускользает от них, теряя контакт с происходящим вокруг. Сейчас поможет только физический якорь – что-то достаточно ощутимое, чтобы удержать здесь, не позволив сознанию окончательно отступить под напором гормонов.       Осторожно обхватыв ладонью чужой затылок, старший крепко удерживает голову, и в ответ тот едва заметно вздрагивает, невольно поддавшись навстречу прикосновению. Взгляд опускается на тонкую шею: рядом темнеют свежие следы Минхо, чуть ниже проступает метка Джисона. Собственный феромон всё ещё не вплетён в этот круг, и решение приходит само собой, без борьбы с инстинктом или навязчивым желанием оставить свою метку. Старший альфа нужен омеге. Физически. Чтобы присутствие можно было ощутить даже сквозь мутнеющее сознание.       Сопротивления нет. Только тяжёлый вдох и вялое движение на встречу ладони, к которой тело тянется инстинктивно, находя в этом так необходимую сейчас заботу.       — Минни, посмотри на меня. — Веки в ответ дрогнули, но так и не поднялись. Поэтому пальцы глубже вплетаются в рыжие пряди, удерживая затылок, и чуть поворачивают влево.       На несколько секунд альфа замирает, сухо сглатывая. Мелкая дрожь проходит по телу от интимности момента, а затем он медленно склоняется к чистой стороне шеи. Сначала губы нежно касаются кожи, щекоча горячим дыханием, после чего он потирается пахучей железой, оставляя собственный запах на нём. Ладонь ещё крепче сжимает затылок, чётко фиксируя голову, чтобы в следующий миг зубы резко и уверенно вошли в кожу.

Четвёртая нить проходит через их тела, врезается в самые глубокие слои сознания, и крепко обвивает сердца.

      Глаза Сынмина невольно закатываются, уходя глубоко под веки, тело выгибается в резкой судороге – это больше, чем он способен выдержать. Острая боль мгновенно вырывает его из начинающегося забвения. Всё тело дрожит, пальцы судорожно сминают ткань на груди альфы, из горла вырывается сорванный стон, а дыхание сбивается на хриплые вдохи. Возвращение в собственное тело оказывается слишком резким: шея горит от укуса, сердце после вязкого погружения начинает биться тяжело и быстро, отдавшись толчками под рёбрами.

Боль остаётся острым центром ощущений, единственной точкой, за которую сознание цепляется, не позволяя снова провалиться в темноту.

      Теперь Крис физически ощущает собственную метку, а вместе с ней металлический привкус крови во рту. На мгновение внутри поднимается удовлетворённое рычание от самого факта завершённой связи, – волк узнаёт собственный запах на коже омеги, довольно виляя хвостом. Но почти сразу это чувство перекрывает облегчение. Сынмин вернулся. Сынмин снова реагирует, снова цепляется за него, и облегчение оказывается намного сильнее. Сильнее даже того удовольствия, которое приносит собственная метка на любимом щенке. Второй ладонью он крепче удерживает талию, пока его ядовитый мускат разливается в крови, пропитывая кожу и тело своим запахом, окончательно закрепляя принадлежность.       Феромоны стаи окружают омегу со всех сторон, а знакомые запахи возвращают ощущение безопасной зоны, в которой больше не нужно сопротивляться боли – можно просто позволить ей впитаться. Под закрытыми веками постепенно рассеивается темнота, вместе с ней возвращается способность различать происходящее вокруг: тепло тела, тяжесть рук, голоса и рокотание. Он больше не теряется в неприятных ощущениях и наконец снова чувствует границы тела, медленно разлепляя веки. Взгляд остаётся мутным и тяжёлым, но теперь лица перед собой можно разглядеть.       Чан проводит большим пальцем по его виску, стирая выступившие капли пота, и только после этого выпускает воздух, который всё это время бессознательно удерживал в лёгких от волнения.       Стая чувствует важность момента раньше, чем успевает осознать разумом. Полупрозрачный, доминантный феромон теперь окутывает всех, не подавляя, а собирая вокруг Сынмина вместе с запахами. Никто не двигается ближе, ведь каждый теперь знает, что необходимость вмешаться исчезла. Чан сделал именно то, что должен был сделать лидер, и теперь в общей тишине особенно ясно ощущается его присутствие. Это принимается молча, но в каждом остаётся одно и то же чувство – гордость.       — Вот так. Ты умница. — Крис довольно рокочет прямо в раскрасневшееся ушко и, склоняясь ниже, вылизывает образовавшуюся от клыков рану. Широкий язык болезненно и в тоже время приятно давит на припухшую кожу, а шероховатая поверхность цепляет капли крови снова и снова, пока она не прекращает выступать.       Чувствительная после укуса кожа отзывается на каждое движение крупной дрожью, от чего Сынмин шумно втягивает воздух, а старший довольно прикрывает глаза, сжимая его в объятих слишком крепко. Он чувствует как щенок наконец перестаёт сопротивляться своей вторичной особенности, откидывает голову на его плечо, намеренно подставляясь под приятные прикосновения.

В этом нет ни капли осознанного решения – только доверие, которое невозможно подделать, даже если очень захотеть.

      — Хён… — Едва слышно выдыхает, пока по телу прокатывается очередная приятная дрожь, а внизу живота возникает тянущее напряжение, требующее хотя бы одного прикосновения.       — Да. Я здесь, щеночек… — Вновь поднимаясь к ушку, дышит горячо и мягко прикусывает мочку, слегка тянет её на себя и тут же целует за ней, урча от удовольствия. — Я рядом с тобой.       Сынмин жмурится и непроизвольно тихо стонет, не сумев удержать звук внутри. Связки дрожат от напряжения, а по телу проходит мелкая дрожь, заставляя мышцы внизу живота напрячься ещё сильнее, выталкивая наружу ещё больше горячей смазки, пачкая бёдра и кровать. Приятно-тянущее ощущение становится сильнее, разливаются тяжестью по мышцам, заставляют таз непроизвольно податься вверх, чтобы хотя-бы немного потереться головкой о одеяло. Дыхание сбивается с каждым выдохом альфы на ухо, пока собственное сердцебиение ощущается пульсацией под кожей.       Чан мгновенно замирает. Ноздри заметно дёргается, когда он глубоко втягивает запах исходящий от омеги. Это всё ещё шоколад, но теперь в разы плотнее и насыщеннее, приобретающий сухую горечь какао-порошка. Мускат смешивается с ним в крови и меняется – пряность раскрывается ярче, появляется сухой древесный оттенок, ощущается лёгкая бальзамическая нота и приятная терпкость в конце. Вместе феромоны дают бархатный, пряно-горький, согревающий шлейф. Мускат убирает остаточную приторность какао, делаея аромат объёмнее, тяжелее и даже взрослее — как бы нелепо это не звучало.

Слишком вкусно.

Слишком интенсивно.

Слишком притягательно.

      Большая ладонь сжимает край одеяла, и оно рвыком оказывается на другой части кровати. Перед глазами открывается картина, от которой пересыхает в горле, а под языком скапливается слишком много слюны: по внутренним сторонам бёдер блестит естественная смазка, явно растёртая от постоянного ёрзанья; под задницей большое влажное пятно, а член, сочящийся предэякулятом болезненно прижимается к животу, пачкая футболку. Очень интимно и до дрожи красиво. Тело омеги возбуждено до предела, и запах, который издаёт смазка, заставляет феромон альфы непроизвольно взорваться, наполняя комнату невыносимой тяжестью возбуждения, а из его груди вырывается низкое, утробное рычание, действуя на течку ещё сильнее. Сынмин дрожит непроизвольно. Стоит открыть глаза, как он натыкается на застывшие, весьма голодные взгляды. Лицо мгновенно вспыхивает до самых кончиков ушей, окутывая неймоверным смущением. Несколько долгих секунд он просто смотрит на них, дышит тяжело, а затем схватившись за подол футболки, резко одёргивает её вниз. Он стыдливо прячет под ней бёдра, окончательно теряя способность выдерживать внимание.

Так много взглядов. Так многое внимания. И всё это только для него одного.

      — Не прячься, Минни. — Альфа кое-как выдавливает слова от вязкой слюны, и гладит по волосам, успокаивая. — Посмотри на них. Ну же, посмотри, в каком они восторге.       Сынмин смотрит лишь краем глаз, не осмеливаясь повернуться полностью. Но стая по-прежнему остаётся внимательной, полной той же нежности, которую он чувствует в прикосновениях альфы. Ему не нужно ничего скрывать от них. Они смотрят не на его «слабость» и не на то, насколько сильно течка выдаёт его состояние. Они смотрят на своего омегу, на того, кого приняли всем своим существом, – в их лицах действительно нет ничего, кроме восхищения.

Восхищения Сынмином, которого они видят таким впервые за многие годы их совместной жизни.

      Хёнджин сжимает майку в кулак до скрипа, смотрит откровенно, не скрывая явного обожания. Феликс как завороженный следит за неловким омегой, и в его взгляде столько нежности, что собственное смущение кажется совершенно неуместным. Джисон сладко гудит, любуясь тем, как тот мило прячется у груди их старшего альфы, пока сердечко выбивает непроизвольный ритм. Даже Минхо замирает, его челюсть напряжена, а взгляд завороженно скользит по хрупкому телу, отмечая каждую деталь, будто видит мальчишку заново.       — Больно… — Сынмин лишь сильнее натягивает футболку вниз, добавляя к пронзающему спазму новый дискомфорт, вызванный избытком доминирующих феромон. — Я не понимаю, что…       — Всё хорошо. — Низко гудит Крис, пока у самого пальцы едва не впиваются в его рёбра от переизбытка чувств. — Мы здесь, чтобы помочь тебе.       — Я… Я… — Омега тяжело сглатывает и всхлипывает, натягивая ткань ещё ниже. Слова застряют в горле от стыда.       — Позволь нам быть рядом, Минни. — Тихо шепчет и мягко ведёт носом за горячим ушком. — Твоё тело само говорит о том, что с ним происходит. Тебе не за что его стыдиться. Эта реакция прекрасна…       Стая действительно принимает каждую реакцию так же естественно, как принимают его самого.       — Ты наш омега, Минни. Тебе не нужно ничего скрывать от нас. — Гортанное урчание вибрирует в голосе, и, не сдержавшись, кончиком языка ведёт по ушной раковине, чем заставляет Сынмина залиться румянцем по новой. — Главное не бойся…       Первым к омеге тянется Чанбин, кладёт широкую ладонь на голень, желая почувствовать мягкость кожи. Сглатывает, ощущая дрожь и то, как нога инстинктивно дёргается чтобы поджаться, однако он не позволяет этого, только крепче удерживая, а следом оглаживает большим пальцем коленную чашечку, заставляя Сынмина тихо выдохнуть – всё ещё смущён, всё ещё не решается смотреть прямо, но уже и не пытается спрятаться, ведь касания очень и очень приятны.       — Ты такой очаровательно-напуганный, Сынминни. — Довольно урчит, наслаждаясь реакцией, пока волк внутри носится туда-сюда и нетерпеливо скребёт лапами, желая коснуться выше.       Крис же продолжает держать щенка у груди, не позволяя ему потерять и долю опоры. Ладони нагло скользят поверх футболки, ложатся на тёплый живот, пальцы медленно двигаются, задавая спокойный ритм. Дыхание Сынмина невольно начинает подстраиваться, а мышцы торса только больше напрягаются, заставляя поддаться прикосновениям вопреки мыслям.       С другой стороны появляется Джисон, воодушевлённо придвигается ближе, и нежно скользит пальцами по всей руке, крепко хватаясь за запястье. Склоняется, оставляя поцелуй на метке Чанбина, крепко сплетая пальцы вместе. Сынмин сжимает их в ответ, заставляя гамму вилять воображаемым хвостом от этой маленькой, но такой важной взаимности.       Феликс теперь тоже не может просто смотреть. Высвободившись из рук Хёнджина, он садится практически на колени Чанбина, и сжимает ладошку обеими руками с другой стороны, прижимается к ней щекой, довольно потираясь о кожу. Позади раздаётся тихое хихиканье альфы, и вся сцена действительно кажется невероятно милой, однако даже столь невинное прикосновение отзывается в теле омеги новой волной приятных ощущений.       От каждого нового прикосновения щенок вздрагивает всё сильнее, пока наконец не перестаёт ждать от них чего-то, чего нужно опасаться.       Хёнджин, будучи лишь наблюдателем, теперь тоже не остаётся в стороне. Оказавшись рядом с Феликсом, он осторожно кладёт ладонь на горячую щеку омеги, нежно оглаживая её. Большой палец скользит по подбородку, касается нижней губы мягко надавливая и, вынуждая поднять взгляд – в мутной глубине темнеет растерянность сравнима только с темнотой леса, в котором пока трудно различить дорогу. Но это так завораживает, что гамма сокращая расстояние, накрывает губы своими, увлекая в поцелуй, на который Сынмин с удовольствием отвечает. Кусая нижнюю губу, скользит языком внутрь, а член предательски дёргается, просачивая белую ткань так, что она становится прозрачной, неприятно прилипнув к розовой головке. Он выдыхает сбито, и тянется завороженно к чужим губам когда тот самодовольно отстраняется.       Крис же, пока омега отвлечён игривым гаммой, осторожно поддевает края футболки и тянет вверх, царапая кожу, поднимает её до груди, открыв самый прекрасный и обворожительный вид на все прелести возбуждённого тела.       Минхо, ещё недавно дразнивший Чонина, теперь хватает его за руку и заставляет переклониться через кровать. Укладывает его руку на колено Сынмина, прекрасно зная, что тот не решится прикоснуться сам. Собственные пальцы тоже смыкаются на коже, да так, что она белеет, а член омеги снова дёргается, заставляя двух альф слишком громко сглотнуть.

Интересно, дело в перевозбуждении или ему просто нравится боль?

      И что бы там нибыло, каждый жест, каждый взгляд стаи говорит то же самое, что их голоса – Сынмин не один, ему не нужно стыдиться собственного тела или реакции, пока все они рядом.       Несдержанное хныканье от всех этих прикосновений, запахов, феромонов и омега окончательно теряет остатки прежней сдержанности. Он уже не пытается спрятаться и не отворачивается, а, наоборот… Сам словно тянется к каждому прикосновению, цепляется пальцами за ближайшую ладонь, ищет источники запаха, и во влажном взгляде теперь читается беспомощная мольба, обращённая сразу ко всем.       Джисон замечает её первым, его дыхание сбивается, а пальцы дрожат, когда Сынмин сам тянется к нему. Но следующий шаг всё ещё не решается сделать без разрешения вожака. Взгляд поднимается к Крису который улыбается одними лишь глазами и некоторое время молчит – старается держаться дольше всех, да и полюбоваться таким нетерпеливым гаммой хочется дольше.       — Подготовишь Минни для меня?       Джисон замирает, не сразу понимая смысл услышанного. Его брови взлетают вверх, а сердце резко отдаётся гулом в ушах.        — Я..?       — Ты.       — Но… Но ты же главный, и ты альфа… Ты первым должен…       — Джисон. Подготовишь его?       Гамма переводит поплывший взгляд на омегу, который всё ещё тянется к нему, цепляясь за ладонь. Дрожь в руках становится сильнее, но он наконец кивает, пока до него действительно доходит смысл этой просьбы. На губах медленно расцветает улыбка, такая счастливая, что Чан лишь усмехается, а остальные одобрительно гудят. Джисон всё ещё не верит, что старший альфа действительно доверил ему эту роль, и ещё несколько секунд просто смотрит с широко раскрытыми глазами.       — Да, я глава стаи, но это не значит, что мне нужно брать всё первым. — Усмехаясь спокойно, кивает на свои же слова, пока омега в руках жалобно всхлипывает от нежных поглаживаний. — Особенно сейчас. Я слишком большой для него и прекрасно понимаю, насколько трудно будет остановиться, если сделаю что-то не так, и окончательно потеряю контроль. А ты умеешь чувствовать. Особенно Сынмина, куда лучше многих.       — Хорошо… — Кивает несколько раз подряд, уже без тени прежней заторможенности, а улыбка становится ещё заметнее. — Я растяну его.       Полностью забравшись на кровать, он осторожно приближается, но ждать чего-то не приходится, ведь Сынмин сам тянется к нему на встречу, цепляясь за ткань одежды, и сразу же прячет лицо у изгиба его шеи. Гамма буквально светится, ведь ему доверили самое ценное во всей стае. Бережно обхватив щенка под спину, притягивает ближе, ощущая плотно прижатый торс Чана позади. Тела плотно соприкасаются, и Сынмин тихо, жалобно хнычет, вызывая у всех приятный спазм внизу живота.       — Я здесь, Минни. Ты ведь этого так сильно хотел, правда? — Шепчет в спутанные волосы, прижимается губами к влажным прядям у виска, постепенно опускаясь к ушку, оставляя на нём влажный поцелуй. — Я с тобой.       Сынмин отвечает едва слышным мычанием и прячется под подбородком, окончательно перестав сопротивляться собственным инстинктам. Глубоко вдыхая, втягивает морской феромон, всё тщательнее обнюхивая пахучую железу, чем только сильнее вызывает выделение смазки, ведь это пахнет соблазнительно… Из-за запаха глаза закатываются под веки, а пальцы лениво перебирают ткань. Тем не менее, напряжённое тело постепенно расслабляется, ведь рядом родной и любимый человек.       — Какой же он нежный… — Феликс склоняется ближе к двум щенкам, не скрывая улыбки. Закусив нижнюю губу, осторожно вплетает пальцы в рыжие пряди, мягко перебирает их, приглаживая растрёпанные, а затем оставляет короткий поцелуй у виска альфы.       Джисон гладит омегу между лопаток, медленно проводит ладонью вдоль спины, чувствуя под пальцами каждое ребро. В этом движении столько осторожности, что Сынмин ещё плотнее прижимается к нему. Вторая рука намеренно прохожит по торсу Чана, слегка царапая кожу короткими ногтями, и тот отвечает тихим выдохом в другое ушко омеги, вызывая крупные мурашки. Крис наблюдает за ними, видит как осторожность гаммы постепенно сменяется уверенностью, как плечи расслабляются, как движения становятся свободнее, а на лице всё отчётливее проступает счастье.

Джисон действительно светится от возможности быть больше, чем просто рядом.

      Цепляясь пальцами за одежду, омега снова тянет его на себя, и Джисон повиновенно склоняется, касаясь губами виска, заодно мягко целует пальчики Феликса, которые всё ещё перебирают рыжие пряди, и глубоко вдыхает запахи троих сразу. Остальные постепенно затихают, оставляя им необходимое пространство, а Крис по-прежнему остаётся рядом – достаточно близко, чтобы любой момент вмешаться, но не настолько, чтобы лишить Джисона возможности самому стать для Сынмина опорой.       Джи перекладывает руки на талию Сынмина, поверх ладоней Чана, и нежно скользит кончиком носа по влажной шее, поднимается к щеке, и останавливается у самого уголка губ. Нервный выдох касается кожи, он замирает, а затем мажет языком по зацелованным губам, и вновь возвращается к шее, выцеловывая каждый сантиметр, особое внимание уделяя двум меткам старших альф. Сынмин дрожит под его прикосновениями, чем выдаёт каждую реакцию, а гамма на это тихо урчит, постепенно спускаясь поцелуями к ключице. Крис приподнимает футболку выше неё, помогая своему щенку, который скуляще выдыхает на слегка налившуюся грудь с откровенным восхищением. Его порядком вставший член ноет от этой красоты, и он не может не поделиться этим со своей стай.       — Она такая округлая… Скажите же, что её хочется всю искусать? — Довольно урчит облизывая губы, выпрямляется открыв доступ для обзора другим, а сам пальцами ведёт по очертаниям груди, намеренно цепляя ноготком сосок, на что мгновенно получает тихий стон, от чего сам же довольно щурится. — Вот значит как…       — Наш Минни, оказывается, такой чувствительный тут? — Хёнджин улыбается во все тридцать два, и опустившись рядом, сразу склоняется к груди. Размашисто ведёт языком по коже, и тут же прикусывает сосок, блаженно прикрывая глаза, не в силах удержаться от такого лакомства.       Сынмин же вздрагивает всем телом и судорожно втягивает воздух, а Джисон тихо смеётся, чувствуя, как омега ещё сильнее цепляется за него.       — Хёнджинни, ты заставляешь нашего Сынмина течь ещё сильнее. — Довольно рокочет Чанбин, наблюдая за реакцией щенка. Нагло скользит ладонью по внутренней части бедра вверх, набирает смазку около ягодицы на пальцы, и разводит их, наблюдая как образуется тонкая, прозрачная нить.       Одной рукой Сынмин хватается за плечо Джисона впиваясь пальцами, а другой – за волосы Хёнджина, пытаясь свести ноги от нахлынувшего смущения. Но гамма сидящий между ними только напористо разводит их в стороны, раскрывая перед стаей полностью. Щёки омеги пылают, но он уже не сопротивляется, только прячется у плеча, впитывая внимание каждого из них.       — Минни… — Феликс закусывает губу и чуть ли не утыкается носом в это интимное пространство, перекрывая весь обзор Чанбину. Во взгляде смешиваются нежность и плохо скрываемое восхищение от блеска. — Как много смазки…       Минхо сглатывает слишком громко, наблюдая за происходящим, и в ту же секунду накрывает возбуждённый пах сквозь штаны. Чанбин это замечает и хищно улыбается, придвигаясь ближе. Он резко дёргает альфу на себя, усаживая на кровать, и накрывает его ладонь своей, кончиками пальцев массируя чёткие очертания головки, на что получает одобрительный выдох. На губах остаётся слишком самодовольная ухмылка.       — Я никогда не думал, что смогу увидеть его таким… — Джисон закусывает губу и по собсвеннически, с сильным нажимом ведет от острых коленей вниз, оглаживает бархотную кожу. Заводит руки под колени и одним рывком дёргает на себя, заставляя чужое тело оказаться ниже, головой на животе Чана, тем самым открывая больший обзор на истекающий вход. — Таким открытым… Таким доверчивым… Таким нуждающимся в роли омеги…       Сынмин густо краснеет, но свести бёдра обратно не получается, – тёплые руки гаммы этого не позволяют, удерживая, ни в коем случае не разрешая спрятаться от собственного тела и реакции. Его член снова дёргается, головка ещё больше налитая кровью, просится к прикосновениям, и… Внезапная волна ощущений заставляет спину выгнуться, а из горла вырывается протяжный стон – Чан сжимают сочную грудь в ладони с одной стороны, а Хёнджин обхватив губами розовый сосок с другой, втягивая в рот с довольным гудением, принимаясь обсасывать как самый вкусный леденец, вызывая дрожь и новую волну тёрпкого шоколада.       — Сынминни… — Джисон тихо мурлычет, касаясь губами кончика веснушчатого носа, улавливая расфокусированный взгляд. — Я здесь. Я… Я позабочусь о тебе.       Омега издаёт тонкий, жалобный звук и впивается пальцами в ткань рубашки буквально требуя поцелуя, а не этих дурацких дразнилок. На подобное гамма только усмехается, намеренно отстраняясь на несколько сантиметров, окончательно устраиваясь между стройных ног.       Разочарованный выдох тут же глушится в требовательным, нетерпеливом поцелуе Криса, уверенно удерживающего свободной рукой за челюсть, поворачивая голову к себе. От неожиданности Сынмин замирает, но быстро тает под напором, послушно открывает рот и мокро сплетается языками, краснея кончиками ушей от влажного чавканья.       — Нашему щенку нравится поцелуй, или доминантность нашего альфы? — Джисон тихо смеётся наблюдая за реакцией, пока поджимает под себя ноги, рассматривая сочащийся смазкой член, и сжимающееся от возбуждения колечко мышц. — Или всё вместе?       В ответ слышится только тихое мычание. Сынмин окончательно теряется среди действий и любимых запахов, а Чан даже не думает отпускать, продолжая удерживать, целовать до звёзд в глазах и нехватки воздуха.       Руки Джисона заметно дрожат от волнения. Он сам удивляется этой реакции, ведь обычно уверенно чувствует себя рядом с Сынмином, но сейчас всё иначе – именно ему предстоит стать первым, кто поможет пройти через этот момент. Внимательный взгляд скользит по бледной коже, покрытой испариной, за этим жарким поцелуем… Сынмин красив. До невозможности красив, особенно сейчас, когда его природа раскрывается с такой беззащитной откровенностью.       — Ты весь горишь… — Джисон выдыхает достаточно громко, хотя сам горит не меньше, когда омега глушит очередной всхлип в поцелуе, судорожно сжимая в ладони край его рубашки. Возбуждение болезненно упирается в ткань шорт, он на мгновение прикрывает глаза, собираясь с духом, а затем снова смотрит. — Я сейчас буду по немногу растягивать тебя, слышишь? Чтобы потом было легче… Если станет неприятно или страшно, скажи мне сразу, хорошо? Мы не будем торопиться.       Чан отпускает порядком поплывшего щенка, который облизывает распухшие губы и поднимает взгляд на гамму, словно пытаясь понять, что будет дальше. Сынмин ему доверяет. Пусть это впервые и на практике он совершенно не представляет как это будет ощущаться, он верит – Джисон никогда не причинит боли. Он заторможенно кивает, взгляд стеклянный от того что продолжает творить Хёнджин своим языком, а разум, очевидно, медленно уплывают куда-то вглубь.       Крис тоже смотрит на Джисона и коротко кивает, молча передав ему свою уверенность. Усмехается, проводит ладонью по рыжим волосам – жест одновременно успокаивающий и подчёркивающий, что сейчас не ему следует брать ситуацию под контроль.       Сынмин остаётся перед ними совершенно беззащитным, растрёпанным, раскрасневшимся и смущённым собственным возбуждением. И Джисон снова задерживает дыхание, не сразу находя в себе силы отвести взгляд. Ему непривычно видеть щенка таким открытым перед всей стаей, и от этого хочется всё это оставить в памяти как можно дольше – им определённо нужно будет заснять омегу для домашнего просмотра.       — Смелее, Сони. — Альфа сжимает испачканный слюной сосочек, проворачивает его в пальцах, удерживает внимание на себе, пока на фоне раздаёт новый, дрожащий всхлип. — Он весь твой.       После этих слов гамма наконец позволяет себе действовать увереннее. Его ладони скользят по бёдрам Сынмина раздвигая их вновь, помогая устроиться удобнее. Одну ногу осторожно закидывает себе на плечо, прижимается щекой к внутренней части голеностопа, оставляет несколько мягких поцелуев и медленно опускается ниже, по голени, чувствуя под губами дрожь, а потом ещё ниже, исцеловывая острое колено. Ещё один короткий взгляд, и его пальцы оказываются у сфинктера, безбожно мокрого и сжимающегося. Джисон никуда не спешит, пока у самого пульс отдаётся в горле – большим пальцем размазывает смазку круговыми движениями, пока щенок то ли поддаётся ему, толи отталкивается назад – и следом вводит сразу два пальца по первую фалангу, тут же замирает, позволяя ему привыкнуть к новым ощущениям. Да, тело омеги без сомнений готово для секса, но перестраховаться, и конечно же подразнить Сынмина высшее дело.       — Вот… Смотри как хорошо он принимает твои пальцы. Тебе нравится, Сони? — Шепчет Крис, наблюдая как гамма кусает губы и плавно скользит внутрь до второй костяшки, пока тот ёрзает и тихо хнычет от совершенно необычных ощущений. — Наш маленький Минни так хорошо течёт помогая своему щеночку…       Гамма пытается совладать с волнением и внутренним волком, который скребётся изнутри, требуя немедленно вкусить омегу. Руки всё ещё слегка дрожат, но теперь в каждом поступательном движении появляется уверенность человека, которому доверили нечто бесценное.       Крис продолжает наблюдать, и в тёмном взгляде появляется насыщенное удовлетворение. Джисон больше не выглядит растерянным щенком, который боится сделать неверный шаг, он наконец понимает главное – ему не нужно торопиться, чтобы быть достаточно хорошим. Нужно просто слышать дыхание, замечать каждое вздрагивание и снова убеждаться, что омега сам тянется к нему.       Хёнджин наконец-то отрывается от обсасывания вкусного соска, облизывается, любуясь тем как сильно он набух. С любопытством переводит взгляд на Джисона, который уже раздвигает пальцы на подобии ножниц – стеночки по немногу растягиваются, поддаются напору, и он громко сглатывает, а потом выдыхает горячо, не в силах держаться.       — Дашь попробовать? — Смотрит совсем по щенячьи, на что гамма не может отказать, поэтому тут же вытаскивает мокрые пальцы, позволяя приблизится. Хёнджин перехватывает запястье, оставляет несколько мелких поцелуев на кисти, после чего довольно прикрывает глаза, и Джисон сразу же толкает их в открытый рот Хёнджина, который стонет, вылизывая меж пальцев всю сладость смазки.       Сынмин следит за ними, чувствуя, как жар поднимается от шеи к щекам. Сердце бьётся слишком сильно, ведь это одновременно смущает и завораживает. В происходящем над ним есть что-то настолько откровенное, что хочется спрятать взгляд, но отвести его он всё равно не может. Так пошло, но так красиво…       Лукавая улыбка встречается с его взглядом, чем застает врасплох. Хёнджин втягивает щёки, держит запястье гаммы крепче и с упоением вылизывает всё, даже то, что стекает по ладошке вниз. А потом сразу же впивается в губы омеги, заставив пискнуть от неожиданности. Он с трепетом делится шоколадным вкусом, проталкивает язык и сплетает их вместе, пока омега жалобно хнычет, неосознанно приподнимая таз – Джисон сгибает пальцы внутри, намеренно давит и растягивает ещё больше.       Пересилив смущение, Сынмин обхватывает ладошкой перевозбуждённый член, резко проводит вниз, выстанывая в рот Хёнджина. Он хочет довести себя до разрядки, но его резко и неожиданно бьют по руке. Колечко мышц непроизвольно сжимается на пальцах, а Джисон непонимающе смотрит на Минхо.       — Продолжай, не останавливайся. — Альфа усмехается, огладив руку Джисона, задерживаясь на том, как пальцы всё легче двигаются внутри. Непроизвольно сглатывая слюну, он оказывается коленями на полу, одной рукой упираясь в матрац. — Наш щенок не должен удовлетворять себя сам, верно?       Джисон постепенно понимает намёк, расплывается в довольной улыбке, и переводит взгляд на Сынмина. Перед ним открывается ещё более прекрасная картина – раскрасневшийся, доверчивый и поддатливый. Такого не увидишь в обыденности. Да и остальные тоже наблюдают за ними с таким же вниманием.                   По спине проходит волна жара.                   Как же, чёрт возьми, ему это нравится.       Минхо плотно обхватывает член задыхающегося в поцелуе Сынмина, несколько раз грубо проводит ладонью по всему стволу, наблюдая как густо сочится предэякулят – то, что так давно мечтал увидеть. Усмехаясь самому себе, он плотно окольцовывает губами головку, и кончиком языка дразняще вылизывает уретку. Сынмин непроизвольно дёргается вверх, судорожно втягивает воздух, пытаясь хоть немного прийти в себя, но получается лишь выдохнуть стон в чужой рот. Ему одновременно жарко и стыдно, сердце колотится под рёбрами, и он снова сжимает пальцы внутри себя. Его прошибает с каждой секундой, хочется свести бёдра, но этого не дают сделать ладони Минхо и Чанбина, что так жадно сжимают их с двух сторон.       — Минх-о-о-о, Хёндж-и-и-ин, щеночек же сейчас кончит из-за вас. Это же его первый раз, а вы так настойчиво играете с ним. — Феликс наигранно дует губки и хихикает, ощущая как его волк виляет хвостом в нетерпении тоже что-то сделать с омегой. — Мммм… Я тоже хочу.       Гамма нетерпеливо ёрзает у колен Чанбина, чмокает его в щеку от порыва чувствует, а потом скользит пальчиками от локтя Джисона к его ладони. Тот смотрит на Феликса, затем на Сынмина и широко улыбается. Сейчас особенно ясно, насколько сильно щенок нужен каждому из них.       — Ох… — Феликс смотрит заворожённо, сплетает ладони с гаммой чтобы добавить уже четыре пальца. Вместе они оказываются внутри, и блондин резко толкает их глубже, направля в своём, более рваном темпе. — Он такой узкий не смотря на течку…       Стая возбуждённо гудит, ощущая сплетённые феромоны всех, и особенно сладкий привкус на языке из-за омеги.       Хёнджин наконец-то отлипает от несчастных губ довольно любуясь своими гаммами, и тем, как их величайший Минхо опускается чуть больше середины члена, плотно втягивая щёки, и двигает головой рвано, заставив щенка ухватиться за его пряди плотно сжимая в кулаке. Гортанный стон отдаётся вибрацией по напряжённому члену, и Сынмин может только скулить, плотно зажмуриваясь, от всех этих ощущений. Футболка липнет к разгорячённой коже двух тел со спины, влажные прядями падают на лоб, дыхание тяжёлое, и он попросту не знает куда себя деть от всех этих ласк. Не знает толкнуться тазом вверх, или насадиться на изящные пальцы гамм, которые целуются над ним, активно сплетаясь языками.

Сынмин теряется в ощущениях.

Сынмин теряется в запахах.

Сынмин теряется в тепле множества тел вокруг.

И всё же ему хочется чувствовать их рядом, не отпуская никого.

      — Я… О Луна, я скоро… — Сынмин захлёбывается собственным дыханием, слишком сильно сжимая пальцы в волосах Минхо, прогибаясь в пояснице. — Минхо-Хён…       Он судорожно пытается убрать голову альфы, но тот лишь морщится от боли, надрачивая рукой у основания, уверенно удерживая внимание – сглатывает вязкую смазку с собсвенной слюной, щекочет языком венки, и глубоко вдохнув, заглатывает по гланды, стараясь сразу же расслабить горло, предвкушая скорую разрядку.       Сынмин зажмуривается, дрожит всем телом и уже не понимает, куда деть руки. Щёки горят алым, дыхание срывается на всхлипы, а сердце колотится настолько сильно, что каждый удар отдаётся в висках.       — Ну же, щеночек, смотри как твой альфа умело берёт в рот. — Хёнджин мурлычет прямо в ушко, принуждая Сынмина открыть глаза, а потом гудит громче, обращаясь уже к Минхо, заставляя его уши мгновенно вспыхнуть. — Наши альфы хорошо его обучили. Чану нравится когда Минхо сосёт головку и стимулирует яички, а Бинни самому нравится трахать горло Минхо.       Сынмин смотрит на Минхо сквозь влажные ресницы и окончательно теряется. Чужие движения остаются такими же уверенными, и эта уверенность почему-то действует сильнее любых возможных слов. Пальцы сильнее цепляется за волосы, уже не пытаясь оттолкнуть. Он только пытается спрятать лицо, вызывая у Феликса улыбку. Хёнджин тихо смеётся, замечая его реакцию. Вокруг поднимается довольный гул. Каждый голос, каждый родной запах и каждое прикосновение накладываются друг на друга, окончательно перегружая омегу. Он дрожит, сбивчиво дышит и зажмуривает глаза, позволяя стае окружать себя, пока гаммы активно стимулируют сфинктер вместе. И Сынмин уже не различает, где заканчивается собственное ощущение и начинается их общее присутствие. Ему остаётся только довериться.       Чан сухо сглатывает сжимая тонкую талию до посинения кожи, и омега, ведомый картинками перед глазами напрягается как струна. Дыхание обрывается на полувдохе, а затем его тело выгибается и содрогается в крупной судороге, не в силах сдержать сорвавшийся с губ громкий стон. Несколько мгновений он только дрожит, переживая накатившую волну удовольствия, и медленно обмякает в чужих руках, пока под веками расплываютя созвездия.       У изножья кровати Чонин почти что всхлипывает не в силах ни отойти, ни подойти. Перед ним Сынмин – растрёпанный, мокрый, совершенно потерявший связь с реальностью и привычной сдержанностью, но от этого кажущийся ему ещё великолепнее.

Сынмин прекрасен. Сынмин идеален.

Его Сынмин похож на божество.

      Движения рукой ускоряются, пальцы зажимают головку чтобы не кончить, и он думает, как бы красиво его семя смотрелось с этими веснушками… Альфа вздыхает, понимая, что может это сделать, но в тоже время ему так неловко, что он только закусывает губу, рассматривая возбуждённую стаю, готовую помочь друг другу и особенно их омеге. Омеге, который доверил им себя. В их стае нет необходимости скрываться или притворяться. Вокруг люди, которые знают все слабости и всё равно смотрят с нежностью.       Чонин тихо выдыхает, осторожно придвигается ближе, наконец позволяя себе просто быть частью этого развратного круга.       Минхо проглатывает не всё, семени оказывается неожиданно много, и он выскальзывает тяжело дыша, пока с уголка рта стекает белёсая жидкость. Феликс недобро улыбается, и не долго думая притягивает альфу к себе, пачкая смазкой его щеку. Длинным языком слизывает сперму от подбородка, и сразу же проталкивается в рот, чтобы вылизать и вобрать в себя немного их щенка. Минхо, конечно же, с рыком и напористостью отвечает на поцелуй, пока Сынмин под ними такой разнеженный после оргазма вновь возбуждается от поплывшей картинки. Оказывается, Феликс идеально смотрится с Минхо. К ним неожиданно хочется присоединиться, утянув в тройной поцелуй.       — О-о-о, Сынминни, тебе нравится такое, да? — Хёнджин тихо смеётся, склоняется ближе, рассматривая как чужой член вновь поднимается. Переводит взгляд то на Джисона, то на Чана, будто предлагая им самим оценить реакцию. — Оказывается волчонок нашей омеги ненасытный.       Сынмин тут же краснеет ещё сильнее, стараясь спрятать лицо, но уже поздно. Джисон хихикает, а Чан лишь довольно гудит оглаживая худые бока. Омега закрывает глаза, пытаясь спрятать смущение, однако предательская улыбка всё равно появляется в уголках губ. Ему стыдно за собственную реакцию, но ещё сильнее хочется перестать её стесняться.       — Брось, это просто течка. Ему как раз таки для этого необходимы мы. — Джисон размазывает смазку разными узорами по всё ещё подрагивающим бёдрам, и наконец смотрит в глаза их старшему альфе. — Ликси помог, и думаю, Сынмин уже в состоянии принять тво…       — Теперь возьми его. — Чан усмехается, видя как Джисон бледнеет за секунду, а следом в глазах мгновенно что-то загорается. — Ну же, не заставляй его ждать долго. Ты же хороший щеночек, верно?       Джисон судорожно выдыхает и устраивается удобнее на кровати, чувствуя, как сердце тяжело бьётся в горле. Волнение накатывает с такой силой, что на мгновение он забывает, как дышать. Феликс, устроившийся на коленях Минхо, внимательно наблюдает за ними, Хёнджин же прижимается спиной к Чанбину. Все освобождают им место, и занимают зрительские, хотя очень хотят оказаться на месте гаммы.       Пальцы дрожат, когда он приспускает собственные шорты, освобождая натянутое до предела возбуждение, а Сынмин смотрит то на лицо, то на член, громко сглатывая. Его губы приоткрыты, и он тянется к гамме всем своим естеством. Это видно. Это чувствуется. И Джисон несдержанно выталкивает свой феромон от которого саднит в горле, но омега втягивает его в самую глубь души, пока волчонок воет, жадно принимая всё.       Джисон плавно разводит колени в стороны и нависает сверху. Он действует медленно. Берёт член в руку, и только легонько проводит головкой по истекающему входу, смешивая свой стон со стоном Сынмина. Смазки смешиваются от обилия, и приставляя головку, проталкивает только её внутрь, закусывая до боли губу, пока омега вздрагивает и запрокидывает голову на плечо Чана, руками цепляясь за простыни. Джисон мгновенно замирает и задерживает дыхание – горячие стенки, невыносимо давящие с каждым сантиметром в глубь.       Несколько секунд они просто остаются вот так. Джисон почти не дышит, слишком остро ощущая собственное волнение, а Сынмин наоборот, постепенно расслабляется под нежными руками. Напряжение понемногу уходит, дыхание становится ровнее, и омега сам тянется к гамме, показывая, что не хочет, чтобы тот отстранялся.       Только тогда Джисон позволяет себе выдохнуть. Он склоняется ближе, касается губами виска и проводит ладонью по его бедру, стараясь передать прикосновением всё, чего не может сказать вслух. И впервые за всё время перестаёт думать о том, что делает правильно или неправильно. Он просто слушает дыхание Сынмина и чувствует его своим сердцем.       — Вот так… — Крис касается губами влажного виска омеги, легонько прикусывает мочку ушка, ладонями оглаживает бока возвращая ощущение спокойствия. — Ты такой молодец, так хорошо принимаешь нашего Сони. Не сжимайся… Расслабься ещё больше. Он доставит тебе только удовольствие.       Джисон активно кивает, не в силах вымолвить ни слова. Он старается проталкиваться предельно осторожно, как можно более нежно, рассматривая этот плоский животик, который сейчас напряжён ещё сильнее – рёбра проступают сквозь кожу при каждом томном вдохе, а столь притягательная грудь вздымается от переизбытка чувств.       — Посмотри на него, Минни. Видишь, как он счастлив? — Крис улыбается и взгляд цепляется за порозовевшие щёки гаммы, за его напряжённую шею, и выступившую на лбу испарину. — А ты счастлив чувствовать Минни? Он доверяет тебе всем телом. И сейчас весь только для тебя одного.       Сынмин тяжело дышит, тело постепенно перестаёт сопротивляться напряжению. Он уже не пытается спрятаться, а наоборот, тянется ближе, позволяя увидеть свою уязвимость. И от этого Джисону становится ещё труднее сохранять самообладание. Он смотрит на омегу, на его раскрасневшиеся щёки, влажные волосы, сбившееся дыхание и понимает только одно – ему доверили человека, который сейчас особенно беззащитен.       — Смелее, не сдерживайся. — Крис улыбается, наблюдая как Джисон останавливается на половине, не решаясь толкнуться в самую глубь, хотя пульсирующая вена на шее выдаёт, насколько сильно ему хочется продолжить. — Он хоть и хрупкий, но сильный, как и всегда. Это же наш Сынмин. И я уверен, он хочет свою гамму всей душой.       Джисон верит альфе, и резко толкается до самого основания, заставляя Сынмина мгновенно сжаться внутри. В уголках глазах выступают слёзы, сердце колотится так сильно, что каждый удар отдаётся в груди, а щёки мгновенно заливает пунцовая краска, стоит осознать, что происходит на яву. Это мешает расслабиться. Он смущён, до невозможности смущён, тому, что происходит, даже не смотря на то что зрители – его любимая стая. Поэтому Крис мягко касается подбородка, поворачивая лицом к себе, помогая удержать взгляд.       — Ты уже принимаешь его так красиво, наш щенок полностью в тебе. — Шепчет, проводит большим пальцем по нижней губе, нежно целуя в щёку. Второй рукой оглаживает животик, где примерно должна заканчиваться длинна гаммы. — Будь послушным, позволь доставить тебе удовольствие, м?       Сынмин всё ещё красный до кончиков ушей послушно расслабляется. Первый толчок заставляет его тихо всхлипнуть, и в этом звуке больше удивления, чем страха – непривычные ощущения проходят по телу горячей волной, заставляя его закрыть глаза и сильнее прижаться к Чану.       — Вот так. — Крис повторяет ещё тише, оставляя успокаивающий поцелуй у лба. — Ты такой замечательный…       Джисон наклоняется вперёд вместе с рваным толчком бёдрами, и тут же впиваясь в губы альфы с неймоверной благодарностью. Крепко сжимает тазобедренные кости пальцами, чтобы удержать Сынмина на месте, продолжаяя мокро сминать столь пухлые губы, особенно когда Крис так жадно отвечают.       Сынмин смотрит на это и тихо всхлипывает, ведь это уже вторая парочка что целуется над ним. И это ему однозначно нравится. Так же сильно нравится, как и ощущать заполненность в себе.       Джисон снова сосредотачивается на тёмных радужках омеги. Входит достаточно плавно, сдерживая своего волка в узде, ощущая, как постепенно стеночки вокруг поддаются, идеально принимая его член. И с кадждым таким разом толчки становятся резче, чуть грубее, пот стекает по вискам и капает на округлую грудь. Клыки проступают сами собой, когда он склоняется к шее Сынмина и чувствует запах собственной метки, а затем размашисто ведёт по ней языком, с довольным, собственническим гудением. Перекидывает вторую ножку на своё плечо и засаживает так глубоко, что Сынмин слишком громко вскрикивает от резкой, будоражащей волны по телу.       — Всё хорошо, Минни… — Феликс закусывает губу, находит ладонь Сынмина и крепко переплетая с ним пальцы. По спине пробегает дрожь от нового стона, а на лице появляется довольная улыбка. — Сони так глубоко, что похоже, нашёл твою самую чувствительную точку.       Джисон же рычит уже несдержанно, его волк окутывает сознание царапая нежную кожу под пальцами. Зрачки окончательно заполняют всю радужку, когда омега инстинктивно поднимает бёдра в поиске этого ощущения, требуя ещё больше, и зажмуриваясь опирается на грудь Чана.       — О луна, какой же он прекрасный… — Шепчет гамма двигая тазом резче, и каждый раз улыбается на судородные сжатия, когда головка чётко проезжает по простате. Джисон буквально млеет от того, как тот тянется к нему свободной рукой. — Щеночек хочет поцелуй или кончить?       Ответом становятся сбившееся дыхание и влажные глаза.       Сынмин едва успевает сделать вдох, всхлипывает и смотрит сквозь выступившие на ресницах слёзы. Одной рукой продолжает цепляться за ладонь Феликса, находя в этом опору, а второй наконец впивается в плечо Джисона и притягивает его ближе. Гамма послушно склоняется к нему, накрывает губы мокрым поцелуем, забирая стоны, и в контраст нежности, ускоряет движения до максимума.       Крис не может оторвать взгляд. В тёмных глазах отражается искренняя нежность к этим двоим и тихая любовь ко всей стае, собравшейся вокруг. Он видит, насколько сильно изменился Сынмин: ещё недавно он пытался спрятаться от чужих глаз, а теперь доверяет настолько, что больше не боится показать свою уязвимость.       С каждым новым толчком Сынмин всё сильнее и сильнее теряет контроль над собственным телом. Он безудержно выгибается, цепляется за всё что попадётся под ладони, выстанывает в губы.       Постепенно весь остальной мир исчезает из их внимания. Остаются только разгорячённые тела, смешанные феромоны секса, и одно сбившееся дыхание на двоих. Сынмин скулит громко, когда Джисон наконец находит тот самый ритм, который заставляет мир сужаться до единственной точки. Всё вокруг плывёт, а волны пред-оргазма патокой разносятся по телам. Их трясёт, сознание уплывает глубоко в инстинкты, соединяя двух волков, пока связь натягивается и звенит. Но в следующие секунды Джисон толкается последний раз, кончая глубоко внутрь омеги, ощущая как узел тут же начинает набухать, чем давит на простату – Сынмина выгибает дугой так сильно, что Крису приходится его держать, пока он содрогается весь изливаясь на живот.       Сцепка накрывает их как в замедленной съёмке. Гамма внутри, его узел расширяется, а тело омеги отвечает молниеносно – мышцы сжимаются вокруг волна за волной. Джисон резко втягивает воздух и сдавленно рычит, потому что теперь любое, даже маленькое движение напоминает о невозможности разорвать контакт. Он не может выйти. Не может отстраниться. Только чувствовать, как эти сокращения прокатываются по всей его нервной системе, выбивая воздух из лёгких.       Он крепко сгребает хрупкое тело в объятиях, прижимая к груди, а Сынмин вздрагивает и тихо стонет от очередного непроизвольного сокращения. Они оказываются связаны на уровне мышц, дыхания и запаха. Джисон утыкается носом в пахучую железу на шее и вдыхает как можно глубже этот шоколад, смешанный с морской солью.       — Я люблю тебя… — Голос срывается на хриплый шёпот. — Я так сильно люблю тебя, Сынминни… — Дышит тяжело, специально двинув бёдрами чтобы услышать чувствительный стон, и принимается выцеловывает всю шею мелкими поцелуями, кончиком языка слизывая капли пота, постепенно успокаивая собственное сердцебиение. От счастья в груди становится тесно, и он довольно рокочет в самое ушко. — Мой омега… Самый желанный омега на свете. Я так рад, что я твой первый…       А Сынмин может только хныкать и вздрагивать, от того как узел растягивается всё больше. Слова доходят до поплывшего мозга не сразу – дыхание всё ещё сбито, тело продолжает дрожать, а голова прекрасно-тяжёлая от пережитых ощущений. Но эти слова о любви… Он крепко обнимает гамму за плечи, не в силах вымолвить ни слова. Ему нужно время прийти в себя. А та боль, которую он испытывал в груди на протяжении долгих месяцев совсем угасает, уступая место насыщенным феромонам и приятно-давящего ощущения заполненности внутри.

Признание зачастую шутливого Джисона, ещё долго будет звучать в груди.

      — Щенок, тебе хорошо когда внутри тебя узел твоего гаммы? — Чанбин присаживается рядом и поглаживает его по коленке, пока Джисон выпрямляется дав весь обзор, и действительно словно светится, смотря как хорошо мышцы сжимают член у основания. Чанбин тоже бросает туда взгляд и довольно усмехается, проглатывая слюну. — Ох, кажется, ты не хочешь его отпускать?       — Бинни, не издевайся над ним. Минни и так сейчас максимально чувствителен. — Хёнджин гудит у плеча Чанбина, и тянется к испачканному животику омеги, размазывая сперму пальцами, котрые тут же подносит к губам альфы, явно довольный своей выходкой.       — Ты всё тянешь в рот, а? — Чанбин выгибает бровь, но всё же поддаётся провокации. Послушно открывает рот и лижет подушечку указательного, блаженно прикрывая глаза.       — Что-то ты не жалуешься, когда я вылизываю Феликса после тебя. — Фырчит и тут же чмокает альфу в надутые губы. Вновь смотрит как гамма что-то тихо шепчет омеге, а тот наконец улыбается устало но совершенно искренне, пока бёдра содрогаются каждые несколько минут. — Узел Джисона обычно держится около получаса. То, что нужно для первого раза. Чан, оставишь их вдвоём или продолжить там валяться? Я ведь чувствую, что ты кончил.       И именно смех Хёнджина заставляет кончики ушей старшего вспыхнуть. Он действительно кончил в штаны, даже ни разу не прикоснувшись к себе. Просто... Когда на тебе два любимых человека, которые трахаются так чувственно, совершенно не скрывая своих эмоций в громких стонах, то подобное уже не кажется таким уж и позорным… Особенно когда после всего происходящего остаётся только смущение, жар на щеках и совершенно довольная ухмылка Хёнджина.                     

***

                           Джисон крепко обнимает Сынмина, закинув его ногу поверх своего бедра, и медленно оглаживает ладонью меж лопаток. Омега почти полностью проваливается в сон, тяжело дышит ему в шею и лишь изредка тихо постанывает, когда тело напоминает о сильной физической связи между ними. Вблизи веснушчатое лицо кажется ещё красивее: расслабленное после долгого напряжения, со всё ещё красными щеками, влажными прядями и сексуально-воспалёнными метками на коже. Джисон очень долго любуется этой красотой, а потом оставляет мягкие россыпи поцелуев на лбу, у виска, по щекам, у уголка губ… Сынмин сонно жмётся к теплу, устраивается удобнее на груди и совсем тихонько гудит.       — Ты так вкусно пахнешь… — Джисон шепчет в рыжию макушку поправляя одеяло у плеча, устало прикрывает глаза, но улыбка всё равно остаётся на губах. — Прости, что я тогда так говорил о том, что ты вдруг станешь омегой. Я просто… Совсем не мог представить тебя таким. Но тебе идёт, Минни. Правда очень идёт. Ты такое солнце…       Последние слова тонут в тишине комнаты. Сынмин не слышит их, крепко засыпая, а Джисон некоторое время продолжает гладить его по волосам, следит за спокойным дыханием, ощущая как узел постепенно начинает спадать. Усталость наконец наваливается и на него, мышцы неприятно ноют от недавней активности, а горло пересыхает, но уходить совсем не хочется – слишком хорошо помнит, каким беспомощно-милым был щенок ещё недавно. Теперь же этот маленький рыжий омега спокойно спит у него на груди, доверившись настолько, что даже во сне продолжает искать его тепло. От этого в груди разливается тихая, по детски смешная гордость, и он гудит обнимая сильнее, вдыхает его запах полной грудью, находясь в полудрёме.       Дверь открывается бесшумно. Хёнджин заглядывает внутрь, несколько секунд оценивает ситуацию и только потом подходит к кровати. Он присаживается рядом, осторожно касается ладонью волос Сынмина, проверяя, не проснулся ли тот, после чего переводит взгляд на гамму. Тот выглядит измученным, но совершенно довольным.       — Ты так хорошо постарался с нашим Минни. — Шепчет, наклоняясь целует Джисона в висок. — Но тебе нужно хотя бы попить… Он никуда не денется.       Джисон бросает взгляд на спящего Сынмина, будто действительно только сейчас вспоминает, что существует что-то помимо этого гнезда. Он осторожно выскальзывает из горячего нутра, явно не хочет уходить, но всё-таки осторожно высвобождается убирает руку из-под головы омеги и поправляет на нём одеяло. Напоследок проводит пальцами по линии челюсти и мягко целует Хёнджина в кончик носа.       — Позаботься о нём.       — Не волнуйся. Всё будет в лучшем виде.       Наконец поднявшись, Джисон медленно разминает затёкшие мышцы и выходит из спальни, оставляя после себя тёплый запах морской соли, впитавшийся в простыни.       Оставшись рядом с Сынмином, Хёнджин сразу становится внимательнее. Маленькое, измученное сознание спит крепко, наконец перестав бороться с собственным телом, и теперь можно просто сидеть рядом, наблюдая, вырисовывая каждую новую деталь на бумаге.              

***

                    — Крис, ему снова плохо. У гамм течки не такие сильные и интенсивнее… Обычно одного полового акта со сцепкой хватает на половину дня, но… Не прошло и трёх часов. — Хёнджин поджимает губы, бросая тревожный взгляд через плечо. Сынмин снова поджимает ноги к животу, утыкаясь в одеяло.       Густой шоколадный аромат насыщает комнату по новой, цепляется за нутро и заставляет даже гамму глубже втянуть воздух. Он на несколько секунд прикрывает глаза, заставляя себя отступить хотя бы на шаг. Самообладание с каждой секундой даётся тяжелее. Он знает, что происходит во время течки, знает, насколько трудно различать собственное желание и навязанный телом инстинкт.       Чан тоже это чувсует. Стоит ему переступить порог, как мускатный запах мгновенно смешивается с шоколадом и вязкостью кофе. Слюна мгновенно скапливается во рту. Сглатывая громко, шумно выдыхает через нос и отправляет стае короткий ментальный импульс, приглашая. Только после этого подходит к кровати и присаживается на край, стараясь выглядеть максимально спокойным, хотя внутри его волк всеми силами царапается наружу, чтобы вкусить сладость омеги.       Ладонь осторожно ложится на рыжие волосы, пальцы скользят от макушки к затылку, и Сынмин тут же вздрагивает под одеялом – улавливает знакомый аромат доминирующих феромон. Зрачки заполняют всю радужку, он поднимает голову, смотрит на альфу затуманенными глазами, а затем тянется к нему, ведомый течкой сильнее, чем собственным решением.       — Минни, тише… — Чан успевает произнести только это, прежде чем омега за считанные секунды сам седлает мощные бёдра, тут же утыкаясь носом в изгиб шеи, заставляя альфу замереть. — Сынминни, ты слышишь меня?       Горячее дыхание касается пахучей железы, язык с нажимом проходится по ней, заставляя феромоны непроизвольно выделиться сильнее. Сынмин впервые так сладко рокочет, и волку Чана становится всё труднее оставаться безучастным к тому, что происходит с его обладателем. Сам альфа тоже сдерживает инстинкт, но пальцы предательски впиваются в оголённые половинки.       Чан не знает, как продержится, но обязательно приложит огромные усилия, чтобы не разорвать их рыжее чудо.       Терпеть действительно оказывается мучительно трудно. Сынмин сейчас совсем не похож на себя обычного – раскрепощённый, требовательный, полностью захваченный течкой. Он тянется к каждому, течёт ещё сильнее, и даже не понимает, насколько сильно действует на окружающих. Зажмурившись, альфа несколько раз медленно вдыхает через нос, пытаясь вернуть контроль над собой, но это не помогает. Горечь шоколада бьёт в нос всё сильнее, а из груди вырывается низкое, непроизвольное рычание. Перед ним сейчас не просто омега в течке. Перед ним их щенок, которому тяжело понимать происходящее и который слишком сильно нуждается в своей стае.       — Вот оно как, значит. Мы за порог, и ты сразу же присвоил щенка себе? — Чанбин нависает над ними, мягко вплетает пальцы в рыжие пряди и чуть оттягивает их назад, вынуждая Сынмина поднять голову. Короткий, но отчётливо звонкий поцелуй остаётся на губах. — А ты, Минни, так легко забрался на альфу? Тц… Через пару дней тебе будет очень стыдно.       Подсознательно Сынмин тянется к чужим губам, ловит короткое тепло и знакомую поддержку. Он уже знает, что именно поможет ему справиться с накатывающим инстинктом и от чего волк внутри наконец затихнет, поэтому смущение быстро отступает перед потребностью в близости. Ёрзая, пытается устроиться удобнее, но неприятная ткань только сильнее раздражает чувствительный член, заставляя сердито сморщить нос и беспокойно дёргать бровями.       — Бинни, не дразни его. — Минхо оказывается рядом, ехидно ухмыляется, и первым делом подхватывает пальцами подбородок омеги, мягко разворачивая лицом к себе. — Хочешь внимания и ласки от нас, щеночек?       Ладонь скользит ниже, пальцы осторожно касаются припухшей метки и нажимают ровно настолько, чтобы Сынмин тихо зашипел, тут же подавшись навстречу прикосновению. При любых других обстоятельствах он бы не позволил подобной бесцеремонности и наверняка возмутился, но сейчас Минхо так нежно оглаживает россыпь веснушек… Сопротивляться этому оказывается сложнее, чем признать собственную потребность в ней. Веки сами опускаются, а с губ срывается глубокий, несдержанный выдох.       — Наглые альфы. Нравится изводить его, когда он так сильно нуждается в нас? — Феликс недовольно фыркает, шутливо отталкивает их, и склонившись к щенку, оставляет мягкий поцелуй у виска. — Чан не такой наглый, как они. Он поможет тебе, пока мы посмотрим. Или, может, немного поучаствуем…       Обняв хихикающего гамму за талию, Джисон притягивает его чуть ближе, пока Хёнджин опускает голодный взгляд на оголённые ягодицы в больших руках альфы и сбито выдыхает. Слишком красиво. Слишком аппетитно они поблёскивают от обилия смазки и семени Джисона. Глубокий вдох наполняет лёгкие феромонами омеги, от которых Хёнджин невольно закатывает глаза, а затем опускается рядом на корточки. Ладонь скользит по бедру, пальцы тут же сжимаются на мягкой коже, и реакция не заставляет себя ждать – Сынмин вздрагивает от одного только прикосновения.       — Чан-Хён, позволишь помочь насадить Минни на тебя? — Хёнджин расплывается в широкой улыбке и довольно рокочет, опускаясь коленями уже напол, и оставляет поцелуй на месте только что проступивших синяков. — Я же чувствую, как твой волк рвётся к нему… Как альфа-инстинкт готов поглотить его… Как тяжело тебе держаться…       Альфа может только машинально кивнуть, крепче придерживая омегу за спину и чуть приподнимая его, чтобы тот удобнее устроился. Сынмин обнимает его плечи, подтягивая колени по обе стороны от чужих бёдер, плотно упираясь ими в кровать. В груди всё горит и переворачивается, а волчонок воет и бегает по кругу, заставляя всем естеством тянуться к каждому, с кем установлена связь. Джисон, будучи особенно слаб, вновь падает на колени по другую сторону от Хёнджина, торопливо дёргая за шнурок, высвобождая во всю стоящий член их старшего альфы.       — А ты чего тут? Мало было? — Хёнджин смеётся, а гамма же на это только возмущённо фырчит, полностью обхватывая ладонью ствол, размазывая предэякулят, смешивая его с сочащейся смазкой. — Я знаю, что Минни сладкий, так что осуждать не буду.       Щёки Сынмина горят, дыхание сбивается, а от многочисленных голосов вокруг голова становится тяжёлой. Он слышит их всех, чувствует каждого из них. От этого одновременно хочется спрятаться и остаться в самом центре. Слишком много внимания, запахов, тепла, но именно это удерживает его от паники. Рядом свои, и каждый из них отчётливо понимает, что происходит сейчас.       Пока гаммы внизу заняты активной подготовкой, Чан не сводит взгляд с его затуманенных глаз, и от этой открытости перехватывает дыхание. Перед ним такой невинный и одновременно сексуальный омега, спрятаный в растянутую, совершенно никому не нужную сейчас футболку, которая скрывает подтянутое тело. Одним резким движением он стягивает её и отбрасывает в сторону – по счастливой случайности она попадает в руки Чонина. Короткая усмешка встречается с чужим взглядом, после чего внимание вновь возвращается к Сынмину. Точнее, к его округлой груди. Руки плотно вжимают тело в себя, а губы обхватывают сосок, засасывая его чтобы вдоволь поиграть языком и зубами. Стон слетает с искусанных губ, омега сам жмётся ближе, и слышит довольное гудение гамм позади.       — Чан-Хён, ты заставляешь Минни течь ещё сильнее. Ты бы видел как он сжимается сейчас…       — Да. Из него выделяется столько сладкой смазки, что хватит на всех нас. Это так прекрасно…       Стая реагирует тихим воем, и окончательно смутившийся Сынмин прячет лицо у Чана на плече, но от близости не отстраняется. Наоборот, пальцы крепче цепляется за него, принимая внимание целиком, и он позволяет себе просто быть их щенком – окружённым теми, кому доверяет больше всего.       Хёнджин раздвигает мокрые ягодицы с липким звуком, позволяея себе толкнуться сразу двумя пальцами в горячее нутро. Он сбито выдыхает вместе с Сынмином, проталкивается по самое костяшки, нежно оглаживая податливые стеночки внутри, чувствуя, как собсвенный член болезненно упирается в ширинку этих блядских джинс. А когда омега спустя совсем короткое время насаживается на них сам, у Хёнджина перехватывает дыхание. Щенок открыто показывает, что готов позволить им зайти дальше. От осознания такого доверия у гаммы по спине проходит горячая дрожь. Поэтому он торопливо кивает Джисону, который тут же подставляет член к текущей дырочке, пока мокрые пальцы смазывают головку.       — Минни, слышишь меня? — Джисон низко гудит, стараясь перекрыть шум собственного дыхания, но возбуждается только сильнее, от того как густая смазка медленно стекает по мошонке. — Крис больше, поэтому постарайся максимально расслабиться…       Голоса вокруг возвращают ощущение безопасности даже тогда, когда тело отказывается слушаться. Сынмин может только всхлипнуть, одной рукой крепко обнимая Чана, потому что тот не отрывается от покусывая набухших стимуляцией сосков. Каждое прикосновение языка заставляет тело невольно дрожать, и вместе с волнами возбуждения в нём проступает настороженность – непривычное давление крупной головки пугает своим размером, заставляет сердце биться чаще, хотя одновременно с этим нетерпение становится почти мучительным. Он хочет ощутить в себе альфу. Хочет наконец получить то облегчение, которого так сильно требует разбушевавшийся в груди волк. И вся эта противоречивость лишает возможности понять, чего он боится сильнее… Боли, или всё же собственного нетерпения?       Чан через силу отрывается от груди, тонкая ниточка слюны тянется за его губами и обрывается, когда на лице появляется усмешка. Снизу вверх смотрит на омегу, сильнее сжимает ладонями бока, понимая какой же щенок желанный, красивый, возбуждённый, с этими красными щеками… И кто Чан такой, чтобы не дать омеге то, что так сильно необходимо организму? Только вместе с этим взгляд цепляется за детали, которые невозможно игнорировать – дрожь длинных ресниц, напряжённую шею, и едва заметную тревогу во взгляде.       Руки плотно ложатся на бёдра, намеренно надавливают помогая опуститься всего на несколько сантиметров по стволу. Омега резко втягивает воздух. На мгновение желание сталкивается с не очень-то приятным давлением, вырывая из груди сдавленный стон, в котором смешиваются обе реакции. Но Чан не даёт ему времени опомниться, сильнее надавливает на тазовые кости и одним резким движением буквально усаживает на член полностью. Сынмин задыхается, жалобно скулит и рефлекторно сжимается, ощущая непривычную тесноту и давление. Двигаться он пока не решается, только судорожно цепляется пальцами за лямки майки, а в уголках глаз выступает влага.       — Чан! Боже, да ты такой же нетерпеливый, как и остальные! — Феликс недовольно дует губки, хотя взгляд его тут же смягчается. Ему явно хочется оказаться ближе к ним, зацеловать лицо Сынмина и хоть немного отвлечь от переполняющих ощущений.       Хёнджин тихо смеётся, однако слишком хорошо чувствует собственное возбуждение и потому лишь облизывает пересохшие губы, не в силах отвести взгляд. Внимание цепляется за то, как сфинктер плотно окольцовывает основание члена, и за обилие смазки, чтобы принять целиком. Сынмин буквально замирает на нём, ловит ртом воздух, пытаясь восстановить дыхание. И через несколько секунд всё же осторожно приподнимается, а затем снова опускается, заставляя Криса сорваться на низкий, гортанный стон. Вокруг тут же прокатываются одобрительные и удивлённые вздохи стаи, и от такого липкого внимания щёки омеги вспыхивают по новой. Он зажмуривается, собираясь с духом, затем поднимается уже выше середины и вновь возвращается на место, плотно сжимаясь на нём. Так хорошо…       Минхо не сводит с него взгляда, жадно впитывая каждую реакцию. То, как Сынмин отчаянно держится за Чана, как запрокидывает голову, как проводит языком по верхней губе. Он слишком хорошо знает этого щенка и понимает, насколько непросто ему позволять себе такую откровенность на виду у остальных. Но чёрт, какой же он нереальный сейчас. Эта раскованность ему безумно идёт…       — Вот прямо настолько тебе нужен член альфы? — Минхо закусывает нижнюю губу, не отрывая взгляда от узкой талии которая кажется ещё тоньше из-за напряжения, лопатки резко проступают под кожей, а мышцы спины перекатываются при каждом движении. Он задерживается на точёных плечах, на линии шеи, снова и снова возвращаясь взглядом к тем местам, от которых особенно трудно оторваться. — Давай же, щенок, ускорь темп. Подайся своему волку…       Опираясь задницей о край стола, Минхо без всякого стеснения оглаживает своё возбуждение, продолжая пожирать омегу одним лишь взглядом, вспоминая их поцелуй. Он закусывает губу, запускает руку под спортивки больно обхватвает член, резко дёргает вниз, и стонет сцепив зубы. Чанбин, соответственно, делает то же самое, не сводя глаз с гамм, слившихся в пошлом поцелуе прямо под тем, где Сынмин двигает тазом, поднимая и опуская бёдра в мучительно спокойном темпе. И похоже, Чану этот медленный ритм даётся всё тяжелее. Пальцы сильнее впиваются в бледную кожу на ягодицах, раздвигая их в стороны для лучшего проникновения.       Сынмин хнычет, чувствуя, как затекли колени, но желание получить долгожданное удовольствие оказывается сильнее неприятного онемения. Он запускает пальцы в тёмные пряди Чана, держится за него и волнообразными движениями опускается на член, ощущая, как с каждым разом всё нутро заполняется до предела. Дыхание становится тяжёлым и рваным, спина покрывается испариной, мышцы то напрягаются, то снова поддаются накатывающим волнам ощущений. Он уже не воспринимает ничего вокруг, удерживая внимание только на Чане и на том, что происходит между ними. Только Чану этого недостаточно. Его волку – запредельно мало. Последняя выдержка ломается под напором инстинкта. Радужки заполняются полностью, пальцы сжимаются до синяков, и он резко меняет их положение, скидывая хрупкое тело на кровать и оказывается меж дрожащих, широко разведённых ног.       Чан входит настолько резко, что омега выгибается в спине, на несколько секунд теряя способность нормально вдохнуть, а пальцы до боли впиваются в плечи альфы. Сердце гулко колотится о рёбра, и мир вокруг стремительно сужается до присутствия альфы внутри. Он закидывает одну ногу ему на талию и сильнее вжимает в себя, тем самым показывая, чтобы тот сделал так ещё раз. И ещё. И ещё множество раз подряд. Этого вполне достаточно, чтобы у Чана окончательно слетела крыша.

В голове не остаётся ни одной связной мысли – только этот омега перед ним и инстинктивное, звериное желание продолжать.

      И пока Чан полностью поглощён инстинктами, неистово вбиваясь в поддатливое тело омеги, Чонин всё ещё держит в руках футболку. Прижимает мягкую ткань к носу, глубоко вдыхает оставшийся на ней шоколадный феромон, и вздрагивает от неожиданности, когда Феликс притягивает его к себе за талию. Тёплое дыхание касается плеча, носик мягко трётся о кожу, а ладонь медленно скользит под кромку штанов, обхватывая крупную плоть, по размерам сопоставимую со старшим альфой. Чонин мгновенно вспыхивает до самых ушей, пытается что-то возразить, даже открывает рот, но слова так и не складываются в полноценную фразу, ведь уверенные пальцы справляются так хорошо, что глаза закатываются под веки. Гамма слишком хорошо знает, как его смутить, и довольно рокочет ему в грудь, явно наслаждаясь каждым томным выдохом. Рядом с Феликсом слишком легко забыть, что было ещё несколько секунд назад.       Тем временем Сынмин почти перестаёт различать происходящее вокруг. Гаммы теперь сидят по обе стороны от его головы, их присутствие удерживает его в реальности, и всякий раз, когда Чан проезжает по простате, его пальцы сами находят чужие руки, цепляясь за них, чтобы окончательно не потеряться в нахлынувших ощущениях.       Если так будет и дальше, он не выдержит. Кажется, он уже достиг предела, что ещё немного – он просто рассыплется от напряжения, но даже тогда не отстраняется. Наоборот, сам тянется к гаммам, ищет их лица, ловит их шёпот и безупречно вкусные запахи.       Хёнджин первым отвечает на эту безмолвную просьбу, наклоняясь к нему. Поцелуй выходит глубоким и горячим, но в нём неожиданно много нежности. Сынмин сразу цепляется пальцами за его запястье и на несколько мгновений перестаёт думать обо всём остальном, полностью отдаваясь этому простому ощущению близости. Джисон остаётся рядом, мягко сцеловывает дорожки слёз, иногда легко слизывая капли кончиком языка. От этой простой заботы Сынмин окончательно теряет остатки самообладания. Глаза закатываются под веки, дыхание срывается, а пальцы крепче сжимают руки гамм, вторя сжатию Чана внутри, который с каждым разом рычит всё громче, всё интенсивнее выделяя густой феромон, возбуждая всю стаю ещё больше, накаляя атмосферу вокруг.       Громкие стоны перемешиваются с тихими всхлипами, а воздух становится тяжёлым от запаха секса. При каждом толчке смешивается смазка и остаточная сперма Джисона. Сынмин слышит всё – каждый хлюп слишком отчётливо бъёт по мозгу, отзываяь новой волной смущения. Ему хочется спрятать лицо, исчезнуть хотя бы на несколько секунд, но желание вобрать всё что ему дают намного сильнее стыда. Он уже не способен думать связно, глаза закатываются до самых белков, и кажется, омега уже действительно не тут. Стонет хрипло вцепившись до крови в плечи альфы, пока тело окончательно подчиняется его настоящей сущности.       Сынмин скулит уже не пытаясь сдерживать своего волчонка, и в тот момент, когда напряжение действительно достигает наивысшей точки, окончательно теряет ощущение времени и реальности. Чан рычит, буквально вдавливая его в кровать, загоняя член так глубоко, что он упирается в матку. Горячее семя полностью заполняет нутро, заставляя омегу кончить ещё раз. Пальчики на ногах поджимаются, и его трясёт словно в эпилептическом припадке от силы оргазма.

Сынмину не нужно ничего в этом мире, кроме его родных людей. И секса с ними.

      Тело постепенно обмякает, дыхание остаётся тяжёлым и рваным, а открыть глаза уже не хватает сил. Всё перестаёт иметь значение. Нет стыда. Нет шума вокруг. Нет даже вины за потерю контроля. Остаётся только ощущение защищённости и люди, к которым он тянется даже в полубессознательном состоянии. Только рядом с ними Сынмин чувствует себя полноценным и нужным.       Гаммы переглядываются и тихо хихикают, нежно оглаживая весьма округлый низ живота омеги, заполненный семенем и постепенно набухающим узлом, растягивающим чувствительные стенки до предела. Сынмин вздрагивает под ласковыми прикосновениями, а сцепка отзывается на каждое движение, удерживая их вместе, не позволяя разомкнуться. Чан довольно рычит, под веками расплываются звёзды, и он чувствует натянутую связь каждой клеточкой тела, откровенно наслаждаясь её растущей силой. Чистое удовольствие смешивается с собственническим восторгом – сцепка запечатывает их связь, делает её окончательной и неразрывной, превращая их в единое целое. Он прижимает омегу крепче и, склонившись, оставляет поцелуй один за другим на его разгорячённой коже. В каждом прикосновении есть не только нежность, но и тихое утверждение владения, в котором пульсирует его сущность. А потом берёт руки гамм и медленно целует каждый пальчик, один за другим. В этом жесте тоже столько же собственничества, сколько и нежности. Они касаются того, кто принадлежит ему, заботятся о нём, разделяют с ним эту связь, и альфа принимает это с гудящей благодарностью. Переплетает свои пальцы с чужими просто чувствуя, насколько тесно они теперь связаны.       Остальные тоже доводят себя и друг друга до разрядки, обмениваются короткими поцелуями и тихими смешками, а потом снова обращают внимание на их тяжело дышащего щенка. Он лежит среди их вещей совершенно обессиленный, с закрытыми глазами, и впервые за долгое время действительно расслабляется не только телом, но и душой. Никто не торопится нарушать тишину. Стая смотрит на него с довольной нежностью. Их щенок наконец получил то, чего так отчаянно искал, – внимание, тепло и простое ощущение, что он не один.       Сынмин чувствует себя разорванным и цельным одновременно. После нескольких волн разрядки силы окончательно покидают мышцы, а сознание то возвращается на поверхность, цепляясь за голоса, то снова мягко проваливается куда-то глубже. Перед закрытыми глазами плывут размытые пятна света, звуки становятся далёкими и приглушёнными, зато запахи ощущаются отчётливо – мускат, кофе, гвоздика, миндаль, ладан, специи и морская соль – смешиваются в одну густую симфонию, дав полноценное ощущение дома. Щёки горят, ресницы дрожат, мысли путаются под тяжестью эмоций и гормонов. В омежьем пространстве нет тревоги. Несколько мгновений назад он ещё пытался удержаться за реальность, а теперь позволяет ей уйти, потому что не боится того, что ждёт его по ту сторону сознания. Он принадлежит им. На губах появляется широкая, совершенно счастливая улыбка, и Сынмин пытается что-то сказать из последних сил, но горло сводит, а вместо слов вырывается только слабый хрип.       Слишком много счастья, облегчения, привязанности и гормонов обрушивается одновременно. Сознание больше не справляется с этим потоком. Он может наконец перестать бороться, постоянно проваливаясь в темноту.       — Альфа… — Джисон первым ощущает перемену, взволнованно хлопая глазами. — Пространство…       Уловив ту же перемену, Чан осторожно склоняется над Сынмином, касается губами его горячего лба и проводит ладонью по растрёпанным волосам, выпуская немного собственного феромона, чтобы знакомый запах окружил омегу и помог ему окончательно расслабиться.       — Всё в порядке, Сони, не волнуйся. Первая волна спала, и он может погрузиться в пространство, немного поспать и восстановить силы. Не знаю, сколько ещё продлится течка, но мы должны быть рядом, когда он снова придёт в себя.       Глубоко вдыхая феромоны ещё несколько раз, веки окончательно закрываются, и Сынмин сдаётся сну. Ему уже не нужно понимать, где он находится, сколько прошло времени и что происходит с его телом. Перегрузка наконец отпускает мышцы, и он позволяет себе провалиться глубже, больше не удерживая сознание усилием воли. Стая рядом, и это самое главное.                            

В глубине пространства остаётся только приятное послевкусие пережитого и тихое удивление собственному телу. Сынмин и представить не мог, что заниматься подобными вещами, да ещё в таком количестве, может быть настолько приятно. И, судя по тому, как легко сознание теперь принимает происходящее, всё это действительно только лишь начало.