Глава 9. «Первая метка»

                           Кулак замирает в паре сантиметров от двери. Воздух сильнее обжигает лёгкие густым шоколадом, челюсть сводит так сильно, что начинают ныть зубы, а пальцы сами сжимаются, ещё немного, и тело закончит начатое без его согласия. Волк рвётся вперёд, ярость заглушает шумом крови и собственное дыхание, но где-то под этими инстинктами цепляется одна-единственная здравая мысль: если он сейчас ворвётся, Сынмин запомнит не его, а только страх. Минхо с грохотом упирается лбом в дверной косяк, закрывает глаза и медленно втягивает воздух, позволяя горечи осесть на языке.       — Что я вообще творю... — Безмолвно выдыхая, понимает, что за дверью не просто течная омега, а его напуганный щенок. — Блять...       Ему приходится ещё раз вдохнуть и осознать, что Сынмин остался совершенно один именно тогда, когда меньше всего в этом нуждался. Это врезается глубоко, заставляя грудную клетку сжаться ещё больнее, прокручивая слова снова и снова, пока они не начинают звучать более трезво.       Спина касается холодной штукатурки, но легче не становится. Каждый вдох отдаётся болезненным спазмом под рёбрами, пульс гулко бьёт в висках, а мышцы непроизвольно напрягаются, готовые в любой момент поднять его на ноги. Минхо сжимает кулаки до кровавых полумесяцев, и эта боль остаётся почти незаметной рядом с тем, что происходит внутри, но именно она удерживает сознание на месте, не позволяя инстинкту окончательно сорваться.       — Прости... — Хрип срывается сам собой, кулаки сжимаются только сильнее, стараясь удержаться за человеческое сознание, ведь ту вину, которая разрастается в груди, невозможно передать словами. — Прости, я не должен был... Я не хотел тебя напугать. Сынмин...       За дверью нет ни малейшего звука. Это давит так сильно, что в носу начинает неприятно щипать. В этот момент альфа начинает себя ненавидеть, ведь обычно он самый сдержанный и самый рассудительный человек в стае. А что произошло сейчас? Он попросту сорвался, учуяв феромоны омеги, а теперь расплачивается за это пустой тишиной. Лучше бы Сынмин сорвался на него, ударил, прогнал... Любая боль оказалась бы легче этого безумия.       — Я не трону тебя. — Взгляд виновато опускается к узкой щёлке света из-под двери. Она кажется единственной связью между ними. — Слышишь? Я никуда не уйду отсюда. Но и не войду, пока ты сам не разрешишь. Можешь вообще не открывать... Я всё равно останусь рядом.       Прислонившись спиной к двери, между ними остаётся всего несколько сантиметров дерева, но эта преграда помогает удержаться. Волк продолжает метаться, феромоны никуда не исчезают, а только сильнее жгут лёгкие. Тело всё ещё горит от каждого вдоха, однако теперь между желанием и действием появляется короткая, но настоящая пауза. Её хватает, чтобы снова выбирать самому.       — Сынмин... — Имя срывается с губ уже совсем иначе, чем раньше. Больше не звучит как приказ, а приобретает не присущую ему в обычной жизни нежность. — Я понимаю, что тебе страшно. Знаю, что внутри тебя сейчас происходит то, чего ты не выбирал. И ты, наверное, решил, что для меня осталась только течная омега... Но это, чёрт возьми, не так!       Молчание по ту сторону затягивается, и Минхо приходится начать считать про себя, только бы не вслушиваться в собственный вой. Ему тяжело держаться, всё тело напряжено до предела, мышцы ноют от усилия, и именно поэтому он не замечает тихих шагов позади себя.       — Ты врёшь. Врёшь... — Голос Сынмина ломается, а последние слова растворяются в дыхании. — Сейчас твой волк чувствует омегу. Чувствует мой... запах. Это уже не ты...       За дверью слышится болезненное всхлипывание, и альфа уже стоит на коленях, прижимая ладонь туда, где, по ощущениям, находится его щенок. В груди стягивает так сильно, что хочется разодрать себя в клочья и ещё сильнее – прижать это рыжее несчастье к себе.       — Наверное... — Прикрывая глаза, он вновь утыкается лбом в дверь. — Я не стану врать. Мне хочется выбить эту чёртову дверь. Хочется тебя так сильно, что мне больно сидеть на месте. Но я всё ещё здесь. Не делаю ничего только потому, что не хочу пугать тебя ещё больше...       Между ними совсем тихо, только воздух наполнен сбившимся дыханием двух разбитых людей.       — Ты не знаешь, каково это... — Едва слышно произносит Сынмин, прячась в своих коленях, пытаясь сдержать слёзы. — Когда перестают видеть тебя. Когда остаётся только... вторичный пол. Ты альфа... Для тебя почти ничего не изменилось. Ты даже представить не можешь, каково мне сейчас...       — Не могу. — Честно отвечает Минхо, зажмуриваясь до звёзд в глазах, стараясь лишний раз не дышать. — И не буду делать вид, что понимаю. Но я знаю тебя уже восемь лет. Знаю того самого упрямца, который лез вперёд первым, даже когда было страшно. Знаю того самого идиота, который всегда тащил на себе чужие проблемы и ни разу не попросил помощи. Ни один вторичный пол этого не отнимет...       Сынмин подползает к самой двери, и следом раздаётся тихий, сломанный смех, в котором нет ни капли веселья.       — Ты просто говоришь то, что должен говорить.       — Если бы всё было так просто... — Минхо усмехается и медленно качает головой. — Мне до одури хочется, чтобы это оказалось правдой, потому что тогда было бы проще списать всё на инстинкты, сделать вид, будто несколько минут назад ничего не произошло, но... Но я не умею врать тебе, даже когда это было бы удобнее для нас двоих. Я слишком давно с тобой, чтобы сейчас вдруг перестать видеть именно тебя.       Проходит несколько долгих минут, и внимание наконец возвращается к собственным ладоням – пальцы больше не впиваются в кожу до крови. Напряжение в челюсти постепенно отпускает, дышать всё ещё тяжело ведь запах по-прежнему кружит голову, но пульс уже не заглушает мысли. Волк никуда не исчезает. Просто сам факт разговора и способность подбирать слова вместо слепой реакции понемногу отбирают у зверя власть.       — Я не открою. — Сынмин всхлипывает, подтягивая колени к груди, натягивает на них край футболки, поджимая пальцы ног. Запах гвоздики просачивается из-под двери, тревожа омегу не меньше, чем самого альфу. — Не знаю, как поверить в то, что ты не сорвёшься снова...       Минхо обречённо выдыхает, обещая задушить себя позже, и просто прижимается к двери так, словно к маленькому щенку за ней. Он ведёт пальцем по воображаемому очертанию силуэта, ощущая, как волк скулит от боли, поджимает хвост и опускает уши – тоже чувствует вину, но никуда деться не может. Скулит потому, что человек запрещает коснуться того, в ком они оба нуждаются.

      Если Сынмин откроет дверь под утро – он будет здесь. Если не откроет – всё равно никуда не уйдёт.

      — Сынмин... — Его рвёт на части от желания коснуться, доказать, что он – это он, а не только глупый инстинкт. — Можно хотя бы коснуться твоей руки? Я обещаю, что не наврежу. Клянусь, я не трону тебя как... Я не позволю альфе овладеть ни мной, ни тобой. Прошу... Пожалуйста, Сынмин. Умоляю тебя...       Альфа буквально скулит и остаётся просто сидеть в тишине. Время теряет привычные очертания, растягиваясь в вязкую, бесконечную пропасть, где существуют только собственное дыхание, тяжёлый стук сердца и умоляющее ожидание. Где-то по ту сторону раздаётся нервный вдох, такой тихий, что Минхо сперва принимает его за игру воображения, но следом слышится осторожный щелчок замка. Дверь приоткрывается всего на несколько сантиметров, и в узкой щели появляется бледная ладонь. Мгновенное прикосновение выходит таким осторожным, словно малейшее неверное движение заставит её исчезнуть. Холод чужой кожи впивается в пальцы, добираясь до самых костей, а сердце остро сжимается – он всё-таки решился.       Большой палец медленно поглаживает худые пальцы, не пытаясь притянуть ближе. Ничего больше не нужно. Ни просьб открыть шире, ни попыток сократить разделяющий их шаг. Любое лишнее движение способно разрушить хрупкое доверие собранное по крупицам, и... С другой стороны его ладонь неожиданно сжимают в ответ крепче, неуверенно, с заметной осторожностью, словно Сынмин всё ещё проверяет собственное решение и пытается убедить себя, что не совершил ошибку, которая может навредить ему. Пусть Минхо и альфа, но он никогда не возьмёт его силой. Он сможет совладать с собой. Он обязан.       — Можно я войду? — В голосе остаётся один лишь жалобный скулёж, от которого у Сынмина мучительно сжимается сердце. — Я обещаю быть послушным альфой...       Омега не произносит ни слова, но дверь остаётся приоткрытой, и этого достаточно для понимания. Минхо осторожно приоткрывает её, перемещается ближе, опускается на пол прямо у порога и больше ничего не делает. Между ними всё ещё остаётся расстояние, которое принадлежит только Сынмину, и он не собирается забирать его без разрешения. Только лишь смотрит с сожалением на мальчишку, который подтягивает колени к груди, свободной рукой обхватив голени так крепко, что белеют костяшки, не поднимает взгляд, только вжимается плотнее в собственное тело, будто это последняя защита, которая у него осталась.       Запах в комнате оказывается настолько густым, что у Минхо на мгновение темнеет перед глазами, а горло сводит сухим спазмом, через который приходится продавливать каждое следующее слово. Он опускается на пол в паре шагов и первое время просто дышит, позволяя телу привыкнуть к плотному запаху, осевшему в каждом углу комнаты. Горькая волна ложится на язык, проникает в лёгкие, растекается под кожей, заставляя мышцы невольно напрягаться.

Минхо чувствует это.

Волк чувствует ещё сильнее.

Но ни один из них не делает ни шага вперёд.

      Молчание тянется натянутой резинкой, но уже не давит так, как несколько минут назад. Теперь в нём слышится чужое дыхание – прерывистое, уставшее, сорванное, и Минхо вдруг понимает, что не может вспомнить ни одного дня за все годы, когда Сынмин выглядел бы настолько маленьким. Он изо всех сил пытается исчезнуть внутри собственного тела, сжаться до размеров своего страха, спрятаться от него так же, как сейчас прячется от всего мира. Это ощущение вонзается под рёбра больнее всего.       — Можно мне быть ближе? — Слова тихие, но выходят через сжатые зубы, ломкие от усилия. — Просто сесть рядом с тобой и... Продолжить держать за руку?       Сынмин медленно поднимает голову, встречаясь с ним взглядом. Красные от слёз глаза долго изучают красивое лицо, цепляются за напряжённую линию челюсти, за дрожащие крылья носа, за расширенные зрачки, пытаясь найти хоть малейший признак того, чего он боится увидеть больше всего, а потом едва заметно кивает в знак согласия.       Минхо придвигается медленно, даёт себе несколько секунд, чтобы успокоить дыхание. Каждый сантиметр приходится буквально отвоёвывать у собственного тела – плечи сводит напряжением, кровь шумит в висках, мышцы то и дело непроизвольно сокращаются, а волк мечется, требуя сократить последние жалкие сантиметры одним движением, но альфа останавливается совсем рядом, пока не касаясь Сынмина, оставляя между ними ровно столько пространства, чтобы последнее движение по-прежнему принадлежало только щенку перед ним.       — Я весь мокрый... — Сынмин выдыхает так тихо, что слова почти неразличимы. Всё звучит как голое, беззащитное отчаяние человека, который впервые произносит вслух то, в чём стыдился признаться даже себе. — И пахну так сладко... Что тебя, наверное, уже тошнит...       Взгляд невольно опускается ниже, на блестящие бёдра и небольшое пятно под ним. Его на секунду накрывает осознание того, сколько смазки выделилось. Да, он спал с гаммами их стаи, но её не было столько. На несколько секунд приходится прикрыть глаза, пережидая волну возбуждения, прокатывающуюся по телу, и только потом он снова смотрит в тёмные радужки.       — Нет. — Одного слова оказывается достаточно, чтобы не осталось ни капли сомнения. — Меня не тошнит. — Чистая правда, страшная в своей простоте, ведь его разрывает от того, насколько сильно тело тянется вперёд, и удерживать эту разницу между желанием и правильным поступком стоит каждого оставшегося грамма контроля. — Можно я обниму тебя?       Щенок впервые за весь разговор поднимает голову, долго смотрит ему в лицо, пытаясь отыскать привычную для альф жадность, увидеть тот самый голодный взгляд, но вместо этого перед ним только плотно сжатые челюсти, напряжённые плечи и кулаки, побелевшие от усилия остаться неподвижным. Минхо даже не замечает, с какой силой впивается ногтями в собственные ладони. Всё его тело кричит о желании сократить расстояние, а он продолжает сидеть там, где остановился, не позволяя себе ни единого лишнего движения.       Губы сжимаются в тонкую линию. Медленный кивок становится решением, на которое не хватило бы смелости ещё несколько минут назад.       Минхо придвигается совсем немного и осторожно обнимает его. Ладонь ложится меж лопаток, вторая мягко притягивает ближе к груди, оставляя Сынмину возможность самому решить, насколько сократить разделявшее их расстояние. В ту же секунду внутри всё болезненно вздрагивает – волк встречает прикосновение таким ликующим рыком, что на миг темнеет перед глазами. Ему приходится проморгаться, пока инстинкт требует большего: зарыться носом в рыжие волосы, вдохнуть полной грудью у пахучей железы, впиться в столь желанные губы, прижать хрупкое тело крепче и больше не отпускать. Он до скрипа стискивает зубы, удерживая себя на самом краю сознания. Руки остаются там, где легли в первое мгновение, не скользят к влажной точке, не сжимают сильнее, хотя очень хочется. Только поддерживают, и этого неожиданно хватает, чтобы...       Сынмин обмякает в объятиях так резко, будто всё напряжение последних дней разом покидает тело, стоит только почувствовать опору рядом. Холодные пальцы судорожно цепляются за ткань футболки. Веснушчатое лицо прячется у плеча, и всё, что мальчишка сдерживал с самого начала, прорывается наружу. Сначала тихий всхлип, почти незаметный, затем второй, а следом дрожь проходит по всему телу и превращается в рыдания – глубокие, надрывистые и выматывающие. Минхо не пытается остановить этот поток, только нежно продолжает гладить его по спине, снова и снова повторяя одно и то же движение, ощущая, как постепенно выравнивается чужое дыхание, а пальцы, намертво вцепившиеся в него, уже дрожат не так сильно.       — Прости меня... Прости, что напугал. Прости... — Альфа прижимает его к себе ощутимо сильнее, прикрывает глаза, жмурится и выпускает совсем немного феромонов. Ровно столько, чтобы не подавить, а поддержать. — Всё будет хорошо. Ты будешь в безопасности. Обещаю.       Проходит немало времени, пока рыдания наконец не стихают. Сынмин медленно отстраняется, устало проводит тыльной стороной ладони по влажным щекам и впервые за весь вечер смотрит без прежнего страха. Усталость никуда не исчезает, боль по-прежнему тяжёлым узлом тянет низ живота, но рядом с ними появляется нечто новое – осторожное, совсем хрупкое доверие.       — Тут холодно. — Минхо осторожно убирает со лба прилипшую рыжую прядь, пальцы на миг задерживаются у виска, а в уголках губ появляется едва заметная улыбка. — Давай переберёмся на кровать?       Мальчишка не отвечает, только ещё сильнее сжимает пальцы на его плечах, и этого оказывается достаточно. Его легко подхватывают на руки одним резким движением – рука ложится на спину, вторая скользит под бёдра, мокрые, скользкие, обжигающе-горячие под пальцами, которые сжимаются намертво. Сынмин утыкается в жилистую шею и непроизвольно течёт ещё сильнее. Феромоны густеют между ними, дыхание Минхо учащается, челюсти сжимаются, а руки на долю секунды каменеют от того, как хочется опустить омегу на постель, развести колени, слизать эту влагу языком до последней капли... Он зажмуривается, скользит пальцами по внутренней стороне бедра, набирая на подушечки липкое тепло. Инстинкт непроизвольно рвётся вперёд, настойчиво подталкивая прижать того крепче, не отпускать ни на шаг, присвоить целиком, и на короткое мгновение приходится до боли стиснуть зубы, удерживая себя на месте.       Навязчивый порыв гаснет в ту же секунду, когда Сынмин крепче обнимает его за шею. Они опускаются на край кровати, альфа осторожно пытается уложить его, но худые руки лишь сильнее смыкаются, не позволяя отстраниться. Хрупкое тело подаётся вперёд, вжимается в грудь, и без слов всё становится ясно, – ни подушки, ни одеяло не нужны, только размеренное, сбившееся от волнения биение сердца под ухом.       — Хорошо... — Совсем тихо выдыхает Минхо и больше не пытается разжать руки. Устраивает его удобнее на своих коленях, крепче перехватывает запуская пальцы в мягкие волосы, едва заметно улыбаясь. — Хорошо, малыш. Я никуда не исчезну. Он продолжает держать так же бережно, как держал всё это время, не пытаясь ни изменить положение, ни заставить отпустить себя. Постепенно напряжение, сковывавшее тело омеги, начинает отступать. Сначала исчезает мелкая дрожь в плечах, затем дыхание становится ровнее, но пальцы по-прежнему цепляются за футболку. Сынмину хорошо в этих объятиях, хорошо вдыхать пряный аромат гвоздики, и сейчас уже совершенно не имеет значения, что собственная смазка пропитывает штаны, а сам он голый снизу... Важно только жаться ближе, стирая последний сантиметр расстояния между телами.       Каждое невольное движение отдаётся собственным эхом, и удержать голову ясной становится всё труднее с каждой секундой: Сынмин перестаёт думать о собственной защите и просто позволяет себе быть рядом, а для Минхо в этом – испытание тяжелее любого, что выпадало ему за все эти годы – удержать самого себя, и не предать доверие, которое досталось такой высокой ценой.       Шоколад становится привычнее, глубже оседает в лёгких, перестаёт оглушать и начинает раскрываться иначе. За сладостью течки проступает знакомый аромат, который был известен всегда, даже без осознанной мысли об этом. Его щенок пах по-особенному ещё во времена трейни, именно это когда-то необъяснимо притягивало, заставляя искать возможность оказаться рядом хотя бы на несколько минут, вопреки всякой логике и тому, что было между ними.

Этот запах не принадлежит омеге.

Этот запах принадлежит только Сынмину.

      Губы осторожно касаются рыжих прядей, Минхо закрывает глаза и лишь крепче прижимает мальчишку к себе, не позволяя себе опуститься к ягодицам или выпустить наружу клыки. Сынмин поверил ему, подпустил так близко, как не подпускал никого, и теперь важнее этого не существует вообще ничего. Он сделает всё, чтобы это доверие никогда не оказалось ошибкой.       Глубокий, неожиданный вдох заставляет альфу вздрогнуть. Не отрываясь от плеча, омега ведёт носом вдоль шеи, не отдавая себе отчёта в собственных действиях, и по коже разбегается табун мурашек. Эти движения настолько естественны, что Минхо замирает, невольно закатывая глаза. Несколько секунд назад мальчишка боялся даже посмотреть на него, а теперь бессознательно ищет рядом тот самый феромон, который с каждым новым вдохом приносит облегчение.       Тихий вдох оседает у пахучей железы, плечи Сынмина заметно расслабляются, он прижимается ближе, сокращая расстояние ещё на несколько сантиметров – так, что Минхо чувствует чужое возбуждение животом.       Судорожный выдох срывается сам собой, и вместе с ним закрываются глаза. Волк поднимает голову и откликается низким довольным урчанием, которое расходится под рёбрами густой вибрацией, оседая внизу живота тягучей тяжестью. Инстинкт требует ответить – потереться, оставить свой запах на щенке, вдохнуть глубже чужой, окружить собой и спрятать в объятиях так, чтобы между ними не осталось даже воздуха. Но Минхо только медленно выпускает накопившийся в груди воздух сквозь зубы и остаётся неподвижным.       Поэтому следующее прикосновение застает его врасплох.       Кончиками пальцев несмело касается щеки, скользят по скуле, задерживаясь у линии челюсти. Сынмин несколько секунд рассматривает красивое лицо так пристально, будто видит впервые за долгое время.       — Ты всё ещё здесь... — Веснушчатые щёки заливает жаром, а улыбка выходит мятой и неуверенной.       — Конечно. — Минхо не сразу понимает смысл этих слов, и только потом уголки его губ дрожат в ответной улыбке. — А где ещё я должен быть?       — Я думал... — Сынмин опускает взгляд, пальцы невольно сминают ткань футболки. — Когда ты увидишь меня таким... Уйдёшь...       Грудь стягивает так, что становится больно дышать. Минхо качает головой и, не успев остановить себя, впивается в губы своими. Щенок даже не вздрагивает – сразу приоткрывает рот, выпуская язык, проводит по нижней губе так естественно, будто делал это сотни раз, и где-то на периферии сознания слышится не то рык, не то скулёж.       Старший стискивает его сильнее, не сумев больше сдерживаться. Хватается ладонью за оголённую ягодицу и блаженно стонет в поцелуй. Волк затихает, впервые за весь день перестаёт спорить с человеком, зато омега только сильнее просится к теплу: выдыхает дрожаще, бесконтрольно трётся членом меж тканью футболок, продолжая ловить губы своими, а феромоны становятся гуще с каждой секундой – возбуждение и близость альфы усугубляют друг друга без остатка.       Минхо окончательно проваливается в этот приглашающий жар. Язык проскальзывает внутрь медленно, пробуя на вкус их первый поцелуй, обводит нёбо, задерживаясь у ряда зубов, собирая на кончике всё тепло, которое там скопилось. Сынмин всхлипывает совсем тихо, и его язык встречается с чужим, сразу же переплетаясь, обвивая, втягивая глубже. Слюна тянется тонкой нитью, когда Минхо чуть отстраняется, чтобы перехватить воздух, но омега не даёт ему этого – ловит за нижнюю губу и тут же засасывает, гладит кончиком языка, и по чужому позвоночнику пробегает такая волна, что немеют пальцы на ягодице.       Поцелуй теперь громкий до неприличия. Их губы распухают от интенсивности, краснеют, и каждый раз, когда Минхо проводит языком по внутренней стороне чужой губы, чувствует, как Сынмин дрожит и сильнее трётся членом о его живот. Альфа сглатывает, и вместе со слюной проглатывает вкус его отчаяния, доверия, желания и горького шоколада. Всё, что было между ними, сейчас плавится и стекает к низу живота, упираясь сильным спазмом возбуждения.       Альфа отрывается всего на секунду, чтобы кончиком носа нежно провести по щеке, вдохнуть сладкую волну феромона, коснуться губами уголка губ и скулы. Подарить не только жар, но и свои чувства, которые в другое время невозможно выразить словами.       — Ещё... — Сынмин недовольно хнычет и сам поддаётся вперёд, смотря туманно из под дрожащих ресниц. — Поцелуй меня ещё, Минхо-Хён.

Минхо не нужно больше ничего

      Его губы накрывает чужие снова – на этот раз без какой либо осторожности, жадно и глубоко врываясь внутрь, впитывая каждый звук, который попросту не успевает вырваться наружу. Языки мокро сплетаются, губы вжимаются друг в друга до боли, а пальцы на ягодице сжимаются в такт тому, как Сынмин стонет ему в рот. Хрупкое тело окончательно перестаёт бороться и просто тает, оставляя на языке Минхо вкус сладкой капитуляции.       — Сынмин... Минни... — Минхо собирает последние крупицы сознания, хрипло зовёт щенка по имени, понимая, что если они не остановятся, то возьмёт его прямо сейчас. — Ты понимаешь, что происходит?       Затуманенный взгляд Сынмина поднимается на него, и он тут же утыкается носом в рыжую макушку, вдыхая полной грудью – запах его омеги слишком приятен, чтобы сопротивляться дольше нескольких секунд. Пальцы сами скользят по мокрой коже, растирая липкую смазку, пока зрачки расширяются так, что чернота почти съедает карий цвет. Хочется повалить его на простыни, раздвинуть эти охренительные бёдера, толкнуться внутрь и быть первым. Но сначала...       Мысль не успевает прийти в поплывший мозг. Сынмин утыкается в пахучую железу, трётся о неё своей, ведёт языком по маленькому бугорку и отчётливо чувствует, как под чужими спортивками возбуждение плотно упирается меж его ягодиц. Он мурлычет от ощущений, подаётся назад проезжая по члену и слышит в ответ низкий стон, расплываясь в лукавой улыбке.       — Подожди. Подожди Минни... — Дыхание напрочь сбито, нервы натянуты до предела, но то, что стоит перед ним сейчас, важнее любого желания. — Я хочу, чтобы ты, очнувшись через несколько дней, понял: наша близость была не только от твоей течки и моего инстинкта.       Слова даются тяжело, горло сжато, каждое слово выдирается с трудом, но стоит взглянуть на это лицо, на эти очаровательные веснушки разбросанные по переносице, и понимаешь: просто так они не переспят. Это будет либо всё, либо ничего.       — Я хочу пометить тебя. — Голос ломается, старший почти скулит, когда обнимает ошарашенного, замершего мальчишку, и сам прижимается носом к его железе. — Хочу связать с тобой свою жизнь. Наши души, тела, всё... — Грудная клетка вибрирует от собсвенных слов. — Я не тороплю, мы можем отложить, если ты не готов. Ты не обязан решать сейчас, я просто хотел, чтобы ты знал о моих намерениях. Чтобы знал, что я...       — А если я уже решил? — Его пальцы осторожно переплетаются с пальцами Минхо, а в блестящих глазах появляется удивительно ясный взгляд. — Я хочу получить её сегодня. Сейчас.       Минхо застывает. Несколько долгих секунд просто смотрит, словно боится, что услышанное исчезнет вместе со следующим выдохом. Он ищет сомнение, растерянность, любую тень неуверенности, но находит лишь спокойную, выстраданную решимость. Сердце сжимается спазмом, и он готов умереть прямо сейчас, потому что не верит тому, что слышит.       — Тогда скажи это ещё раз... — Шёпот оседает до хрипа, просьба вырывается настоящей мольбой. — Скажи мне, что это не только течка. Скажи, что захочешь меня и через несколько дней...       Сынмин смотрит без тени сомнения. Берёт чужое лицо в свои ладони и вновь касается распухших губ уже сам, совсем коротко, но напротив срывается жадный вдох, будто только что дышать было запрещено.       — Поставь мне метку, альфа. — Сынмин чуть склоняет голову в сторону, показывая железу, и в этом жесте столько доверия, что у Минхо перехватывает дыхание сильнее, чем от любого феромона в этой комнате. — Пожалуйста..?       Наступает тишина, в которой слышно только два сердца бьющихся в разном ритме, и кажется, они вот-вот выскочат из груди.       Минхо ощущает под пальцами железу – едва заметную выпуклость там, где ещё вчера была просто гладкая кожа. Проводит по ней самым краем ладони, позволяя себе знать, что та принадлежит ему с этого момента. В груди обрывается что-то важное, и он поддаётся вперёд, касаясь чужого лба своим.       Омега решительно открывает себя, свою жизнь и шею полностью. Минхо чувствует, как дрожь проходит через его собственное тело от веса момента, который сейчас произойдёт, и его нельзя будет отменить или забыть. Губы прижимаются к железе, задерживаются на секунду, чувствуя частый, трепещущий пульс под кожей. Вбирает запах, который теперь станет частью его, и последний раз, перед тем как сделать то, что поменяет всё, почти беззвучно произносит:       — Ты уверен?       — Да...       Клыки без колебаний вонзаются в тонкую кожу, боль проходит через тело Сынмина резкой, ослепляющей вспышкой, разрывая тишину протяжным вскриком. Пальцы впиваются в плечи Минхо, ногти врезаются почти до крови, но тот держит крепко – одной рукой прижимая к себе, другой фиксирует затылок, не позволяя дёрнуться и отстраниться, пока не проходит секунда и режущая боль смешиваться с чем-то совершенно новым. Сынмин перестаёт вырываться, вместо этого тянет низкий протяжный стон, бёдра сами подаются вперёд, ищут любой контакт, и боль, которая секунду назад казалась невыносимой, оседает где-то на дне сознания сладким гулом, растворяясь в тепле, растекающемся от места укуса по позвоночнику, рукам, животу – будто под кожей раскрылась целая река там, где раньше была только пустошь — ощущение нити, протянутой между двумя сердцами, которой не было ещё минуту назад. Она пульсирует, тянется от его груди к груди Минхо, который чувствует каждый вздох, каждый удар сердца, как своё собственное.       Альфа зализывает укус тщательно, пробуя вкус солёный крови и шоколада, который теперь навсегда останется на языке. Он целует, затем снова касается ранки языком, чувствуя, как омега мелко дрожит в его руках, как тихо хнычет уже от переизбытка того, что они только что создали.       — Тш-ш-ш... — Горячий шёпот обдаёт чувствительную шею, не отрываясь, язык продолжает оглаживать края ранки, успокаивая боль, запечатывая метку, которая теперь будет гореть на коже до конца жизни. — Всё хорошо. Я чувствую тебя всего...       Каждый вздох Сынмина отдаётся у него в груди тихим звоном, каждая дрожь отзывается в позвоночнике. Тот всё ещё хнычет, обмякает у него в руках, голова падает на плечо, а тонкие пальцы зарываются в волосы, притягивая ближе, удерживая так, будто боится, что Минхо исчезнет.       — Теперь ты мой. — Слишком довольное урчание в макушку, пока Минхо оглаживает спину, укачивая, как ребёнка. — Моя маленькая омега.

***

      Странное чувство прокатывается через всю стаю одновременно – сильная вспышка через метки, связывающие каждого с Минхо годами, резкий укол чужого состояния, ворвавшегося в тела тяжёлым импульсом. Оно не похоже ни на тревогу, ни на боль, лишь захлёстывает мгновенно, заставляя сердца пропустить удар, а затем сорваться в бешеный ритм, оставляя после себя чужое, осязаемое напряжение, которое продолжает растекаться по телу волнами.       Крис роняет что-то из рук, даже не замечая, как предмет с глухим стуком ударяется об пол. Грудь простреливает совершенно новым и похожим ощущением одновременно – метка буквально горит, и жжение расходится по рёбрам.       Чанбин застывает с занесённой над клавиатурой рукой. Плечи непроизвольно напрягаются, пальцы медленно сжимаются в кулак, и ему приходится сделать глубокий вдох, пытаясь загнать странное чувство обратно, пока оно не успело взять верх.       Хёнджин оседает на подлокотник дивана, – колени перестают держать вес, сознание ведёт так сильно, что приходится ухватиться за край мебели.       Джисон хватается за спинку стула, долго промаргивается стараясь сфокусировать взгляд на Феликсе, который опускается на пол, тяжело втягивает воздух, чувствуя, как по коже волны раскатываются одна за другой.       Чонин единственный не понимает, почему его стая за считанные секунды становится такой напряжённой и непривычно бледной. Он растерянно переводит взгляд с одного лица на другое, замечая только застывшие взгляды.       — Вы... Вы тоже это чувствуете? — Джисон тяжело выдыхает, всё таки словив взгляд Феликса.       — Это же... — Гамма обрывает себя, слова оказываются слишком маленькими для того, что разрастается внутри.       Никто не отвечает. В этом нет необходимости. Стая уже знает – это не случайность, а вспышка связи.       Они поднимаются на второй этаж все разом. Гаммы держатся друг за друга, потому что ноги всё ещё предательски подводят, альфы же идут впереди, и с каждой ступенью давление инстинкта становится сильнее. Воздух кажется тяжелее, грудная клетка поднимается всё чаще, а метки продолжают болезненно пульсировать, словно подталкивая идти быстрее. Запах бъёт в тот момент, когда до двери остаётся всего несколько шагов – тёрпкий шоколад, тот самый, который они почувствовали вчера, только теперь он настолько насыщенный, что у всех по позвоночнику проходит крупная дрожь.       — Не может быть... — У Хёнджина снова подкашиваются колени, и Джисон тут же подхватывает его за локоть.       Сынмин сидит на коленях и вжимается в Минхо ещё сильнее. Его щёки горят алым, волосы растрёпанны и липнут ко лбу, футболка сползла открывая плечо и край ключицы, – отчётливый вид на покрасневшую шею, опухшую после укуса. Всё это превращается в зрелище, от которого в комнате становится слишком тесно для любого члена стаи.       Чанбин первым ступает ближе, его ноздри раздуваются, грудная клетка поднимается всё чаще, взгляд цепляется за шею Сынмина и уже не может оторваться. Волк внутри отзывается резко, вытесняя все мысли с тем ошеломляющим голодом, который испытывает хищник, неожиданно оказавшийся рядом с добычей.       — Нет... Подождите... Это... — Слова рассыпаются, так и не сорвавшись с языка.       Воздух становится вязким. Феромоны омеги оседают на языках, заполняют лёгкие, проникают под кожу. Даже гаммам становится тяжело дышать.       Джисон машинально пятится назад, хотя взгляд намертво прикован к Сынмину. Феликс несколько раз быстро моргает, пытаясь собрать мысли, но каждая разбивается о единственную, невозможную настолько, что разум упорно отказывается принимать её. Хёнджин закрывает рот ладонью, стараясь выровнять дыхание, пока сердце колотится под самым горлом. Даже Чонин, который ещё несколько минут назад ничего не понимал, чувствует, как волчонок начинает беспокойно метаться, заражаясь состоянием старших альф.       Чан молчит дольше остальных. Он привык первым собираться в критических ситуациях, но сейчас даже его сознанию требуется несколько мучительно долгих секунд, чтобы принять увиденное. Его собственный запах – яркий мускат – невольно становится насыщеннее, вплетаясь в сладкую шоколадную волну, и Минхо чувствует это мгновенно.       Стоит старшому альфе сосредоточиться на Сынмине, как Минхо замечает в его зрачках именно то, чего боялся больше всего, — тот же голод, тот же животный инстинкт, та же реакция на течного омегу.       — Чан. — Минхо звучит низко и жёстко, опускает щенка на кровать, и смотрит внимательно за каждым действием.       Глава не отвечает, только делает медленный шаг вперёд, ведь запах сам тянет за собой. Его пальцы медленно сжимаются в кулаки, на скулах заходятся желваки, а каждый вдох становится всё глубже. Ему приходится отчаянно вестись борьбу с самим собой и контролировать не только тело, но и волка.       — Сынмин..? — Зрачки Хёнджина заполняют радужку, и говорить становится почти невозможно. — Ты...       Взгляд цепляется за раскрасневшееся Сынмина, и ни одной мысли уже не удаётся сложиться в законченную фразу. Инстинкт вытесняет всё, оставляя только желание смотреть и обладать.       — Не может быть... — Джисон шепчет выглядывая из-за плеча старшего альфы, прикрывая рот ладонью. — Минни..?       Гамма повторяет имя ещё тише, почти беззвучно. Ещё несколько секунд назад он был уверен, что знает этого человека наизусть, а теперь вся картина пересобирается заново, деталь за деталью. Годы под одной крышей, сотни дней рядом, бесчисленные объятия, запахи, прикосновения – и никто из них так и не понял, кто всё это время находился рядом.       — Я думал... У нас в стае никогда не будет омег... — Феликс отрицательно качает головой, не веря ни глазам ни нюху. Даже произнесённые вслух слова звучат неправильно, словно принадлежат какой-то чужой истории.       Чонин заглядывает последним, и его взгляд всего на мгновение встречается с блеском желания в глазах Сынмина. Он резко отворачивается, вспыхивая до самых кончиков ушей. Сердце колотится так сильно, что отдаётся в висках, по спине прокатывается жар, а ладони становятся влажными. Шумно выдохнув, он утыкается лбом в плечо Феликса, прячась от реакции совсем ешё молодого волчонка.       Чанбин так ни разу и не отвёл взгляд. Расширенные зрачки остаются прикованы к... омеге. Он не реагирует ни на предупреждающий взгляд Минхо, ни на то, как Феликс осторожно тянет его за рукав, ни на Хёнджина, пытающегося протиснуться вперёд и достучаться до него. Он просто смотрит. Смотрит на их омегу.       Каждый вдох рефлекторно становится глубже предыдущего, грудная клетка поднимается всё чаще, мышцы напрягаются так сильно, что начинают мелко подрагивать. Борьба, разворачивающаяся внутри него, читается без слов, и Чан замечает её, хотя сам удерживает собственного волка с не меньшим трудом.       — Чанбин. — Старший альфа звучит напряжённо, каждое слово приходится буквально выталкивать сквозь стиснутые зубы. — Выпусти успокаивающие феромоны. Сейчас же.       Он не отвечает, продолжая завороженно смотреть на Сынмина. Ноздри заметно трепещут, втягивая горький феромон, и становится ясно – сейчас перед ними стоит не член стаи, а альфа, настолько глубоко погрузившийся в инстинкт, что перестал слышать даже голос собственного вожака.       Абсолютно никто не замечает, как меняется Минхо. Пока взгляды стаи прикованы к Сынмину, его плечи незаметно расправляются, мышцы под кожей каменеют, пальцы медленно сгибаются, готовые в любой момент впиться когтями. Он следит за каждым взглядом, каждым вдохом, каждым едва заметным движением, и защитный механизм окончательно стирает привычные границы. Перед ним больше нет братьев, друзей, своей стаи. Только омега, которую нужно защитить любой ценой.       — Назад. — Рычание поднимается из груди низкое, утробное, лишённое последних следов контроля. Глаза окончательно заливает золотом. — Все назад.       Минхо полностью переключается на стаю. Рык становится громче и глубже, пугающий гамм, и теперь в нём уже нет предупреждения – только прямая угроза любому, кто рискнёт сделать ещё хотя бы шаг. Он заслоняет собой Сынмина целиком, широко разворачивая плечи, закрывая собственным телом. Каждая мышца натянута до предела, пальцы едва заметно подрагивают, готовые в любой момент сорваться в кровавое движение. Если кто-то из альф сейчас двинется вперёд, Минхо точно нападёт. Это понимают все, и в комнате повисает звенящая тишина.       — Чанбин! — Чан звучит в разы жёстко, и на этот раз поверх инстинкта отчётливо проступает голос главы стаи.       Чанбин моргает лишь через несколько мучительно долгих секунд, выныривая из вязкого оцепенения, и силой заставляет себя выпустить успокаивающие феромоны. Пряные ноты вплетаются в насыщенный воздух мягкой волной, постепенно вытесняя тяжёлый запах тревоги. Напряжение медленно оседает, сменяясь спокойствием, которое ложится лёгкой горечью на кончик языка.       Хёнджин первым шумно выдыхает, его тело мгновенно откликается на знакомый запах. Джисону и Феликсу требуется чуть больше времени, но и их плечи постепенно опускаются, дыхание выравнивается, а сами они почти бессознательно придвигаются друг к другу в поисках опоры.       Чонин зажмуривается, проводит ладонью по лицу и только тогда понимает, что больше не впивается ногтями в собственные бёдра. Сердце всё ещё колотится, но уже не пытается вырваться из груди.       Даже Чанбин на мгновение замирает. Собственные феромоны продолжают давить на стаю, однако сквозь этот пряный запах всё настойчивее пробивается спокойствие. Челюсти альфы остаются напряжёнными, но дыхание уже не рвётся наружу.       Старший держится дольше всех, делает глубокий вдох полной грудью, позволяя пряности осесть в лёгких, и чувствует, как инстинкт перестаёт безжалостно рваться вперёд.       — Минхо... — На шее отчётливо проступают напряжённые вены, и Крис с заметным усилием делает шаг вперёд. — Посмотри на меня.       Тот не реагирует. Его взгляд продолжает метаться между лицами за спиной главы, следя за каждым движением, словно опасность может прийти сразу с нескольких сторон.       — Минхо. — Вторит Чан, и на этот раз появляется та самая альфа-нота, к которой он почти никогда не прибегает. — Я сказал. Посмотри. На. Меня.       Он намеренно не отводит взгляд, держит ровно столько, сколько необходимо. Позволяет волку Минхо увидеть в нём не соперника, а равного альфу, который признаёт его право защищать свою пару, и одновременно остаётся вожаком этой стаи.       Рычание постепенно становится тише, острые когти один за другим исчезают, но тело остаётся по прежнему напряжённым.       — Мы его любим. — Ещё пол шага вперёд, несмотря на то, что каждая клетка требует остановиться. — Сынмин в безопасности рядом с нами. Он наша стая. Так же, как и ты. Мы не причиним ему вреда. Ты слышишь меня?       Плечи Минхо заметно дрожат от напряжения, но он по-прежнему не сдвигается ни на шаг, оставаясь живым щитом между стаей и омегой. Тогда Чан первым опускает голову – медленно, демонстрируя доверие и покорность, которых не позволил бы себе ни перед одним другим альфой.       Минхо тяжело сглатывает, кадык дёргается, грудная клетка болезненно вздымается, но глухое рычание продолжает вибрировать в груди. Он не может позволить себе расслабиться, когда за его спиной Сынмин всё ещё дрожит и пахнет так сильно, что инстинкт не перестаёт видеть вокруг потенциальную угрозу.       — Я не позволю... — Хрипло выдавливая это, Минхо смотрит на его альфу, и замирает так же, как и все остальные, впервые увидев такого Банчана. — Я...       — Знаю. — Чан спокойно перебивает, наконец подняв голову. — Знаю, что ты его защищаешь.       Крис делает ещё один осторожный шаг к Минхо, и это окончательно ломает хрупкое равновесие. Запах муската больше не воспринимается как вызов, а мягко окутывает, напоминая о доме, о стае, о том, кто стоит перед ним. Чан медленно поднимает руку и, не встречая сопротивления, кладёт ладонь ему на щёку, большим пальцем едва заметно проводит по напряжённой скуле.       — Он нужен нам так же, как нужен тебе. — Шёпот обдаёт распухшие губы, оставаясь на них совершенно нежным поцелуем. — Мы не заберём его. Просто дай нам увидеть, что вы оба в порядке.       Рычание наконец затихает, медленно оседая в груди Минхо тяжёлым, дрожащим выдохом. Плечи остаются напряжёнными ещё несколько секунд, пальцы не сразу разжимаются, а золотой блеск постепенно тускнеет, уступая место человеку.       Позади раздаётся тихий, надломленный всхлип. Минхо оборачивается мгновенно, забывая обо всём остальном.       — Простите... — Сынмин сжимает край подушки с такой силой, что дрожащие пальцы белеют. Слёзы снова катятся по щекам, а голос ломается на каждом вдохе. — Я не хотел разочаровать вас... Я не хотел... Чтобы вы рычали друг на друга...