118

Цзян Чэн хаотично исписывает свиток. Всё не то и не так. Скоро прозвучит колокол, скоро отбой. Ему нужно сосредоточиться. Цзян Чэн очень надеется, что его неожиданно посетит светлая идея. Лань Сичэнь присаживается позади него и обнимает. Жар его тела легко проникает сквозь нижние одежды. Вечером, в их личных покоях, они практически не расстаются. Цзян Чэн накрывает его руки своей ладонью, но в остальном — не прерывает своё занятие. «Нужно сделать несколько слоёв защиты, чтобы тьма не проникла за барьеры, — он чёркает предыдущие намётки талисманов: нужны более сильные. — Как бы только распределить всё правильно…» Видя, что Цзян Чэн и не думает заканчивать, Лань Сичэнь начинает медленно разминать его плечи. Расслабляя, успокаивая, отвлекая. Какие же тёплые руки. Цзян Чэн чувствует, как каменное напряжение вытаскивается тягучими, несильными прикосновениями. Он всё больше и больше ощущает усталость, которую игнорировал до последнего. Когда пальцы Лань Сичэня накрывают шею, по телу пробегают мурашки. — Лань Хуань… — так приятно, что даже слова становятся ленивыми, медленными. — Я сейчас засну. — Мой дорогой муж, уже поздно, — Лань Сичэнь не останавливает движений своих рук. — Ты сидишь над созданием этого метода уже который вечер. Зачем же посвящать ему ещё и ночь? — Иди спать, если хочешь, — Цзян Чэн знает, что Лань Сичэнь уже не уйдёт, раз пришёл. Он никогда не позволяет Цзян Чэну засиживаться допоздна. — Я ещё немного посижу. — Я не могу без тебя заснуть, — Лань Сичэнь всячески уговаривает его. — Ты же знаешь. Цзян Чэн знает. Знает и потому, как бы он ни пытался собраться с мыслями, он понимает, что у него ничего не получится. Его будет грызть чувство вины, которое он будет безрезультатно гнать от себя. Он не может отказать Лань Сичэню. Не может — и всё. Понимает ли Лань Сичэнь, что, оказывается, Цзян Чэна очень легко уговорить на что-то ласковыми словами? Пользуется он ли этим каждый раз? — Напомни ещё раз: как вы пытались избавить А-Яна от той твари? — Цзян Чэн откидывает голову на плечо Лань Сичэня, прикрывая глаза. — Сначала мы думали, что дева Вэнь сможет удалить это существо с помощью операции, но, увы, лекари не обнаружили в теле никакой физической оболочки, даже около золотого ядра. Однако, я всё ещё предполагаю, что она равномерно распределена по всему организму… Но эту гипотезу никак не подтвердить и не опровергнуть, не причинив Сюэ Чэнмэю непоправимый вред, — он приобнимает Цзян Чэна поперёк груди, позволяя — поощряя — опереться на себя. Лань Сичэнь медленно, практически незаметно раскачивается из стороны в сторону, словно убаюкивая. — Кроме этого, мы использовали техники игры на гуцине, а также несколько из древних архивов разных орденов, пытаясь призвать эту сущность, но и это не увенчалось успехом. — Я хочу повторить то, что сделал, когда у А-Яна образовывалось золотое ядро. Как показала практика, этот метод уже дважды сработал, — Цзян Чэн зевает. — Но даже с учётом твоей помощи, у меня никак не получается выстроить крепкую защиту. Минши рассыпится, как только мы начнём, как ни укрепляй её стены дополнительными заклинаниями. Лань Сичэнь чуть склоняется вперёд, от чего Цзян Чэн сразу же распахивает веки. Его острому уму хватает лишь взгляда, чтобы всё понять, потому совсем скоро Лань Сичэнь берёт кисть и начинает писать киноварью поверх туши. Цзян Чэн следит за тем, как Лань Сичэнь искусно выводит иероглифы, соединяя наработки Цзян Чэна в одну единую картину. Лань Сичэнь расставляет их по сторонам света, но кроме них на полотне появляются ещё два сопроводительных человека — таким образом круг замкнётся и тьма не проникнет за пределы сооружения. — Всё это прекрасно, но где мы найдём ещё двух людей, которые не побоятся участвовать в… — Цзян Чэн не договаривает мысли вслух. — Конечно, их не поразит тьма, если они устоят. А они должны быть достаточно сильны, чтобы даже не дрогнуть. Лань Сичэнь усмехается: — Наши братья наверняка не откажут нам в этой услуге. — Лань Хуань! — тут же хмурится Цзян Чэн. — Радость моя, как ты скажешь, так и будет, — Лань Сичэнь моет кисть в воде, уступчиво предоставляя выбор Цзян Чэну. — Если ты мне разрешишь, я завтра же поговорю с ними. Как ты и сказал, они достаточно сильны, чтобы даже не дрогнуть. Цзян Чэн ещё раз смотрит на схему, предложенную Лань Сичэнем, пытаясь найти слабые места его плана. Цзян Усянь и Лань Ванцзи — идеальное сопровождение для предстоящего события. Кроме того, что они практически равны по силе, так ещё и давно сработаны. Лучше кандидатов не найти. Цзян Чэн бы никогда не позволил этого, если бы дело касалось только его, но сейчас самое главное — чтобы Сюэ Ян не пострадал после очередного вмешательства. И это меняет всё. — Если они согласятся, нужно будет послать в Пристань Лотоса за флейтой Цзян Усяня, — наконец соглашается он. — Насколько мне известно, он привёз её с собой, — отзывается Лань Сичэнь так, словно уже всё просчитал и только ждал подтверждения от Цзян Чэна. — Откуда…? — Цзян Чэн не заканчивает вопроса, вспоминая о сети слежки по всем Облачным Глубинам. — Понятно. Лань Сичэнь кротко целует его в щёку, явно довольный тем, что его предложение приняли. — Уже решили, кто поедет на север от Ланьлина? — спрашивает Цзян Чэн. — Цзинь Цзысюнь, — коротко отвечает Лань Сичэнь. — Никого более бездарного и напыщенного в их ордене не нашлось? — он не в силах сдержать издёвку. «Воинской славы ему захотелось! — Цзян Чэн хмурится. Он догадывался, что так произойдёт, но до последнего надеялся, что не услышит это имя. Уже от одного воспоминания об этом человеке, его переполняет раздражение. — На границе и так будет неспокойно, так ещё и всяких самодовольных глупцов туда ссылают! Как будто у них такая же проблема, как и у Пристани Лотоса! Чушь! Это нам… Точнее, Цзян Усяню нужно перебирать и взвешивать, кого будет целесообразнее оставить, а кого — отправить!» Лань Сичэнь косится на него: — Пожалуйста, перестань думать об этом, — просит он. — О чём именно? — вздыхает Цзян Чэн. — О том, кто поедет от Юньмэна, — слова Лань Сичэня попадают точно в цель. Цзян Чэну иногда становится не по себе от того, как Лань Сичэнь порой легко его читает. Или он всегда видит Цзян Чэна насквозь, но просто не даёт знать об этом? Цзян Чэн не может… Не может не думать — потому что, если бы свадьба была бы позже, к границе отправился бы он. И он знает это. И Лань Сичэнь знает тоже. Он оставил бы Сюэ Яна и Вэнь Юаня в Пристани Лотоса, а сам бы сделал то, что был бы обязан: встать на защиту — ордена Юньмэн Цзян, как когда-то встали его родители — Поднебесной. И никто бы не смог его переубедить, потому что он — ничто, орден Юньмэн Цзян — всё. Лань Сичэнь указательным пальцем подцепляет его подбородок и поворачивает к себе, насколько это возможно в их положении. — Ты хочешь воевать? — его голос предельно безэмоционален, как становится каждый раз, когда Лань Сичэнь спрашивает о чём-то очень важном. — Я буду, если потребуется, — Цзян Чэн никогда не подбирал слова. — Свет мой, я не об этом тебя спросил. То, что ты пренебрегаешь своими чувствами и желаниями в угоду долга и лучшего будущего для членов твоей семьи, я уже знаю, — Лань Сичэнь предельно мягко и ласково произносит довольно острое замечание. — Но скажи мне, ты хочешь воевать? — Это неизбежно, — Цзян Чэн не может дать другого ответа, потому что страшно признаться даже самому себе, что душа желает другого. — Мой ненаглядный, послушай: я не хочу войны, — вдруг выпаливает Лань Сичэнь, кажется, понимая, что Цзян Чэну тяжело разобраться в собственных чувствах. — Я навоевался. Я устал от этого. Пускай я — недостойный воин и плохой правитель, но я скажу вот что: я хочу мира. — Ты так говоришь, потому что мы слабы и проиграем! — бросает Цзян Чэн горькую правду. — Но если мы допустим слабость, они воспользуются этим и будут требовать всё больше и больше уступок! Лань Сичэнь невесело, задумчиво улыбается: — Что лучше: заплатить втридорога или отправить на огромный риск своих и чужих воинов? Держать хрупкое перемирие или оросить Поднебесную новым кровавым дождём? Согласиться с намёками старейшин и моего дяди, что отправить тебя на север — это мудро и эффективно или пытаться найти иной путь? Позволить тебе сбежать от меня снова делать то, что якобы правильно, или выбрать больше не переживать, как ты где-то там, где я не могу тебя увидеть и узнать, что с тобой…? — между ними затягивается напряжение. Лань Сичэнь знает. Он обо всём знает, понимает — ещё больше. Лань Сичэнь внимательно смотрит в глаза Цзян Чэна, пока тот едва держится, чтобы не отвести взгляд. — Давай всё-таки впредь не будем рассуждать об этом на ночь, хорошо, душа моя? Иначе нам могут присниться тревожные сны. Я не хотел бы этого. Звон колокола разбивает образовавшуюся атмосферу. Цзян Чэн кратко, почти рассеянно кивает и поднимается, направляясь к кровати. Лань Сичэнь следует за ним. Цзян Чэн ложится у стены, на спину, как обычно, пока Лань Сичэнь сбрасывает нижнюю рубаху и тушит свет. Он практически укрывает Цзян Чэна своим телом: переворачивается на живот, кладёт голову на крепкое плечо, обхватывает рукой, забрасывает ногу — совсем не по правилам ордена Гусу Лань. Цзян Чэн подтягивает одеяло чуть выше: погода в последнее время испортилась. — Спокойной ночи, — Лань Сичэнь тянется за поцелуем и, получив его, укладывается обратно. — Спокойной ночи, — Цзян Чэн приобнимает его. Ночь тёмная, безлунная да беззвёздная. В их покоях тихо, даже дыхания слуг, находящихся за дверьми, не слышно, словно они спрятаны ночью в самых дальних, забытых землях Поднебесной. Как же уютно лежать с Лань Сичэнем вот так. Цзян Чэн не ожидал, что так быстро привыкнет чувствовать вес Лань Сичэня на себе всю ночь, слышать его дыхание и чувствовать его запах. Это даже нельзя назвать ощущением безопасности. Это… покой. — Ты не спишь… — едва слышно говорит Лань Сичэнь. — Ты тоже, — тихо отвечает Цзян Чэн. — Ты в настроении…? — спрашивает Лань Сичэнь, вырисовывая большим пальцем бессмысленные узоры по шее Цзян Чэна, так и норовя проникнуть им под ворот. — Нет, — с этими словами он чувствует, как ладонь Лань Сичэня спокойно укладывается на место. Лань Сичэнь целует его челюсть и пододвигается ещё ближе — хотя Цзян Чэну казалось, что между ними в принципе уже нет пространства, которое можно сократить. Они молчат совсем недолго. — О, я забыл рассказать тебе, что мне снилось прошлой ночью, — вдруг вспоминает Лань Сичэнь. Цзян Чэн готов слушать: — И что же? — Помнишь, мне когда-то снилось, что ханьши стоит на воде? — Лань Сичэнь дожидается лёгкого мычания, чтобы продолжить. — Так вот, мне приснилось, что как будто ночью вода вышла из берегов и покрыла Облачные Глубины. Весь пол в ханьши был затоплен, сквозь доски проросло так много лотосов, что ничего кроме листьев и цветов не было видно, но до нашего ложа вода всё же не поднялась. Представляешь? Во сне мы спали в обнимку на красных одеялах полностью обнажённые, а наши волосы были распущенны. Мы проснулись ещё в предрассветных сумерках и, не сговариваясь, решили никуда не спешить, а просто немного полюбоваться нераспущенными бутонами. От лёгкого ветра они раскачивались и иногда касались наших тел. В какой-то момент я посмотрел на тебя, чтобы увидеть твоё выражение лица. Ты был очень красив, но печален. Из твоих глаз скатились слёзы, которые упали на лепестки, и все лотосы покрылись росой. Во сне я спросил тебя: «Муж мой, почему ты плачешь?» А ты ответил: «Скоро зима. Они погибнут, не дав плодов». Тогда я поцеловал тебя, и взошло солнце, а лотосы расцвели и заблагоухали. Я хотел сказать тебе, что зима прошла, началась весна и скоро будет лето, но не успел — сон закончился… Цзян Чэн молчит, поджав губы. — Как думаешь, к чему был этот сон? — спрашивает Лань Сичэнь. — Я не знаю, Лань Хуань, — Цзян Чэн не умеет трактовать сновидения. — Думаю, это хорошее знамение, ведь настало утро, и с лотосами всё было в порядке, — Лань Сичэнь сам отвечает на свой вопрос. — Ничего плохого не произошло ни с цветами, ни с нами. — Наверное, так и есть, — во всяком случае, он надеется на это. — А тебе что снилось? — интересуется Лань Сичэнь. — Ничего. Не помню, — Цзян Чэн довольствуется тем, что есть. — Скорее всего ничего. И снова тишина. Каждый думает о своём. Цзян Чэн перебирает вспомогательные меры осторожности, чтобы ядро Сюэ Яна не поразило как искажение ци, так и энергия Инь. Плох дисбаланс обоих. Значит, нагрузку следует перенести изнутри на внешнюю преграду. — Скажи, всего ли тебе хватает в Облачных Глубинах? — задумчиво спрашивает Лань Сичэнь, видимо, не оставив рассуждения о своём сне. — Может, я мог бы что-то для тебя сделать? Не оставил ли ты в Юньмэне нечто особенное? Сердце. Цзян Чэн не желает жаловаться Лань Сичэню ни на что: — Как из Облачных Глубин не сделать Пристань Лотоса, так и наоборот. Нет ничего милее родной земли. Лань Сичэнь снова замолкает на мгновение. — Тогда давай в следующей жизни ты снова родишься наследником ордена Юньмэн Цзян, а я — уже дочерью главы ордена Гусу Лань? Тогда ты возьмёшь меня в жёны, и мы сможем провести нашу жизнь в Юньмэне, — он мечтательно улыбается, абсолютно точно считав настроение Цзян Чэна. — И у нас будет много детей. — Ты ещё эту жизнь со мной не прожил, чтобы говорить о таком далёком будущем, — практично подмечает Цзян Чэн. — Может, я тебе так надоем в этой жизни, что в следующей ты видеть меня не захочешь. — Пожалуйста, не говори так, — Лань Сичэнь приподнимается, заглядывая Цзян Чэну в глаза. — Ты не планируешь в следующей жизни становиться моим мужем? Я чем-то тебя не устраиваю? «Как ты только додумался до последнего вопроса…» — Всем устраиваешь, — отвечает Цзян Чэн. — Если задуматься, то ты будешь соответствовать почти всем критериям идеальной супруги. — Каким ещё критериям? — настороженно спрашивает Лань Сичэнь. Цзян Чэн начинает перечислять: — Естественно красивая, грациозная и послушная, трудолюбивая и бережливая, происходящая из уважаемой семьи, с уровнем развития не слишком высоким и личностью не слишком сильной, не слишком разговорчивая, с голосом не слишком громким и хорошо относящаяся к моей семье. Лань Сичэнь всё мрачнее и мрачнее: — Ты хотел себе такую жену? — он прикусывает губу. — Да, когда думал, что буду главой ордена, — честно отвечает Цзян Чэн. Лань Сичэнь замолкает, наверняка всё обдумывая. Цзян Чэн почему-то чувствует, что должен начать отвечать «правильно», чтобы не загнать в тупик самого себя, не расстроить или не поссориться. Проблема в том, что он умеет отвечать только честно, а не «правильно». — Но я ведь не подхожу под описание, — вот такой вот вердикт выносит Лань Сичэнь. Цзян Чэн мысленно пробегается по пунктам: — Да, уровень развития ядра у тебя высокий. — Но разве не сходится только уровень развития? — выпытывает Лань Сичэнь. — Разве я послушный? — Не мне тебе приказы раздавать, — понятия об иерархии крепко заложены в его взгляде на мир. — Но ты никогда не отказываешь в помощи. — Не слишком сильная личность? — продолжает Лань Сичэнь. — Порой. Сейчас меньше, чем раньше, — Цзян Чэн медленно поглаживает его спину. — Но у тебя действительно образцовый характер. — Не слишком разговорчивый? — напирает Лань Сичэнь. — Мне кажется, я наоборот крайне болтлив. Цзян Чэн пожимает плечами: — Не сверх меры. «Во всяком случае, ты пока никогда мне своими разговорами на нервы не действовал». Лань Сичэнь целует, а затем легонько кусает его подбородок: — Так значит, этот Верховный Заклинатель — идеальный супруг для вас, не так ли? Цзян Чэн заглядывает ему в глаза и, усмехаясь, намеренно — дразнит — молчит. — Не так ли? — с нажимом повторяет Лань Сичэнь. Видя его таким: приревновавшим к какому-то несуществующему человеку, желающим услышать, что он самый лучший, что, даже предоставься возможность изменить прошлое, всё равно бы выбрали его — Цзян Чэн искренне смеётся. Какое же великолепное чувство, какое непередаваемое удовольствие: знать Лань Сичэня таким! Ни мудрого и добродетельного Верховного Заклинателя, ни человеколюбивого и справедливого главу ордена, ни ответственного и терпеливого первого сына семьи, а говорящего первое, что придёт в голову, нуждающегося в неожиданном подтверждении любви и устранении страхов, возникающих ночью и не дающих заснуть. Цзян Чэн, широко улыбаясь — как же абсурдна мысль, что ему нужен кто-то другой, и как же сладка эта упрямая жадность Лань Сичэня! —, обхватывает его лицо и поднимает голову, чтобы поцеловать. «Да, ты идеален, мой Лань Хуань. Я никогда не смел бы мечтать о тебе. Как бы я мог даже помыслить, что моя неосуществимая фантазия исполнится? — он тянет Лань Сичэня на себя. — Я не могу тебя ни с кем сравнить, потому что таких больше нет. И Небеса мне свидетель: если я буду благословлён браком с тобой во всех последующих жизнях, во всех мирах, во все времена, то я клянусь, что сделаю всё, чтобы ты не познал горя от моей руки». — Ты прости меня, — в поцелуе молвит Лань Сичэнь. Цзян Чэн не понимает: — За что? — Прости, если что не так, — поясняют ему. — Тебе не за что извиняться, — когда кто-то просит прощения, рождается вина. Цзян Чэн не желает, чтобы это чувство отягощало душу Лань Сичэня. Лань Сичэнь улыбается как-то совсем горько: — Я люблю тебя… Его прекрасный, его до ранимого хрупкий, мятежно гонимый муками совести Лань Сичэнь, которого так незаметно для других ломала жизнь множество раз… Он подразумевает намного больше, чем говорит. Привязанность к Цзян Чэну, сострадание к каждому, кто может держать меч, и тоска по их счастливому будущему. Он не знает, что делать. Лань Сичэнь хочет достичь того, что Цзян Чэну кажется нереальным, так сильно, что его становится искренне жаль. Хочется помочь найти выход из ситуации, но Цзян Чэн не верит, что он есть. Какая же тяжёлая безнадёжность… Что их — Поднебесную — ждёт? Как же не хватает мудрого совета… Но мудрых советов спросить больше не у кого. Они остались одни. — Тогда не слушай никого и делай так, как считаешь нужным, — это способ Цзян Чэна ответить взаимностью на признание. Лань Сичэнь сонно улыбается и почти зевает, но сдерживается. — Я в любом случае буду на нашей стороне. А пока… Отдохни. Лань Сичэнь послушно устраивает голову на его плече. Цзян Чэн крепко обнимает его, прижимая к своему щемящему сердцу. Он теперь всегда засыпает примерно в одной и той же позе, примерно в одно и то же время. И его это полностью устраивает. Он так же, как и Лань Сичэнь, не знает, как можно иначе. Не знает, как можно лежать в кровати одному, как можно не чувствовать ресниц, щекочущих кожу, не слышать глубокого дыхания. Он забыл. Забыл, каково это иметь всю кровать только для себя самого, заматывать стопы в одеяло, чтобы они не мёрзли, пытаться найти удобное положение для сна. Когда всё стихает, дневной свет оставляет их наедине, а Лань Сичэнь наконец может прильнуть к нему всем телом, Цзян Чэн становится совсем трепетным и несмелым. Его лицо не теряет серьёзность и упрямство, но они остаются там косвенно, как будто по привычке. Цзян Чэн приглаживает волосы Лань Сичэня: вдруг они помешают ему заснуть или он может случайно придавить их во сне? Нельзя такого допустить. Лань Сичэнь не двигается, наслаждаясь ласковой, несмелой заботой. Убедившись, что теперь всё, как подобает, Цзян Чэн укрывает ухо Лань Сичэня одеялом, чтобы какой-то случайный шум или крик ночной птицы не побеспокоил его сон — он ведь у Лань Сичэня чуткий. Даже одеяло не заглушает всё, как следует, потому Цзян Чэн кладёт свою ладонь поверх. Цзян Чэн чуть склоняет голову вбок, прислоняясь щекой к голове Лань Сичэня. Цзян Чэн не знает, должен ли так себя вести мужчина, но он с большим трепетом наблюдает за тем, как Лань Сичэнь засыпает первым, полностью расслабляясь в его объятиях. Он особенно красив в этот момент. Цзян Чэн не может видеть его лицо полностью, не хочет шевелиться лишний раз, чтобы не потревожить лёгкую дрёму, которую очень легко разбить вдребезги. Однако, он точно знает, что Лань Сичэнь поистине восхитителен тихой ночью. Он знает. Он чувствует. Лань Сичэнь в его руках. Он в безопасности, он отдыхает, с ним всё в порядке. Как же страшно потерять всё это. Как же было бы хорошо никогда более не разлучаться.