Переезд и картонная коробка

Переезд стал логичным продолжением их истории, хотя Пувин сопротивлялся этой мысли дольше, чем готов был признать. Всё началось с мелочей. С того, что после ночи у Понда приходилось ехать через полгорода, чтобы забрать свежую рубашку. С того, что зубная щетка уже давно перекочевала в ванную Понда, но остальные вещи всё еще ждали в пустой квартире. С того, что Пувин ловил себя на мысли: возвращаться домой не хочется. Хочется остаться. Там, где пахнет сосной и где его ждут. — Ты тратишь на дорогу два часа в день, — заметил Понд как-то вечером, когда они лежали на диване и Пувин собирался вызывать такси. — Два часа, которые мы могли бы провести вместе. — Я заметил, — улыбнулся Пувин. — Ты считаешь? — Я директор компании, я всё считаю. — Понд притянул его ближе. — И мои расчеты показывают, что тебе пора переезжать. Пувин замер. — Ко мне, — уточнил Понд, будто это нуждалось в уточнении. — Официально. С вещами. Насовсем. Тишина повисла в комнате. Пувин смотрел в одну точку и чувствовал, как внутри поднимается знакомая волна — страх, сомнение, неуверенность. — Я... мне нужно подумать. — Конечно, — Понд поцеловал его в висок. — Думай сколько нужно. Я никуда не тороплюсь. Но Пувин думал не о переезде. Он думал о том, что дома, в своей маленькой квартире, он может быть один. Может свернуться клубком на подоконнике в кошачьей форме и просто смотреть в окно. Может не разговаривать, не взаимодействовать, не быть «человеком» ни для кого. У Понда этого не будет. — Я боюсь, — признался он через несколько дней. Они сидели в парке, в человеческой форме, глядя на закат. — Боюсь, что не смогу быть... нормальным. Что тебе станет трудно со мной. Что я буду сбегать в себя, а ты будешь думать, что дело в тебе. Понд слушал молча. А потом взял его за руку. — Пувин, — сказал он тихо. — Я видел тебя в любой форме. В любой ипостаси. Я знаю, как ты молчишь, когда устал. Как уходишь в себя, когда мир становится слишком громким. Как сворачиваешься клубком на диване и смотришь в одну точку. И знаешь что? — Что? — Мне это не мешает. Потому что я люблю тебя. Всего. С тишиной и громкостью, с кошачьими повадками и человеческими страхами. У нас будет отдельная комната, если захочешь. Или весь диван в твоем распоряжении. Или я буду просто сидеть рядом и молчать, если тебе это нужно. Пувин смотрел на него и чувствовал, как тает последний лед внутри. — Ты правда думаешь, что у нас получится? — Я не думаю. Я знаю. Пувин выдохнул. И кивнул. — Хорошо. Я перееду. Переезд оказался... эпичным. Понд ожидал, что у скромного аналитика, живущего в однокомнатной квартире, будет пара сумок и, может быть, несколько коробок с книгами. Реальность превзошла все ожидания. — Это что? — спросил Понд, глядя на гору коробок в прихожей. — Вещи, — пожал плечами Пувин. — Здесь коробок двадцать. — Двадцать семь, если быть точным. Понд моргнул. Заглянул в одну из коробок. Там лежали... камни? — Это камни, — констатировал он. — Это не просто камни. Это камни из поездок. Вон тот, с прожилками, я нашел на море. А эти два — из леса, где мы с родителями отдыхали, когда мне было десять. А этот... — Я понял, — остановил его Понд. — Камни едут с нами. Дальше были коробки с книгами, коробки с одеждой (Пувин уверял, что у него мало вещей, но почему-то они заняли целый шкаф), коробки с посудой («Это бабушкин сервиз, его нельзя выбрасывать»), коробки с мягкими игрушками («Они просто милые, Понд, не смотри на меня так»), и отдельная, самая тяжелая коробка, в которой оказалась коллекция фигурок кошек со всего мира. — Тут их пятьдесят три, — сказал Понд, пересчитав. — Пятьдесят семь, — поправил Пувин. — Ты три не заметил, они маленькие. Понд посмотрел на него долгим взглядом. А потом рассмеялся — искренне, громко, счастливо. — Я люблю тебя, — сказал он. — Но нам придется купить новый шкаф. И комод. И, кажется, еще один стеллаж. — Я говорил, что у меня много вещей, — смущенно пробормотал Пувин. — Ты говорил «немного». — Я ошибался. Понд поцеловал его в нос. — Ничего. Я справлюсь. Мы справимся. Сборка мебели стала отдельным испытанием. Понд, привыкший решать сложные бизнес-задачи и управлять сотнями людей, оказался совершенно беспомощен перед инструкцией к шкафу из ИКЕА. — Здесь написано «собрать в порядке, указанном на схеме», — бормотал он, вертя в руках листок. — Но схема похожа на иероглифы. Пувин сидел на полу, распаковывая коробку с книгами, и наблюдал за ним с тихим любопытством. — Может, вызвать мастера? — предложил он. — Нет. Я справлюсь. Я директор компании. Я умею решать проблемы. Через час Понд сидел посреди груды деталей, держа в руках шуруповерт, и проклинал тот день, когда решил, что сможет собрать этот шкаф самостоятельно. — Я ненавижу ИКЕА, — объявил он. — Я заметил, — улыбнулся Пувин. — Эта деталь не подходит к этой. А эти две должны быть соединены, но у них отверстия не совпадают. И куда-то потерялись шурупы. — Шурупы у тебя в кармане. Понд замер. Пошарил по карманам. Извлек горсть шурупов. — Я гений, — констатировал он с иронией. — Ты устал, — Пувин поднялся и подошел к нему. — Давай я помогу. — Ты умеешь собирать мебель? — Я умею читать инструкции. Это почти одно и то же. Вдвоем дело пошло быстрее. Пувин командовал, подавал детали, сверялся со схемой. Понд крутил шурупы и время от времени целовал его в плечо — просто так, потому что мог. — Ты мой спаситель, — сказал Понд, когда шкаф наконец обрел очертания. — Я просто умею читать, — скромно ответил Пувин, но по тому, как дрогнули его губы, было видно — приятно. К вечеру большая часть вещей была разобрана. Книги заняли стеллаж в гостиной, фигурки кошек расселись на полках, бабушкин сервиз обосновался в кухонном шкафу, а камни легли на подоконник в спальне — там, где Пувин сможет их видеть каждое утро. Осталась одна коробка. Пустая. Пувин сидел на полу и смотрел на нее. Понд возился с последними деталями комода, но краем глаза следил за любимым. Что-то изменилось в его позе, в неподвижности, в этом странном, застывшем взгляде, устремленном на картонную коробку. — Пувин? — позвал он осторожно. — Всё в порядке? Ответа не последовало. Прошла минута. Две. Пять. Понд уже собрался подойти, когда вдруг увидел, как воздух вокруг Пувина дрогнул, и на месте молодого человека оказался... маленький черный кот. Кот неторопливо обошел коробку по кругу, обнюхал ее, примерился — и грациозно запрыгнул внутрь. Устроился там, свернувшись клубком, и уставился на Понда янтарными глазами с видом полнейшей безмятежности. Понд замер с шуруповертом в руке. А потом расхохотался. — Серьезно? — спросил он сквозь смех. — Ты не мог просто сказать, что устал? Кот моргнул. И демонстративно закрыл глаза. Понд отложил инструмент, подошел и сел рядом с коробкой. Заглянул внутрь. Пувин — маленький, черный, пушистый — лежал, свернувшись калачиком, и делал вид, что спит. Но краешек уха подрагивал, выдавая любопытство. — Ты невероятный, — прошептал Понд и осторожно погладил его по спинке. Кот довольно заурчал. Приоткрыл один глаз, посмотрел на Понда, и в этом взгляде читалось: «Ну что ты будешь делать, инстинкты есть инстинкты». — Я понимаю, — сказал Понд. — Коробки — это святое. Он устроился рядом, прислонившись спиной к стене, и положил руку на край коробки. Кот тут же ткнулся носом в его пальцы, лизнул и снова закрыл глаза. Так они и сидели — большой человек и маленький кот в картонной коробке, посреди еще не разобранных вещей, в квартире, которая только сегодня стала общим домом. — Спасибо, что согласился, — тихо сказал Понд, глядя на свернувшийся пушистый комочек. — Ты сделал меня самым счастливым. Кот приоткрыл глаз. В янтарной глубине плескалось что-то теплое, бесконечно нежное. А потом Пувин перекинулся обратно. Прямо в коробке. Она жалобно хрустнула под ним, но выдержала. Пувин сидел, сжавшись в комок, обхватив колени руками, и смотрел на Понда снизу вверх. Волосы растрепались, щеки горели, в глазах — смесь смущения и счастья. — Я люблю тебя, — сказал он просто. — И я дома. Понд наклонился и поцеловал его. Нежно, долго, так, чтобы Пувин чувствовал: каждое слово — правда. — Добро пожаловать домой, — прошептал он в его губы. Коробка под ними жалобно скрипнула. — Кажется, я её сломал, — виновато сказал Пувин. — Куплю новую, — улыбнулся Понд. — Хоть сто. Только оставайся. Пувин улыбнулся в ответ. И понял: он останется. Навсегда.