Глава 26. Взгляд со стороны: Рон

Солнце садилось, и потускневшие лучи из последних сил взбирались в окна библиотеки, чтобы пересчитать книжные корешки. Гермиона задумчиво пожевала губами, затем решительно схватилась за ручку и принялась строчить в толстой тетради в клетку. Ее кудряшки воинственно топорщились из пучка. Рон перевел взгляд с нее на сидящего напротив Гарри: тот не торопясь решал задачи по Арифмантике, то и дело сверяясь с пугающим размерами томом перед собой. Иногда он прерывался, поднимал глаза от книги и блуждал взглядом по библиотеке, неизменно останавливаясь лишь на одном предмете — Драко. Рон еще не определился, как относится к тому, что после примирения его лучшего друга с Малфоем, последний зачастил присоединяться к их регулярным вечерам для подготовки к экзаменам. Но он не мог не отметить, что с момента возобновившейся дружбы Гарри явно стал выглядеть намного здоровее: исчезли мешки под глазами, лопнувшие капилляры на белках и неестественная бледность лица. И в целом, он казался счастливее и спокойнее. Перестал принимать так беспокоящие Рона зелья из бесчисленных пузырьков перед сном и снова принялся много и часто улыбаться, превратившись в того Гарри, какого все знали. “А я даже не знал, что ему так важно их общение.” В этот момент Драко отвлекся от чтения учебного материала по Трансфигурации и украдкой скосил глаза влево — на Гарри. Рон удивленно поднял брови. Малфой пялился с десяток секунд, после чего покраснел (?) и вновь нырнул в учебник. Через какое-то время Гарри поднял голову, пробежался глазами по библиотеке, остановил взгляд на Драко и опять сосредоточился на задаче по Арифмантике. Полминуты спустя Малфой снова скосил глаза на своего соседа и снова пялился секунд десять, прежде чем вернуться к чтению. Но и минуты не прошло, как Гарри отвлекся, чтобы вновь обозреть библиотеку, завершив свое визуальное путешествие на Драко. "Они что, переглядываются?.." – догадался Рон, когда цикл повторился еще несколько раз. – "Только никак по времени не совпадают." Внезапно Рон почувствовал себя третьим лишним. Что было абсолютным абсурдом: он здесь по делу! Кому, как не ему, готовиться к экзаменам? С его лучшими друзьями к тому же! Если уж кого и исключать из компании, то явно Малфоя. Рон, к собственной досаде, осознал, что полагающихся возмущения и неприязни к Драко не испытывает. После того, как тот прекратил придираться к их Троице по поводу и без, поносить его семью, насмехаться над их благосостоянием, обзывать Гермиону грязнокровкой, а Гарри сиротой — в общем, когда перестал вести себя как избалованный ублюдок, то стал на удивление… нормальным. Ну, насколько это возможно для Малфоев. Он всё ещё оставался довольно высокомерным и у него то и дело проскальзывало его любимое выражение лица: «Я — Наследник Древнего Чистокровного Рода, а вы чернь, которая недостойна даже целовать подошвы моих туфель», но с каждым днем оно появлялось всё реже, а его демонстрация оказывалась всё короче. Как будто Драко одергивал сам себя и спешил сменить мимику на что-то более дружелюбное. Пока нельзя было сказать, что он улыбался (по крайней мере, когда Гарри не стоял рядом), но и запустить Slugulus Eructo в него уже тоже руки не чесались. Конечно, принять новое амплуа Малфоя оказалось нелегко. Первое время Рон постоянно напоминал себе, что тот теперь в хороших отношениях с его лучшим другом, а, как говорится: друг моего друга — мой… э-э… не враг. Гарри не уставал повторять, насколько ценит общение с Драко, и как ему важно то, что они с Гермионой стараются это понять и принять. Он говорил, что им не обязательно с ним дружить, но при этом постепенно внедрял Малфоя в их совместную деятельность, пока его присутствие рядом не стало привычным. К удивлению Рона такой расклад оказался не так уж и плох. Вслух он пообещал Гарри относится к Драко с бо́льшей терпимостью и постараться не воспринимать все его слова в штыки, мысленно трактуя любую фразу как оскорбление. Но про себя дал зарок, что стоит Малфою хоть раз обозвать Гермиону нехорошим словом или отпустить мерзкую шуточку про Гарриных родителей, и он тут же снимет с себя все обязательства и всыпет скользкому слизеринцу по самое не хочу. Но Драко так этого и не сделал. Рон наблюдал за ним. Наблюдал, когда играл с Малфоем в шахматы. Наблюдал, когда тот обсуждал что-то с Гарри, непривычно и шокирующе (для рыжего) улыбаясь, отчего его лицо принимало столь же невероятное мягкое выражение (когда Рон увидел это впервые, ему показалось, что он готов упасть в обморок). Наблюдал, каким спокойным становится слизеринец, общаясь с Теодором Ноттом. Какими расслабленными делаются его мимика и поза, и с каким вниманием он слушает этого тихого замкнутого парня. Наблюдал, как Драко общается с Блейзом, и как каждое третье их взаимодействие заканчивается потасовкой с использованием палочек, а Малфой едва не лопается от злости. Но это была не та злость, что Рон испытывал лично на себе чуть больше года назад; та злость казалась пропитанной ненавистью, она излучала желание если не убить, то серьезно покалечить. По сравнению с ней злость, направленная на Забини, выглядела наигранной: Драко не хотел на самом деле навредить ему и только попусту размахивал палочкой. И Блейз это, очевидно, знал. Если какое заклинание всё же попадало в него (по необъяснимой причине данное обстоятельство всегда совпадало с особенно плохим настроением Малфоя и чутка зарвавшимся Забини), то это оказывалась какая-нибудь ерунда по типу козлиных рожек или бесконечно танцующих ног — чары, контрзаклятия к которым знают даже первокурсники. Драко держал себя в руках, и Рон не мог этого не заметить. Наверное, будь на месте рыжего кто-то другой, и ему бы потребовалось еще много времени, чтобы всё переосмыслить и свыкнуться с новой реальностью. Но главным плюсом и одновременно минусом Рона являлась его неспособность приукрашивать действительность; он принимал жизнь такой, какая она есть. Иначе говоря, был реалистом. Это не мешало ему пускать на самотек раздражающую домашнюю работу по Прорицаниям или мужественно игнорировать пробелы в изучении Зелий. Ибо то, что ты ясно видишь свое будущее, еще не означает, что ты соберешься что-либо менять, если тебе ужасно лень. Впрочем, с Зельями надо было что-то делать. Рон твердо решил стать аврором, а Снейп (чтоб его соплохвост ужалил) принимал на так необходимое дальнейшее обучение только тех, кто сдал СОВ на “Превосходно”. Благодаря еженедельным занятиям с самого сентября парень значительно подтянул свои навыки в зельеварении: настолько, что порой решался самостоятельно писать контрольные, а не скатывать у Гарри или — если повезло, и она сидела рядом — у Гермионы. И всё же грядущие экзамены вызывали у него легкую панику. Рон с тоской вгляделся в ровные ряды черных букв, где английский перемежался с латынью. Маги не знали, что последний считался вымершим языком — многие разговаривали на нем свободно, а на территории бывшей Римской империи существовало несколько довольно обширных диаспор носителей. Рон, как и большинство выходцев из волшебных британских семей, считал латынь вторым родным, но почему-то в последнее время она стала четко ассоциироваться с Зельеварением. Он снова вчитался в текст и прикрыл веки, пытаясь воспроизвести прочитанное по памяти. – Полынь обладает успокаивающими свойствами, – забормотал Рон себе под нос, не открывая глаз, – как и валериана. Они применяются в напитке Живой Смерти. Данное зелье используется как снотворное, но в случае ошибки при приготовлении может привести к летальному исходу… – Зачем ты это учишь? – услышал Рон удивленный голос Малфоя. – Зелье Живой Смерти только на шестом курсе проходят. Рон замер и открыл глаза, чтобы взглянуть на недоумевающего Драко. А затем горячо выругался. – Рональд! – возмутилась Гермиона. Плечи Гарри затряслись, и Уизли пнул его под столом, отчего тот охнул, но ржать не перестал. – Мальчики! – снова воззвала Гермиона возмущенным шепотом. – Прекратите! Нас сейчас из библиотеки выгонят! Карие очи гневно обвели обоих нарушителей спокойствия. Рон вскинул руки в защитном жесте —- мол, всё-всё, мы закончили. Гарри откашлялся, стряхивая смех в кулак, и с серьезным видом кивнул. Но на его щеках то и дело мелькали ямочки, выдавая его с потрохами. Рон незаметно для подруги отсалютовал ему факом. Гаррины плечи вновь вздрогнули, но замерли под пронизывающим взглядом Гермионы. Девушка еще секунду сверлила его глазами, затем со вздохом повернулась к Рону. Гарри за ее спиной тут же сложился пополам в беззвучном хохоте. – Вот же, – произнесла Герми устало-наставительным тоном, выкладывая перед Роном лист, исписанный ее аккуратным округлым почерком, – я ведь указывала, какую программу следует повторять к СОВ. Ты же видел план. Рон неразборчиво угукнул, мрачно разглядывая лист. Он действительно уже изучал его, но мордрево Зельеварение выбивало почву из-под ног, и он напрочь забыл, что Живая Смерть не была указана в плане. Гермиона, казалось, заметила его дурное настроение. – Ничего, – произнесла она смягчившимся тоном, – ты просто заранее выучил то, что пригодится в дальнейшем. Так намного лучше, чем не повторить необходимое. – Я потратил время, когда мог “повторять необходимое”, – проворчал Рон. Гермиона, судя по тону, снова молвила нечто утешительное, но парень ее не расслышал, потому что в этот момент случайно скользнул взглядом ей за спину. Признаться честно, Рон не понял, что именно его смутило в представшей перед ним сцене. Но вдруг возникло чувство, словно он смотрит на то, на что не должен. И при этом он не мог оторвать глаз. Однако ничего сверхъестественного не происходило. Гарри всё еще неслышно смеялся, запрокинув на спинку стула голову и обнажив зубы в широкой улыбке. Его глаза были зажмурены, а кадык ходил ходуном, изъявляя нереализованное желание разразиться хохотом во всю мочь глотки. В общем, Гарри выглядел именно так, как обычно, когда его что-то очень насмешило. И лично Рон в данной ситуации испытывал исключительно желание снова его пнуть. Он признавал, что в этом конкретном случае являлся заинтересованной стороной, и если бы Гарри не смеялся сейчас над ним, то ему бы захотелось к нему присоединиться. Рон признавал, что смех у друга заразительный. Он даже готов был признать, что Гарри, наверное, можно назвать привлекательным — особенно, когда тот так хохочет, не заботясь ни о ком и ни о чем (ну, только о мадам Пинс, которая могла выгнать их из библиотеки за шум). Но даже с учетом всего вышеперечисленного у Рона в голове не укладывалось, как на его лучшего друга можно смотреть так, как смотрел сейчас Малфой. Он глядел на него так… так… так странно… Рон всем нутром ощущал эту странность, но никак не мог уловить, в чем именно она заключается. Но был абсолютно уверен, что сам он никогда не смотрел на Гарри подобным образом. И никогда не посмотрит. "Это потому, что они раньше были врагами?" – предположил парень, внимательно наблюдая за Драко. – "Малфой еще не привык к тому, что они теперь друзья, и поэтому так смотрит?" Но от слизеринца не ощущалась враждебность. Нет, там было что-то другое. Вот только что? – Рональд! Рон вздрогнул и обернулся. Увлекшись наблюдениями, он напрочь забыл о Гермионе, и теперь его гневно сверлили взглядом из-под вздыбленных кудрей. Рону иногда казалось, что волосы подруги живые и подстраиваются под ее настроение, и чем более та раздражена, тем в бо́льшем беспорядке они находятся. Одна особенно злая кудряшка запрыгнула хозяйке на лицо и теперь воинственно лезла ей в рот. Не задумываясь Рон протянул руку, убирая локон в сторону. И уже отодвинув его, он вдруг поймал выражение круглых Герминых глаз. Рон на секунду замер, и они мгновение мерились ошеломленными взглядами. После чего отскочили друг от друга, отворачиваясь и утыкаясь носами каждый в свой учебник. "И что это было?" – промелькнуло в рыжей голове растерянное. Рона накрывало смятение. Он плохо понимал, что только что произошло — произошло ли вообще хоть что-то? — и как на это реагировать. "Почему я вообще так отпрыгнул?" – парень бездумно перевернул страницу. – "Нет, я знаю почему: потому что Гермиона отпрыгнула. Но почему она так сделала?" – Герми, – отвлек его от размышлений Гаррин голос, – ты держишь книгу вверх ногами. Рон поднял голову, чтобы узреть, как красная словно Зубастая герань подруга молча разворачивает учебник в руках и почти утыкается в него лицом. Он поймал взгляд Гарри, и тот вопросительно поднял брови. Но Рон только помотал головой — он и сам не понимал, как всё объяснить. Гарри перевел задумчивый взгляд с него на Гермиону и обратно, но вслух сказал абсолютно спокойно: – Ну что, разобрался, какие зелья тебе нужно повторять к экзаменам? Рон кивнул, соглашаясь на неназванное предложение оставить непонятную ситуацию на потом. – Я уже почти все выучил, оказывается. – Он подвинул лист с планом поближе к себе, почему-то очень стараясь не задеть локтем Гермиону. – И я вспомнил, что у меня были проблемы с зельем Обострения мышления. Процесс приготовления я выучил, но когда доходит до дела… бред какой-то получается в общем. – Тебе нужна практика. – Бледные длинные пальцы Драко накрыли план, и Рон с Гарри одновременно посмотрели на слизеринца. – Нельзя научиться готовить зелья без практики. – Мы практикуемся, – ворчливо отозвался Рон. – Но конкретно эта бурда у меня не выходит. – Значит, нужно больше практики, – отрезал Драко. Рон заметил, как на лице Гарри промелькнула улыбка. – Говоришь прям как Гермиона, – вздохнул рыжий, косясь на девушку, но та агрессивно строчила в тетради и, казалось, вовсе не обращала на них внимания. – Если хочешь… – нерешительно протянул Малфой, и Рон перевел на него взгляд. – Я мог бы… помочь тебе с практикой. Рон вытаращил глаза. "Ого. Малфой добровольно предлагает мне помощь." – Не то чтобы я сильно хорош в зельеварении, – затараторил Драко, – но я могу попросить Тео — он первый на потоке по предмету. Рон ненароком вновь скосил глаза на Гермиону, и ему показалось, что на словах о лучшем студенте по Зельеварению она поморщилась. – Точно, Нотт ведь обошел Герми, – пробормотал он. И в этот раз остался вполне уверен, что подруга скорчила гримасу. Рон хмыкнул. – Потрясающе! – воскликнул рыжий, улыбаясь Драко. – Тогда предложи ему присоединиться к нам в следующий раз. Думаю, никому не помешает потренироваться в зельях. Гарри, ты ведь тоже их сдаешь? Тот неопределенно пожал плечами: – Я так и не определился, кем собираюсь работать, так что да. Полагаю, следует сдать как можно больше, чтобы выбор был обширнее. Рон издал громкий (так что игнорирующая их Гермиона шикнула на него) протестующий звук. – Следует сдать как можно меньше, – с нажимом произнес он, – чтобы выжить и не сойти с ума. Со стороны Драко послышалось что-то подозрительно похожее на смешок, и Рон с изумлением воззрился на него. Тот сделал вид, что прочищает горло. "Так он умеет по-человечески смеяться. Если так подумать, раньше я довольно часто видел глумящегося Малфою, но никогда — хохочущего." – Ну а ты, Драко, – поинтересовался Рон, и ему даже не пришлось заставлять свой голос звучать миролюбиво, – кем собираешься стать? Малфой выглядел искренне удивленным. – Лордом, – ответил он как само собой разумеющееся. Гарри прыснул, и Драко сделал настолько по-детски обиженное лицо — едва губу не выкатил, — что Рон даже проникся сочувствием. Но ему тоже было смешно. – Это профессия? – спросил, очень стараясь сдерживаться и говорить серьезно. Глаза слизеринца сверкнули, и он высокомерно вскинул подбородок. Рон поймал себя на мысли, что это по какой-то причине выглядит умилительно. "Так вот что имел в виду Гарри, говоря не вестись на образ гордого индюшонка… Если присмотреться, поведение Малфоя и правда скорее веселит, нежели раздражает." – Это больше, чем профессия, – чопорно отчеканил Драко, – это призвание, стезя. – Геройская миссия, – кивнул Гарри рядом с ним и закусил губу, очевидно, сдерживая смех. Рон разразился долгим кашлем. Драко скрестил руки на груди и обиженно засопел. – Хватит вам, – раздался спокойный голос Гермионы. Она что-то черкнула в тетради в заключение и, отложив ручку, наконец подняла глаза. – Но, Драко, у тебя правда больше нет никаких желаний, кроме управления собственным родом? На лбу слизеринца пролегла глубокая складка, и Рону вдруг пришло в голову, что тот, возможно, впервые в жизни задумывается о том, что в жизни могут быть какие-то иные перспективы, помимо должности лорда. – Но зачем?.. – недоуменно вопросил Малфой. – У нас достаточно денег, чтобы не заниматься ничем, кроме управления родом. Следует лишь грамотно манипулировать активами и связями и тогда, возможно, получится не только не растратить слишком много, но и приумножить наше состояние. – У Гарри тоже достаточно денег, – возразила Гермиона, и Рон согласно кивнул, а Драко стрельнул глазами в скромно молчащего Поттера. – Возможно, в будущем ему придется возглавить целых два рода, но он всё равно размышляет о том, кем будет работать. Малфой неразборчиво фыркнул, но промолчал. Герми немного помедлила в ожидании ответа, а когда его не последовало, попробовала снова: – Ну хорошо, я поняла: ты богат, и работа тебе не нужна, но ведь другие цели, не связанные с карьерой и статусом лорда, у тебя есть? Мечты какие-нибудь? Хобби? – Хобби? – вдруг тихо переспросил Драко. – Разве у меня есть время на хобби? Да, ты всё верно интерпретировала: моя единственная цель — стать главой рода Малфой. И ради этого я должен быть идеален. Я должен превосходно учиться и отличаться во внеклассной деятельности, а к своему совершеннолетию вырасти в высокоуровневого мага, несравненного дуэлянта и мастера заклинаний — даже если ничего из перечисленного меня не интересует. Предполагается, что я буду общаться только с людьми из высшего общества и заводить полезные знакомства еще в школе; окружение ниже по статусу мне не нужно вовсе. Я должен уметь контролировать свои эмоции и желания; в моей жизни нет места ничему лишнему. И, знаешь, всё именно так, как ты думаешь: мое будущее бесплодно, в нем нет ничего, кроме “статуса лорда”. И не появится. Потому что я вырос никчемной пустышкой с единственной целью в жизни. Если она исчезнет, я, наверное, сойду с ума, так как больше вообще ничего не останется. Тирада оборвалась, и повисло гнетущее молчание. Рон переглянулся с Гермионой. Она казалась не менее удивленной и встревоженной, чем он сам. Герми уже открыла рот, чтобы сказать что-то мрачному Драко, который даже не смотрел на них, казалось, полностью погрузившись в свои мысли, но Гарри бросил на нее предупреждающий взгляд, и она, поколебавшись, в конце концов промолчала. Рон решил, что самое время снимать тяжелую тишину с паузы. – Может, пойдем уже? – предложил он. – Библиотека скоро закрывается, и сомневаюсь, что мы еще что-нибудь выучим. – Да, пойдемте, – согласился Гарри, поднимаясь с места. И впервые на памяти гриффиндорцев Гермиона не стала возражать закончить занятие раньше. Рон наблюдал, как все сворачиваются, с меньшим или бо́льшим шумом отодвигают стулья, захлопывают книги и тетради, левитируют учебные материалы в сумки или обратно на библиотечные полки. И неожиданно для себя окликнул Малфоя. – Эй, Драко! Тот вскинул голову, и осознав, кто его позвал, переглянулся с Гарри. И Рону показалось, что друг рефлекторно подался вперед, словно собирался заслонить слизеринца, но сдержался и остался на месте. Впрочем, возможно ему только показалось. – Да? – спросил Малфой. Гарри рылся в своей сумке, делая вид, что его здесь нет, Гермиона пошла отнести мадам Пинс книги из Секретной секции (профессор Вектор почти не глядя подписывала разрешение на все списки своей лучшей ученицы), и хотя в библиотеки находились и другие люди, возникло ощущение, будто Рон и Драко остались тет-а-тет. Уизли прокашлялся. – Я только хотел сказать… Драко выжидающе смотрел на него. "И зачем я вообще сунулся", – ругнулся Рон про себя. Но мужественно продолжил. – В общем!. Даже если в будущем твоя жизнь останется такой же, как сейчас, и ничего не изменится… что вообще не факт, но, кхм, суть не в этом… в ней и так много всего: взять только твое умение играть в шахматы — мне… э-э… ну, да, мне нравится играть с тобой… – Он на секунду замялся, но всё же вытолкнул из себя: – Пожалуй, ты… лучший соперник по шахматам, который у меня был. За всё время своей спутанной спонтанной речи Рон старательно не смотрел на Малфоя. Он глядел куда угодно — себе под ноги, на нервно сжимающиеся в кулак пальцы, бегал глазами по библиотеке, — но только не на собеседника. От усилий, которые стоили ему, чтобы продолжать говорить, лоб вспрел, и горячая капля пота скатилась с виска и упала на пол. – И! Квиддич! Ты неплохой ловец… несмотря на то, как ты начал на втором курсе… короче, да. Мне… приятно смотреть матчи с твоим участием — они… м-м… динамичные — ага, правильное слово… Ну, и… ты столько вещей перечислил, которыми овладел… по, э-э, безумной причине, но… ты ведь овладел, правда же? Ну, дуэли эти твои и всё в таком духе. Не говоря уже про учебу… Я считаю ненормальным иметь “Превосходно” больше чем по двум предметам… но раз уж ты их имеешь, то… кхем… хочу сказать… Ты действительно много знаешь, я думаю… Рон плохо слышал, что говорит, но чувствовал, что теряется. Слова ускользали, он запинался и с каждой фразой говорил всё тише и путаннее. Твердая почва, на которой Рон дотоле стоял, уплывала из-под ног, и теперь он медленно тонул в чем-то зыбком и из последних сил пытался сохранить равновесие. "С каких пор английский стал таким сложным?!" – пронеслось в голове отчаянное. – "Но я должен закончить!" Глубоко вдохнув и решительно посмотрев в глаза Малфою (в первый раз за всю речь), Рон выплюнул со скоростью, которой садовый гном преодолевает расстояние за пределы сада, если его хорошенько запульнуть: – Короче, ты ошибаешься, твоя жизнь не пустая. Может быть ничего из того, чем ты сейчас занимаешься, особо тебе не нравится, но этого всё равно более чем достаточно, чтобы не сойти с ума, если твоя “единственная цель”, как ты говоришь, исчезнет. В любом случае, всегда можно придумать что-то новое. Зачем же так драматизировать… Под конец кислорода в легких почти не осталось, и последнюю фразу Рон произнес уже значительно тише с непредвиденным им самим театральным эффектом затухания — слог “-ать” было слышно разве что ему самому, прежде чем тот растворился в пространстве. И вновь повисло молчание. Оно не было тяжелым, как до этого, но Рон — в кои-то веки разглядывая собеседника, а не носки ботинок — вдруг с ужасом обнаружил, что Малфой выглядит так, будто вот-вот расплачется. – Эй-эй-эй! – панически запричитал рыжий, чувствуя, как мозги отказываются работать под предлогом, что у них не имеется плана для подобных экстраординарных ситуаций. Только-только разобрались, как успокаивать друзей в таких случаях, и, вроде, все сошлись во мнении, что слезы врагов благородно будет проигнорировать. Но что делать, когда плачет твой бывший враг? Уйти, сделав вид, что не заметил? Утешать? Плеснуть водой в лицо, чтобы привести в чувство и избавить от дальнейшего стыда за свою слабость? Но прежде чем Рон окончательно сломался, или начал бы приводить в действие один из вариантов, лихорадочно мелькавших в голове, его отчаянный мыслительный процесс прервали. – Спасибо… Рон осторожно взглянул на Малфоя и с облегчением обнаружил, что тот пока не заплакал. Да, глаза у него были на мокром месте, но он явно сдерживался. Зато рыжий с новым витком нервозности обнаружил на его лице подозрительно растроганное выражение. Честно, для Рона это всё было слишком. Он говорил все те вещи не для того, чтобы добиться от Драко какой-то великой благодарности. Просто как обычно сказал то, что думал. Да, ему это далось непросто, но в конце концов Рон считал трусостью скрывать свои истинные мысли, а трусом он быть не хотел. Так что это было даже не ради Малфоя?.. Всего лишь принципы. "Поэтому, пожалуйста, ничего больше не говори!" – взмолился Рон мысленно. Он понятия не имел, как реагировать на нежданные потоки эмоций. – "О, нет, он собирается добавить что-то еще!.." К его несказанному счастью, Драко только успел открыть рот, как ему на плечо опустилась рука. – Скажи Гермионе, что мы ушли раньше, – мягко произнес Гарри, и в его глазах Рон тоже прочел благодарность, отчего смутился еще сильнее. Но он хотя бы не стал ничего озвучивать. Друг задержал на его плече руку чуть дольше положенного при прощании, и они с Малфоем покинули библиотеку. – А где все? – недоуменно вопросила Герми, вернувшись к столу спустя пару минут. – И почему ты такой красный? Опять с Драко поругался, и Гарри его увел? Рон только отмахнулся с досадой.

***

Рыжий являлся человеком импульсивным. Он часто совершал поступки в пылу эмоций, поддавшись моменту. Ухудшало ситуацию и то, что стоило порыву чувств схлынуть, как Рон начинал ясно видеть все последствия своих действий. А это всегда наступало не менее неожиданно, чем прилив эмоций. Возможно, не проясняйся его ум столь стремительно, или умей он врать хоть чуточку лучше, Рон счастливо продолжал бы довольствоваться ситуацией, в которую его загнала собственная импульсивность. Но врать он не умел, как и скрывать свои чувства (впрочем, тут и не пытался), а мир, словно назло, представал непримиримо однозначным. С Лавандой парень начал встречаться 3 ноября. Эту дату рыжий помнил очень точно не потому, что его девушка постоянно напоминала с весьма толстыми — даже с точки зрения Рона — намеками на приближающуюся полугодовалую дату их отношений, а благодаря тому, что именно в тот день он впервые вышел на поле в составе квиддичной команды Гриффиндора. Тот матч со Слизерином четко отпечатался в его памяти. Рон помнил каждый отбитый квоффл и каждый пропущенный; овации и свист трибун; горящую кожу ладоней, когда мяч с силой врезался в перчатки; отбивающее чечетку сердце и захлестывающее с головой упоение. Он помнил чувство кристальной ясности, что посетило его, стоило взмыть в небо и занять позицию перед кольцами. Весь мир вдруг стал таким четким, как будто его расчертили Гарриной металлической линейкой. Рон видел мяч, и его посетила уверенность, что он точно знает, когда и с какой стороны тот достигнет колец. Никогда раньше он не играл так хорошо. А потом были крики и овации, и поздравления, и зажатый в ладони друга снитч, и ликование факультета — всё смешалось. И вот с сего момента Рон помнил происходящее смутно. Восторг толпы поглотил его, и заместо геометрически правильных граней мир вылил на него ведро ярких красок. Позже ему рассказали, что стоило команде зайти в факультетскую гостиную, как ему на шею кинулась Браун со страстным поцелуем. Рон смутно припоминал, что он действительно целовался с кем-то, пока вокруг нарастал одобрительный гул. И всё казалось таким нереальным, как если бы он был пьян, или происходящее являлось одним упоительным сном. Этот поцелуй казался ни больше ни меньше, всего лишь продолжением охватившего его восторга. Рона переполнял триумф, только растущий под громкими криками и множеством взглядов. Он не задумывался, когда углублял поцелуй, и вряд ли был способен в тот момент думать в принципе. Так они с Лавандой начали встречаться. Браун просто пришла на следующее утро в спальню мальчиков с заявлением, что раз она теперь девушка Рона, то на завтрак они должны идти вместе. А когда рыжий достаточно проснулся и отошел от шока с таких нежданных новостей, оказалось, что он сидит за обеденным столом, Лаванда прижимается сбоку и старательно скармливает ему яблочные дольки. Рон поймал с десяток заинтересованных взглядов студентов, некоторые еще раз поздравили с таким впечатляющим дебютом в квиддичной команде, и парочка вполне ясно намекнула на то, какой он красавчик: и матч помог выиграть, и девушку себе отхватил. Под волной всеобщего внимания рыжий почувствовал, как в груди растет и ширится шарик тщеславия. Рон сел прямее, выкатил грудь колесом и триумфально улыбнулся. Никогда раньше он не чувствовал такого интереса к собственной персоне. Под прицелом множества глаз парень склонился к Лаванде и с упоением поцеловал — всеобщее внимание окрыляло. В их спонтанно вспыхнувших отношениях (хотя Браун флиртовала с начала года, для Рона всё стало ясно только, когда его уведомили по свершившемуся факту о том, что они встречаются) страсть кипела. Не бурлила, а выплескивалась фонтаном, сбивая с ног и привлекая внимание даже тех, кого изначально не интересовала чужая романтическая драма. Чуть ли не каждый день маятник от французских поцелуев со свистом опускался до оглушительных ссор и столь же стремительно взлетал обратно. Утром они миловались в Большом Зале, днем орали друг на друга в школьном дворе, а вечером сплетались всеми конечностями на диване в гостиной. Драма не утихала ни на миг; уже через несколько дней весть об их паре облетела весь Хогвартс. О них сплетничали, про них шутили, на них смотрели. Рон жаждал внимания, и он получил его с избытком. Поначалу от ощущения направленных отовсюду глаз его захлестывал восторг. Ссоры изматывали, а от поцелуев оставалось ощущение, словно его пытаются поглотить два огромных склизких слизняка, но всё окупалось известностью, которую рыжий приобрел. Возможно, популярность оказалась не совсем той, о какой он мечтал, но лучше что-то, чем ничего. По крайней мере так обстояло дело первые месяца три. Но чем дальше, тем громче становились ссоры и тем более склизкими поцелуи. Даже секс, который произошел с подачи Браун (у нее была книжечка, где она отмечала неясные Рону “уровни”, что, по ее заверению, они должны в определенное время проходить), впечатлил Уизли сильно меньше, чем он намечтал. Может быть потому, что Лаванда не переставала комментировать происходящее, уверяя, что она досконально изучила теорию; а от запаха зелий, которые девушка вылила на себя, кружилась голова, и рыжему всё казалось, что он вот-вот потеряет сознание. Само ее существование начало потихоньку раздражать. Рон сам не заметил, как начал избегать свою девушку. Просто Гарри не любит, когда в спальне находятся посторонние, поэтому рыжий, как его друг, накладывает защитные заклинания на дверь. Вставать по утрам тяжело, и из-за этого Рон прибегает к последним минутам завтрака — очень жаль, что Лаванда уходит раньше. Тайные ходы сильно сокращают дорогу, просто глупо не пользоваться ими, зная об их существовании. Но несмотря на все ухищрения виделись они чересчур часто по очень простой причине: Браун была его одногруппницей, к тому же из неосновных предметов ходила именно на те, что и Рон. На них по-прежнему смотрели, о них шушукались, про них сплетничали, но это почему-то перестало греть тщеславие и вызывало лишь раздражение, а то и злость. Рону хотелось прикрикнуть на окружающих, чтобы занялись своим делом и перестали совать нос в его жизнь. Лаванде, однако, внимание общественности продолжало доставлять удовольствие. Раньше Рон не противился ее любви к публичному проявлению чувств — он и сам стремился к тому же, — теперь же всё это неимоверно бесило. «Почему мы не можем поговорить наедине, не устраивая прилюдный спектакль?!» – крикнул он однажды в порыве отчаяния. Браун очень удивилась. А потом разразилась горестными завываниями и кинулась через гостиную в коридоры замка. Рон не сомневался, что она выберет самые оживленные маршруты, и что ему в сценарии прописано бежать за ней, выкрикивая извинения вслед, а догнав, схватить за руку, развернуть и прижать к стене, после чего они начнут исступленно целоваться. Еще месяц назад он бы беспрекословно исполнил свою роль. Нынче он наложил на дверь спальни заклинание и сел делать Прорицания: раз уж заниматься бесполезной ерундой, то хотя бы той, которая фигурирует в экзаменах. После того случая Лаванда серьезно на него обиделась. И эта была не та обида, в которую девушка играла ежедневно — для поддержания страсти в отношениях, как она говорила, — а самая настоящая, человеческая. И Рону с одной стороны хотелось извиниться — ведь как будто нельзя винить Лаванду в том, что она всего лишь четко следует своим представлениям о любви и романтике, — а с другой, ему это так надоело, и хотелось обрубить всё на корне. И его тоже глодала обида за то, что Браун не стала слушать и по-прежнему ждет, что он будет следовать прописанному сценарию. В конце концов Рон всё же принес извинения. Гермиона убедила его, что все проблемы решаются хорошим разговором и совместными усилиями, так что он предпринял более продуманную попытку поговорить. Надо сказать, в этот раз всё прошло удачнее. Смягченная цветами и извинениями, Лаванда выслушала его и, наверное, даже попыталась понять, но… не поняла. У нее было невероятно четкое представление о любви. И может быть из-за этого, или Рон просто не оказался достаточно убедительным, но всё, что Браун вынесла из разговора: играть в “тяни-толкай” теперь следует осторожнее. Она читала очень много любовных романов и точно знала, как всё должно быть. А должна быть страсть. Должны быть громкие ссоры и жаркие примирения, и снова громкие ссоры и еще более жаркие примирения. И всегда драма, всегда надрыв. Любовь — это тяжело, любовь — это испытание. К своим шестнадцати годам Лаванда прочно уяснила: когда заканчивается драма, заканчивается и любовь. А Браун очень не хотела, чтобы любовь заканчивалась! И если уж жизнь подозрительно милосердна, то создавать драму следует самим. Как жаль, что ее парень перестал это понимать. С начала их отношений Лаванда была очень довольна своим выбором. Конечно, она предпочла бы встречаться с кем-то более известным — Гарри Поттером, или даже Драко Малфоем, а на четвертом году она грезила о Викторе Краме и Седрике Диггори, — но после того, как Рон Уизли присоединился к квиддичной команде и в первом же матче проявил себя перспективным вратарем, Лаванда быстро сориентировалась. Как девушка говорила Парвати, никто не мог обвинять ее в меркантильности, ведь она выбрала еще в сентябре, просто решающий момент наступил только сейчас. Лаванда и правда стала присматриваться к Рону еще в начале учебного года: Крам и Диггори перестали существовать в зоне досягаемости, а Поттер и Малфой не интересовались отношениями настолько, что даже Браун была вынуждена допустить, данный вариант пока не доступен. И тогда она подумала: хорошо, их мне не достать, но что насчет их ближайшего окружения? Ведь те, кто общается со знаменитостями, сами в какой-то степени знаменитости! Да и было что-то особенное в том, чтобы встречаться с лучшим другом Избранного, это словно делало ее уникальной: пока все сохнут по Гарри Поттеру, она — не такая как все Браун — выбирает Рона Уизли. Ну а потом случился матч со Слизерином, и всё стало очевидно. Лаванда поняла: вот он, момент, который нужно хватать! И в своем выборе она не ошиблась. Рон оказался не менее жаден до внимания, чем сама Лаванда. Их отношения шли именно так, как она и мечтала — ни единого спокойного дня, прямо как в любовных романах. Ну а если уж всё шло чересчур мирно, это означало лишь одно: драма планировалась грандиозная. Как приятный бонус: ее парень набирал популярность. В матче с Хаффлпаффом он стал главной звездой, и Лаванда с удовольствием распространяла песню-кричалку: «Рональд Уизли — наш король». В тот день она увидела направленную на нее зависть нескольких девчонок — нет ничего приятнее. Рон становился известнее, и Лаванда становилась известнее вместе с ним. Вряд ли в замке остался человек, который не знал бы, что они встречаются. И вот, когда всё шло столь замечательно, ее парень предлагает сделать их отношения менее публичными?! Как бы ни так! Лаванда такого не допустит! Рон хочет стабилизировать их отношения, но он просто не понимает, что это разрушит их любовь. Ну ничего, Лаванда, как мудрая девушка, с ним, конечно, согласится, но сама сделает всё правильно. Она не даст их любви угаснуть!