Глава 2

Обед закончился неожиданно быстро. Разговоры ещё не успели стихнуть, а Джульетта уже собирала пустые тарелки со стола, ловко перехватывая их одну за другой. Касита, понимая всё без слов, приоткрывала дверцы шкафов, выдвигала ящики и услужливо подкатывала стулья обратно к столу. Постепенно столовая опустела. — Спасибо за обед, — с улыбкой сказал Альберто, поднимаясь из-за стола. — Приезжайте чаще, — тут же откликнулся Феликс. — Желательно без официальных приглашений. Так веселее. — Ты всех так домой затаскиваешь? — засмеялась Селестия. — Конечно. Иначе зачем мне вообще дом? — Затем, что половину времени ты всё равно проводишь на улице, — заметила Пеппа. — Вот именно! Дом должен скучать. — Дом сейчас закатит окна. Касита в ответ слегка стукнула Феликса дверцей шкафа по плечу. — Ай! Видали? Уже обиделась! Смех прокатился по комнате, окончательно снимая остатки неловкости. Каждый постепенно расходился по своим делам. Джульетта осталась на кухне. Рядом почти сразу появилась Долорес, молча собирая оставшуюся посуду. Касита помогала обеим: открывала кран, подталкивала полотенце поближе и ловко придерживала тяжёлые кастрюли. Антонио уже успел схватить Матео за руку. — Пойдём! Покажу тебе самое лучшее место во всём Энканто! — Лучше твоей комнаты ничего нет? — удивился мальчик. — Конечно нет! — А если есть? Антонио задумался. — Не говори чепуху. Они исчезли за дверью прежде, чем кто-либо успел их остановить. Исабела, как обычно, ненадолго ушла из дома. Цветы возле Каситы давно перестали быть для неё просто клумбами, она любила проводить время там, где можно было остаться наедине с собственными мыслями. Мирабель почти сразу отправилась помогать местному флористу разгружать очередную повозку с рассадой. Феликс, Агустин, Альберто и Бруно устроились в гостиной возле старого радиоприёмника. Из динамика тихо потрескивала музыка, иногда сменяясь новостями. Альберто время от времени дополнял услышанное рассказами о том, что происходило за пределами Энканто. Для жителей долины внешний мир всё ещё казался чем-то почти сказочным. Пеппа тем временем неожиданно быстро разговорилась с Селестией. Камило невольно улыбнулся. Ему хватило пары минут, чтобы понять: они удивительно похожи. Обе говорили эмоционально, обе легко заражали окружающих своим настроением и обе смеялись так искренне, что невозможно было не улыбнуться в ответ. Маме давно не хватало подруги. Наверное, именно поэтому сейчас она выглядела такой счастливой. Луизу было слышно даже отсюда. Где-то наверху что-то тяжело бухнуло. Потом ещё раз. Касита послушно подставила ей очередную балку для тренировки. — Давай ещё! — донёсся голос Луизы. Дом обречённо скрипнул половицами. Камило тихо усмехнулся. А потом его взгляд сам собой нашёл Николаса. Тот стоял чуть в стороне и просто ждал. Камило глубоко вдохнул. — Пойдём. Николас лишь кивнул. Они молча поднялись по лестнице. Никто не окликнул их. Наверное, со стороны это выглядело совершенно естественно. Гость продолжает экскурсию. Ничего особенного. Только Долорес на секунду подняла голову. Она проводила их взглядом и почему-то едва заметно нахмурилась.

***

Камило шёл первым. Как всегда. Быстро и легко перепрыгивая через две ступеньки сразу, будто забыл обо всём, что произошло за последние несколько часов. Николас не спеша поднимался следом, стараясь держать между ними одинаковое расстояние. Не слишком близко, но и не настолько далеко, чтобы это выглядело странно. Касита будто чувствовала настроение обоих. Дом перестал привычно шуметь, не хлопали ставни, не скрипели ступени, даже плитка под ногами лежала непривычно спокойно. Только солнечные лучи медленно ползли по стенам, пробиваясь через высокие окна. На втором этаже Камило неожиданно свернул в длинный коридор. Николас сразу понял, куда они идут. Зеркальная комната. Он помнил её. Когда-то именно здесь Камило полчаса показывал, сколько разных лиц умеет делать. Тогда Николас впервые увидел, как человек может превратиться в собственную мать, затем в покойного дедушку (что ему, как сказал Мадригаль, категорически запрещали делать, и Николас интуитивно был согласен), потом в маленького ребёнка и снова в себя меньше чем за пять секунд. Камило тогда смеялся так громко, что прибежала Пеппа, уверенная, будто сын опять что-то разбил. Ничего он, конечно, не разбил. Только сам чуть не упал со смеху.

***

Дверь открылась. Комната почти не изменилась. То же большое зеркало, та же кровать у стены, тот же высокий шкаф. Даже солнечный свет ложился на пол почти так же, как три года назад. Камило вошёл первым, подождал, пока Николас переступит порог и тихо закрыл дверь. Щёлкнул замок. Николас медленно посмотрел на ручку, потом — на Камило. Тот уже стоял, прислонившись спиной к двери и скрестив руки на груди, будто не позволял самому себе сбежать. Несколько секунд никто не произносил ни слова. Тишина постепенно становилась почти осязаемой. Камило вдруг шумно выдохнул. — Ну… И снова замолчал. Он ведь столько раз представлял этот разговор. Каждый раз всё было по-разному. Иногда он кричал. Иногда бил Николаса. Иногда вообще не давал ему ничего объяснить. Иногда, наоборот, делал вид, что они никогда не были знакомы. Но сейчас… Сейчас в голове оказалось совершенно пусто. Все заготовленные слова исчезли. Остался только один вопрос. Самый первый. Тот, который преследовал его три года. Он открыл рот, закрыл, снова вдохнул. — Почему… Нет. Не так. — То есть… Опять не то. Он раздражённо провёл ладонью по волосам. — Где ты был? Слова прозвучали почти шёпотом. Не обвинением. Не упрёком. Просто вопросом. Очень усталым вопросом. Николас смотрел на него несколько секунд, будто заранее знал, что именно это прозвучит первым. Он медленно подошёл к кровати, сел, положил ладони на колени и только потом поднял взгляд. — Я был дома. Камило моргнул. — Что? — Дома, — ответ прозвучал слишком спокойно. — В Италии. Камило несколько секунд просто смотрел на него. Потом нервно усмехнулся. — Нет, — Николас нахмурился. — Это не тот ответ, — он сделал шаг вперёд. — Где ты был… всё это время. Последние слова дались ему тяжелее всего. Теперь Николас понял. Конечно. Именно это он и спрашивал. Он медленно опустил взгляд, пальцы сами собой переплелись. — Дома, — повторил он уже совсем тихо. — Но… Он запнулся, кажется, впервые за сегодняшний день. — Это не значит, что я перестал думать об Энканто. Камило почти сразу перебил. — Не надо, — Николас поднял голову. — Не начинай красиво говорить. Лучше просто ответь. Почему ты исчез? Почему ничего не сказал? Почему… Голос дрогнул. Он резко отвернулся, будто разозлился сам на себя. — Почему я оказался недостаточно важным, чтобы ты хотя бы попрощался? В комнате снова стало тихо. На этот раз надолго. Николас сидел неподвижно, смотрел куда-то в пол, будто именно этого вопроса он боялся больше остальных. Он перевел взгляд на собственные руки. Пальцы были сцеплены так крепко, что костяшки побелели. Когда он наконец заговорил, голос прозвучал неожиданно хрипло. — Я вынужден был уйти. И всё. Камило смотрел на него несколько секунд. Потом коротко, почти неверяще усмехнулся. — Это всё? Николас поднял глаза. —… — Это ответ? Он уже не повышал голос. Наоборот. Говорил неожиданно тихо. Наверное, именно поэтому его слова прозвучали намного более болезненно. — Ты просто… вынужден был уйти? Николас медленно кивнул. — Да. Камило резко отвернулся, провёл ладонями по лицу, сжал переносицу, будто пытался не дать раздражению вырваться наружу. — Нет, — он покачал головой. — Нет, Николас. Это не ответ. Он сделал несколько шагов по комнате, остановился возле двери и снова повернулся. — Ты обещал. Николас молчал. — Помнишь? Ответа не последовало. — Ты обещал, что мы поговорим. Не «когда-нибудь». Не «если получится». Ты сам сказал. Ты. Сам. Я тебя не заставлял. Камило почувствовал, как начинает злиться, не потому, что Николас молчал. Потому что тот принимал каждый упрёк. Не спорил, не оправдывался. От этого становилось ещё тяжелее. — А потом… — он горько усмехнулся, — потом ты просто исчез. Николас медленно вдохнул. — Я написал, что вернусь. — Да не об этом я! Голос всё-таки сорвался. Камило тут же отвернулся, пытаясь удержать слезы в глазах. Несколько секунд слышалось только его тяжёлое дыхание, а когда он снова заговорил, голос уже звучал ровнее. Почти устало. — Не путай два разных обещания, — он поднял взгляд. — Вернуться — это одно. Поговорить со мной перед тем, как исчезнуть… Совсем другое. Николас опустил голову. — Знаю. — Нет, — Камило покачал головой. — Если бы ты знал… Он запнулся. Слова снова застряли где-то внутри. Он хотел сказать слишком многое. Что искал его. Что каждое утро надеялся встретить на улице. Что перечитывал письмо. Что ненавидел это письмо. Что любил это письмо. Что ненавидел себя. Но всё это вдруг показалось настолько огромным, что не помещалось ни в одно предложение. Поэтому он сказал совсем другое. — Что, по-твоему, я должен был подумать? Николас поднял голову. Камило смотрел прямо на него. Без злости. Без раздражения. Только с усталостью. — Что ты такой хороший, что обязательно вернёшься? Он покачал головой. — Нет. Его губы дрогнули. — Я всё это время думал… — он ненадолго замолчал, будто признаться в этом было тяжелее всего, — …что со мной что-то не так. В комнате стало тихо. Камило сам невольно усмехнулся с каким-то болезненным удивлением. — Знаешь… — он опустил взгляд, — когда человек исчезает, ничего не объяснив… Очень сложно не начать искать причину в себе. Он медленно провёл ладонью по собственному рукаву. — Может, тебе это чуждо. Может, нет. Но… — он наконец снова посмотрел на Николаса, — так с людьми нельзя. Нельзя просто… исчезнуть. Последнее слово прозвучало совсем тихо, почти неслышно. — Правда, Николас… — он криво улыбнулся, но улыбка тут же исчезла. — Хватит быть ублюдком. После этих слов Камило сразу пожалел, что произнёс их. Это было видно. Он отвёл глаза, сжал ткань брюк в кулаке так сильно, что пальцы побелели. Николас долго ничего не говорил, а когда наконец поднял голову, выглядел так, словно за эти несколько минут стал старше. — Ты не отвратительный, — он произнёс это сразу, не задумываясь, словно только это сейчас имело значение. — И я никогда… — он осёкся, попытался начать снова, — никогда не думал о тебе так. Голос становился всё тише. — Неужели… — он с трудом заставил себя договорить. — Неужели с тех пор… ты правда считаешь меня такой сволочью? У Камило что-то болезненно дрогнуло внутри. Он ожидал чего угодно: оправданий, попытки перевести разговор. Даже ссоры. Но не этого. Николас выглядел так, будто обвинял сейчас только самого себя. — Я понимаю, как больно тебе было, — продолжил он после короткой паузы. Голос звучал тише прежнего. — Правда понимаю. Но я не хотел, чтобы всё вышло именно так. Веришь? Он невесело усмехнулся. Усмехнулся скорее себе, чем Камило. — Как это вообще могло произойти? — Николас опустил взгляд. — Ты же обо мне ничего не знал… Последние слова прозвучали почти неслышно, будто случайно. Будто он вовсе не собирался произносить их вслух. Он на мгновение прикрыл глаза, словно только сейчас понял, что сказал лишнее, и негромко, без всякого веселья, выдохнул: — Ха… Камило непонимающе нахмурился. Он не совсем понял, к чему была эта фраза. «Ты же обо мне ничего не знал». Что это вообще должно значить? Следом Николас заговорил снова, не давая ему времени задуматься. — В конце концов… мы оба знали, что я уеду. И вот теперь Камило действительно почувствовал, как внутри снова вспыхивает злость. Она поднялась резко, почти мгновенно. «Мы оба знали…» Что это вообще за оправдание? Конечно, знали. Но разве речь сейчас об этом? Разве дело в самом отъезде? На секунду ему захотелось снова сорваться. Сказать что-нибудь резкое. Почти грубое. Но стоило посмотреть на Николаса… и весь этот гнев будто наткнулся на стену. Только сейчас Камило заметил, насколько плохо тот выглядит. Дыхание сбивалось. То становилось почти незаметным, то, наоборот, вырывалось слишком глубоко, заставляя грудь резко подниматься. Правая нога едва заметно дрожала. Николас, кажется, пытался остановить её ладонью, прижав руку к бедру, но каблук всё равно время от времени тихо постукивал по паркету. Он тоже нервничал. Причём не меньше самого Камило. От этого злиться становилось… трудно. Какой вообще смысл? Что изменится, если сейчас они начнут кричать друг на друга? Камило медленно выдохнул, будто вместе с воздухом пытался выпустить наружу всё накопившееся за эти три года. — Это… — он поморщился. Опять. Опять это дурацкое заикание, — это уже не имеет никакого значения. Он устало провёл ладонью по лицу. — Давай просто… сделаем вид, что всего этого не было. Николас поднял голову. Камило заставил себя улыбнуться. Улыбка вышла слабой. Натянутой. Но всё же улыбкой. — Я Камило Мадригаль. Мне шестнадцать лет. И я абсолютно точно не влюблён в тебя. Николас долго смотрел на него, пытаясь понять, действительно ли услышал именно эти слова. Наконец он едва заметно вдохнул. — Но… — Теперь мне намного легче, — почти сразу перебил Камило. Это прозвучало слишком быстро, слишком поспешно, будто он боялся, что если Николас договорит, то он уже не сможет произнести эту ложь с таким спокойным лицом. Николас молчал ещё несколько секунд, а потом лишь тихо кивнул. — Если тебе так легче… Они действительно могли просидеть так ещё очень долго. В комнате стояла тишина. Но только не в голове Николаса. «Я абсолютно точно больше не влюблён в тебя». Эта фраза продолжала звучать снова и снова, заглушая всё остальное. Он тоже слишком много раз представлял их разговор. Готовился к злости, ненависти, слезам. К тому, что Камило вообще не захочет его видеть. Но почему-то именно эти спокойные слова оказались самыми тяжёлыми. И всё же… Камило сидел рядом. Не прогнал его, не выгнал из комнаты, не захлопнул дверь перед его лицом. Для Николаса этого уже было достаточно, чтобы впервые за долгое время тревога немного отступила. Он осторожно поднялся с кровати. — Камило, — тот не ответил. — Помнишь, мы хотели сходить к речке? Николас остановился рядом и машинально протянул ему руку. Камило посмотрел на неё всего мгновение, потом едва заметно качнул головой и поднялся сам. Рука так и осталась висеть в воздухе. Николас сразу убрал её. — Как же это всё тяжело… — тихо произнёс Камило. Он сказал это скорее себе, чем Николасу. Потом устало провёл ладонью по глазам. — Сам ведь сказал… что всё позади. Последние слова прозвучали почти шёпотом. Он подошёл ближе и наконец сам протянул руку. Николас посмотрел на неё несколько секунд, прежде чем осторожно сжать холодные пальцы. — Камило… Он помолчал, будто подбирая слова. Несколько раз открыл рот, но так ничего и не сказал. — Не пытайся сейчас заставить себя… — он запнулся и покачал головой, — забыть всё это. Камило поднял на него взгляд. — Так не получится. Николас невесело усмехнулся. — За один разговор ничего не становится проще. Если тебе сейчас тяжело… значит, тяжело. И всё. Никто не обязан перестать чувствовать только потому, что наконец поговорил. Он осторожно сжал холодную ладонь Камило. — Не злись на себя за это. Камило отвёл взгляд. — Я вовсе не злюсь, — он усмехнулся. На этот раз честно. — Просто… непривычно. Мне просто нужно время. Чтобы потом прийти и поплакать в подушку. Он тихо рассмеялся, но смех получился каким-то пустым. Николас прекрасно видел, что никакая это не шутка. — Всё хорошо, — он чуть крепче сжал его ладонь. — Не нужно сейчас ничего решать. Если тебе тяжело меня видеть — я пойму. Если не хочется разговаривать — не будем. Просто скажи… Я подстроюсь. Камило опустил взгляд на их сцепленные руки, потом медленно поднял глаза на Николаса, и уголок его губ всё-таки дрогнул. — Даже не пытайся быть таким хорошим, — он потянул Николаса к двери. — Это выглядит до невозможности нелепо. И вот эта кривая ухмылка была первой по-настоящему живой эмоцией на его лице за весь разговор.

***

За пределами комнаты жизнь продолжалась так, будто ничего и не произошло. Из кухни доносился звон посуды и приглушённый голос Джульетты. Где-то наверху что-то тяжёлое с грохотом опустилось на пол — вероятно, Луиза все еще тренировалась. Касита лениво скрипнула половицей прямо под ногами Камило, словно приветствуя его возвращение. Дверь зеркальной комнаты тихо закрылась за их спинами. Они вышли почти одновременно, но стоило Камило вдохнуть полной грудью, как внутри словно что-то оборвалось. Воздух наконец перестал давить на грудную клетку. После разговора комната казалась слишком тесной. Он сделал несколько шагов по коридору, потом вдруг резко обернулся. Уголки его губ медленно поползли вверх. — Кто последний, тот протухшая дыня! И прежде чем Николас успел осознать услышанное, Камило уже сорвался с места. Несколько секунд Николас просто стоял. Он честно пытался понять, каким образом разговор о чувствах меньше минуты назад превратился… вот в это. «Протухшая дыня?» Он устало прикрыл глаза. Нет. Камило действительно не изменился в одном: его мозг по-прежнему умел выдавать такие вещи, которые невозможно было предугадать. — Камило!.. Тот уже летел вниз по лестнице, перепрыгивая через ступеньки. Николас тяжело вздохнул. Бег он не любил всей душой. Но почему-то сейчас ноги сами сорвались с места. И только догоняя безумного мальчишку, он вдруг поймал себя на совершенно идиотской мысли. «А вдруг и правда проиграю?» Он даже усмехнулся самому себе. «Ну да. Сразу превращусь в гнилую дыню». К середине лестницы стало окончательно ясно: догнать Камило невозможно. Тот был намного быстрее, а еще на его стороне была Касита, что было крайне нечестно. Поэтому Николас постепенно сбавил темп и дальше уже просто спускался вниз обычным шагом. Когда он наконец вошёл в кухню, Камило уже сидел за столом. Перед ним стояла тарелка. На вилке покачивался сочный кусочек дыни. Будто никакой гонки вообще не происходило. Николас остановился в проходе. — Надеюсь, не протухшая? Камило с самым серьёзным видом прожевал кусочек, после чего медленно покачал головой. — Высшего сорта, — он ткнул вилкой в сторону второй половины дыни. — Иди сюда. Попробуй, — потом задумчиво прищурился. — Ты хоть и дед с больными суставами, но должен же кто-нибудь утилизировать остатки. Он посмотрел на него совершенно невинным взглядом. — Тебе на тарелочку положить? Или с пола тоже нормально будет? Николас закатил глаза. — Ха-ха. Очень смешно, — он подошёл ближе. — Во-первых, никакой я не дед, — Камило уже собирался что-то вставить, но Николас спешно продолжил. — Во-вторых… — он поднял палец, — даже отвечать на это не хочу. Камило победно улыбнулся. — Вот и правильно. — Давай уже ешь свою дыню и не хрюкай. На этот раз Камило искренне оскорбился. Он демонстративно отвернулся, насадил на вилку ещё один кусок и с таким видом отправил его в рот, будто делал это исключительно назло. Николас едва удержался от улыбки. Оставив лицедея доедать своё сокровище, он подошёл к Джульетте и Долорес. Обе всё ещё были заняты уборкой после обеда. Джульетта старательно оттирала тяжёлую чугунную кастрюлю, а Долорес складывала уже вымытые тарелки в шкаф. Рядом на столе лежало несколько фруктов, которые почему-то так и не убрали. — Добрый вечер, — вежливо произнёс Николас. Долорес подняла голову первой. — Здравствуй, Николас. — Всё ещё трудитесь? — он невольно посмотрел на гору посуды. — Как же так? Долорес негромко усмехнулась. — После обеда прошло минут пятнадцать, не больше. К сожалению, кухня сама себя не уберёт. — Хотя Касита иногда очень старается, — добавила Джульетта с улыбкой, продолжая тереть кастрюлю. Николас огляделся ещё раз. — Может быть, я могу чем-нибудь помочь? Женщины переглянулись. — Конечно, можешь, — спокойно сказала Джульетта, — чувствовать себя как дома. Он слегка улыбнулся. — Само собой… но я серьёзно, — взгляд сам собой снова скользнул к фруктам. — Пара рук никогда не бывает лишней. — Благодарим, Николас, — мягко ответила Джульетта. — Но сегодня мы справимся сами. — Тогда… — он слегка склонил голову. — Хорошо. Спасибо. — Удачного отдыха. Он улыбнулся в ответ и направился обратно. Стоило ему скрыться на пару шагов, как Джульетта наклонилась к племяннице. — Камило наверняка уже терроризирует его. Долорес даже не задумалась. — Сто процентов.

***

Тем временем Николас снова оказался возле стола. Тарелка уже была почти пустой. «Быстро же…» Он невольно покачал головой. Иногда ему казалось, что время рядом с Камило двигалось совершенно по своим законам. То тянулось бесконечно долго, то исчезало раньше, чем он успевал заметить. Его взгляд снова упал на фрукты. На этот раз он задержался чуть дольше. Очень аппетитные, между прочим… Он сделал вид, что просто рассматривает кухню. Потом совершенно случайно подошёл чуть ближе. Потом ещё ближе… — Ты готов? — невзначай спросил он, останавливаясь рядом со столом. Либерто скользнул взглядом по почти пустой тарелке, потом — по Камило, который с явным удовольствием доедал последний кусочек дыни. — Или дыня требует торжественного завершения? Камило проглотил кусок и, не моргнув глазом, серьёзно ответил: — Она требует уважения. — Понимаю. Тогда не смею мешать. — Вот именно. Он ещё секунду посидел с важным видом, будто действительно проводил какой-то ритуал, после чего ловко соскочил со стула. — Всё, уважение оказано. Пошли. Поднимаясь, он лениво потянулся так, что хрустнули плечи, и мельком посмотрел на Николаса. — Пока ты там беседы беседовал, я чуть от скуки не умер. — Конечно, — Николас хмыкнул. — Поэтому каждые пять секунд косился в нашу сторону. — Проверял, не нужна ли помощь. — Ага. — Очень переживал. — Настолько, что чуть дыни не переел. Камило театрально закатил глаза. — Какой же ты душный. — Просто наблюдательный. Они уже направились к выходу из кухни, когда их окликнула Джульетта. — Мальчики? Оба одновременно обернулись. Женщина уже закончила с посудой и теперь вытирала руки кухонным полотенцем. — Вы куда-то собрались? Камило ответил раньше, чем Николас успел открыть рот. — Да прогуляемся немного. После такого обеда некоторые начинают переживать за фигуру, — он с самым невинным видом хлопнул Николаса по плечу. — Вот Николас у нас человек спортивный. Решил срочно сжечь всё, что только что съел. Николас прикрыл глаза. — Камило. — Что? — абсолютно невинно спросил он. — Не выставляй меня человеком, который считает калории после каждой тарелки. — А разве нет? — Нет. — Жаль, — Камило сокрушённо покачал головой. — Такая легенда была. Джульетта тихо рассмеялась. Долорес, наблюдавшая за этим разговором, перевела сочувственный взгляд на Николаса. — Сочувствую. — Спасибо, — он ответил совершенно серьёзно. — Поддержка сейчас действительно не помешает. Камило возмущённо ткнул его локтем в бок. Джульетта улыбнулась. — Хорошо. Только далеко не уходите. — Не уйдём, — одновременно ответили оба. Камило тут же схватил Николаса за запястье и уже почти потащил к двери. — Пошли, пока они не передумали. — Камило! На этот раз их остановила Долорес. — До скольки? Камило вопросительно посмотрел на Николаса. Тот ответил почти сразу: — Думаю, к двенадцати верну его домой. Камило застыл. Он медленно повернул голову к Николасу. — До двенадцати? Его брови поползли вверх так высоко, что почти скрылись в кудрях. Так поздно ему не разрешали гулять никогда. Типа, вообще никогда. Энканто было безопасным местом, но Пеппа предпочитала перестраховаться даже там, где опасности не существовало. Поэтому следующий голос Камило ожидал ещё до того, как тот прозвучал. — До скольки?! Голос Пеппы раскатился по дому быстрее грома. Все одновременно подняли головы. Она уже спускалась по лестнице. Ее щёки пылали, а над головой стремительно собиралась тёмная туча. — Он в это время уже десятый сон должен видеть! — Вообще-то тринадцатый, — машинально поправил Камило. Пеппа так посмотрела на сына, что он мгновенно решил больше не уточнять. Николас вежливо сделал шаг вперёд. — Сеньора Пеппа, уверяю вас, ничего… — молния ударила в пол буквально в нескольких сантиметрах от его ботинка. Николас отскочил назад так быстро, что сам удивился собственной реакции, — …опасного не случится, — закончил он уже значительно осторожнее. Камило с огромным трудом сдерживал смех. — Я верну его… — он на мгновение задумался, — в десять. — В половине девятого. — В девять, — начал торговаться Николас. — В восемь. Пеппа даже не обсуждала. Николас понял, что торги не проходят. Камило шумно выдохнул. — Это же всего час. — А куда вы собрались? — На речку. — До речки десять минут. — Пятнадцать, — поправил Камило. — Камило. — Молчу. Пеппа снова посмотрела на Николаса. — Часа вам мало? Николас собирался что-то ответить, но взгляд вдруг совершенно случайно скользнул по кухонному столу. Фрукты. «Сейчас или никогда». Он сделал полшага в сторону, продолжая при этом слушать Пеппу с таким сосредоточенным видом, будто речь шла о государственной реформе. — …и вообще, после захода солнца… Ещё полшага. Рука совершенно невинно легла на край стола. Камило краем глаза заметил происходящее и едва не расхохотался. «Он серьёзно?» Николас, не прекращая кивать Пеппе, будто между делом смахнул два нектарина в карман. Ни одна мышца на его лице не дрогнула. Пока Пеппа объясняла, почему вечерние прогулки сокращают жизнь матери лет на десять, Николас успел прихватить ещё и небольшой персик. Наконец Пеппа закончила. — Всё понятно? — Абсолютно, — без запинки ответил Николас и повернулся к Камило. — Тогда пойдём? Камило молниеносно схватил его за руку. — Спасибо! Пока! И, не дав матери придумать ещё какое-нибудь ограничение, буквально выволок Николаса за дверь. Едва они оказались на улице, оба одновременно выдохнули. Потом переглянулись и рассмеялись. — Ты бы видел своё лицо, когда ударила молния, — первым не выдержал Камило. Николас поправил воротник. — Я предпочитаю жить. — Очень разумная жизненная позиция. — Особенно рядом с твоей матерью. — Не привыкай. Иногда она ещё страшнее. — Это было не «иногда»?.. — Ну что ты, сегодня она ещё добрая. Николас посмотрел на безоблачное небо, потом на дверь Каситы. — Боюсь представить, что тогда считается недоброй. — И правильно, — Камило широко улыбнулся. — Представлять не надо. И они снова сорвались на бег, уже не потому, что убегали от Пеппы, а просто потому, что оба вдруг почувствовали себя легче, чем десять минут назад. Смех ещё не отменял тяжёлого разговора в зеркальной комнате, но впервые после встречи напряжение ненадолго отпустило их обоих. Они бежали ещё какое-то время, пока Касита не скрылась за деревьями. Николас давно сбавил темп, а вот Камило, казалось, обладал каким-то неисчерпаемым запасом энергии. Он то ускорялся, то начинал пятиться спиной вперёд, продолжая что-то рассказывать, то перепрыгивал через камни так, будто они участвовали в каком-то соревновании, правила которого знал только он. — Слушай, — наконец сказал Николас, переводя дыхание. — Ты вообще когда-нибудь ходишь спокойно? — Хожу. — Не верю. — Честное слово. — Когда? Камило задумался. — Пока сплю. Николас коротко хмыкнул. — Это многое объясняет. — Спасибо. Они свернули на узкую тропинку, ведущую к поляне. Здесь воздух был прохладнее, пахло влажной землёй и цветами, а шум деревни постепенно растворялся где-то далеко позади. Камило вдруг перестал болтать и замедлил шаг. Перед ними расстилалась поляна. Та самая. Он замер. Три года назад она выглядела совсем иначе. Нет… наверное, не иначе. Та же трава, те же деревья, та же река где-то впереди. Но сейчас всё казалось непривычно ярким, словно кто-то выкрутил насыщенность мира до предела. Цветы стали выше. Их будто стало больше. Они покрывали склон так густо, что трава почти исчезала под ними. Камило медленно огляделся. Странное чувство снова неприятно кольнуло где-то под рёбрами. Камило. Нет. Он почти сердито отвёл взгляд. Не начинай. Три года назад он уже позволил себе связать эту поляну с одним человеком. Больше такой ошибки он не совершит. Цветы просто выросли. Вот и всё. Люди не возвращаются, и вместе с ними не расцветают поляны. Это глупости. Он упрямо повторил это про себя ещё раз. Это просто цветы. Но почему-то не поверил собственным словам. Перед глазами неожиданно всплыло лицо матери. Ее поджатые губы, хмурые брови. То выражение, которое появлялось каждый раз, когда разговор заходил слишком далеко. Камило. Не смей. Сердце неприятно сжалось. Он ведь обещал себе: больше никаких глупостей, никаких надежд, никаких признаний. Никаких чувств, которые потом опять придётся собирать по кускам. Если никто не узнает… Мысль возникла сама собой. Если никто не узнает… Нет. Не так. Чтобы никто не узнал… Нужно, чтобы никто не услышал. Чтобы никто не услышал… В первую очередь не услышала Долорес. А чтобы не услышала Долорес… Лучше, чтобы этого вообще не существовало. Он резко мотнул головой. О чём я вообще думаю? Три года назад ему казалось совершенно естественным признаться человеку, который ему нравился. Теперь же сама мысль об этом вызывала почти животный страх. Наверное… Наверное, Николасу тогда тоже было страшно. Или неприятно. Или… — Камило! — А? Он вздрогнул и резко повернулся. Николас стоял в нескольких шагах, сложив руки на груди. — Я тебя третий раз зову. — Правда? — Нет, шучу. Первый. Камило подозрительно прищурился. — Ты врёшь? — Вру, — он улыбнулся краешком губ. — Ты всё так же уходишь в свои мысли так глубоко, что до тебя приходится докрикиваться. Камило смущённо почесал затылок. — Извиняться не буду. — Я и не ждал. — Вот и правильно. Николас тихо усмехнулся. — За всё время нашего знакомства я, кажется, ни разу не слышал, чтобы ты говорил «прости». Камило гордо расправил плечи. — Потому что это не в моём стиле. — Серьёзно? — Абсолютно. — И родители никогда не слышали? — Мама только. — А Долорес? — Не приходилось. — Донья Альма? Камило фыркнул. — Пф, — он посмотрел куда-то вверх. — Кажется, я скорее умру. Николас негромко рассмеялся, но Камило всё равно застыл. Вот она. Эта улыбка. Он помнил её. От этого стало не по себе. Он поспешил отвернуться. — Мы дошли, кстати. Он первым опустился прямо в траву. Трава была густой, прохладной и такой ярко-зелёной, что Камило невольно усмехнулся. Вот ведь… Даже цвет травы сегодня решил издеваться. Слишком уж она напоминала глаза Николаса. Он машинально начал перебирать травинки пальцами, лишь бы занять руки. Через несколько секунд рядом тихо опустился Николас. Некоторое время оба молчали. Потом Николас совершенно будничным тоном произнёс: — Пока ты спасал меня от своей матери… — он полез рукой в карман, — я успел кое-что спасти сам. На ладони появились два нектарина и один небольшой персик. Камило уставился на них так, будто увидел величайшее чудо света. Потом медленно перевёл взгляд на Николаса. — Нет… Николас молча протянул ему один нектарин. — Нет! — Бери. — Ты, — Камило даже сел ровнее, — ты их всё-таки украл?! — Не украл. — А что тогда? — Очень своевременно эвакуировал. Камило несколько секунд смотрел на него абсолютно серьёзно, а потом согнулся пополам от смеха. — Я видел! — он ткнул в него пальцем. — Я видел, как ты косился на них ещё на кухне! Николас сделал вид, что глубоко оскорблён. — Не понимаю, о чём ты. — Да ты буквально план операции разрабатывал! — Любая серьёзная миссия требует подготовки. — Невероятно… — Камило покачал головой. — А я-то думал, ты просто вежливый. — Я и вежливый. — Ага. — Одно другому не мешает. — Конечно, — Камило наконец взял нектарин. — Настоящий итальянец. — Почему? — Потому что сначала очаровал всю семью, — он откусил фрукт, — а потом ограбил кухню. Николас выдержал паузу. — Между прочим… — он тоже надкусил свой персик, — ни одна хозяйка не пострадала. — Только фруктовая тарелка. — Это уже её проблема. Камило снова рассмеялся. Однако смех постепенно стих, а Камило ещё несколько секунд продолжал улыбаться, хотя уже давно перестал смеяться. Странно. Он даже не помнил, когда в последний раз улыбка сама не сходила с лица. — Слушай… — Камило задумчиво повертел в руках нектарин. — А та штука, на которой вы приехали с семьёй… Автомобиль? — Угу. — Я сразу понял, что это он. Просто… — он ненадолго замолчал, подбирая слова, — я никогда не видел их так близко. Николас удивлённо посмотрел на него. — Правда? — Ну… видел. Но издали и всего пару раз, — Камило пожал плечами. — Когда я был маленьким, машины здесь вообще не появлялись, а через несколько лет, когда какая-нибудь случайно доезжала до деревни, народ сбегался смотреть, будто цирк приехал. Дети вокруг бегали, взрослые расспрашивали путешественников, а потом ещё неделю обсуждали. Он усмехнулся, вспоминая. — Помню, однажды папа полчаса объяснял кому-то, что колёса не могут сами крутиться без магии. Потом выяснилось, что могут. Николас тихо рассмеялся. — После того как горы раскрылись, путешественников стало больше, — продолжил Камило. — Не то чтобы очень. Как я понял, Энканто всё ещё слишком далеко от больших дорог. Но теперь иногда кто-нибудь приезжает. Может, пара человек за год. Иногда на машине. Он задумчиво покрутил фрукт в ладони. — Поэтому автомобили я видел. Просто… издалека. Или мельком. Никогда не рассматривал их спокойно. Он поднял взгляд на Николаса, и в глазах снова загорелось привычное любопытство. — Они выглядят… странно. — Странно? — Очень, — Камило уверенно кивнул. — Железная коробка на четырёх колёсах. Шумная. Пахнет непонятно чем. Но выглядит красиво, — он улыбнулся уже шире. — Особенно ваша. Чёрная. Такая… серьёзная. Николас невольно улыбнулся в ответ. — Не думал, что автомобилю можно сделать такой комплимент. — Можно всему сделать комплимент, если постараться, — он снова прищурился. — Но всё равно не понимаю. — Чего именно? — Зачем они вообще нужны? Есть же повозки с лошадьми. Они живые, умные, их хотя бы можно погладить. А эта железяка… без обид… выглядит так, будто развалится на первом же камне, — он на секунду задумался, а потом совершенно серьёзно поднял палец. — Всё. Я запрещаю тебе ездить на ней. Николас несколько секунд молча смотрел на него, а потом не выдержал. Он отвернулся, поджал губы, пытаясь сохранить серьёзное лицо, но плечи уже заметно подрагивали. — Ты смеёшься? — возмутился Камило. Ответом стало тихое фырканье. — Нет, правда! — продолжил лицедей с таким видом, будто обсуждал вопрос государственной важности. — Ты мне ещё нужен живым. После этих слов Николас окончательно сдался и рассмеялся. Он ещё какое-то время тихо смеялся, качая головой, словно никак не мог поверить, что этот разговор вообще существует. Всего несколько минут назад они сидели друг напротив друга в комнате, пытаясь пережить то, что копилось три долгих года. А теперь Камило с абсолютно серьёзным лицом запрещал ему пользоваться автомобилем. Смех постепенно стих. Николас глубоко вдохнул, вытер большим пальцем выступившую у уголка глаза слезинку и наконец смог ответить: — Хорошо. Камило подозрительно прищурился. — Что, хорошо? — Не буду ездить. — Правда? — Правда, — он выдержал небольшую паузу, — если ты согласишься каждый раз возить меня на лошади. Камило задумался так серьёзно, будто действительно оценивал предложение. — М-м-м… — он покачал головой. — Нет. Лошадь жалко. Николас тихо фыркнул. — То есть меня не жалко, а лошадь жалко? — Именно. — Спасибо большое. — Не за что, — Камило невозмутимо откусил ещё кусочек нектарина и продолжил уже спокойнее. — Нет, правда. Я понимаю, что вам так удобнее. Просто… непривычно это всё. У нас ведь даже после того, как открылись горы, автомобили появляются нечасто. Теперь, конечно, путешественников стало больше, но всё равно это редкость. Он на мгновение задумался, вспоминая. — Помню, когда впервые приехала семья на машине, половина деревни вышла посмотреть. Кто-то даже постучал по двери, чтобы проверить, действительно ли она железная. — И что? — с улыбкой спросил Николас. — Дверь оказалась железной. — Какая неожиданность. — Не говори, — Камило совершенно серьёзно кивнул. — Но проверить всё равно было необходимо. Он сорвал длинную травинку и начал крутить её между пальцами. — Мне тогда хотелось заглянуть внутрь, но было столько народу, что ничего толком рассмотреть не получилось. Потом ещё пару раз видел машины, когда приезжали торговцы или путешественники. Но они никогда не задерживались надолго, — он перевёл взгляд на Николаса. — А сегодня впервые смог рассмотреть одну спокойно. В голосе прозвучало уже не столько восхищение, сколько искреннее любопытство. — И знаешь… внутри она оказалась ещё страннее, чем снаружи. — Почему? — Потому что я ожидал увидеть… не знаю… что-нибудь более волшебное. Николас вопросительно поднял брови. — Волшебное? — Ну да. Столько разговоров вокруг этих автомобилей. Столько шума. Я думал, внутри всё будет сиять, переливаться, может быть, какие-нибудь рычаги навороченные будут… — он театрально развёл руками, — а там просто сиденья. Николас не смог удержаться от смеха. — Просто сиденья? — Очень хорошие сиденья, не спорю. Но сиденья, — он снова пожал плечами. — Честно говоря, я разочаровался. — Извини, что автомобиль не оправдал твоих ожиданий. — Ничего. Я быстро восстанавливаюсь. Николас улыбнулся и сделал ещё один укус персика. — Вообще-то внутри есть вещи поинтереснее сидений. — Например? — Приборная панель. — Что? — Руль. — Его я видел. — Коробка передач. — Уже страшно. — Кондиционер. Камило нахмурился. — Это ещё кто? — Не кто, а что. — Звучит подозрительно. — Он делает так, чтобы в машине было прохладно. Лицо Камило вытянулось. — Даже летом? — Даже летом. Он несколько секунд молча смотрел на Николаса. — Ты сейчас серьёзно? — Абсолютно. Камило недоверчиво покачал головой. — Нет. Так не бывает. — Бывает. — Не верю. — Хочешь, покажу потом. Лицедей замолчал. На лице снова появилось то самое выражение, которое Николас когда-то уже видел десятки раз. Камило начинал думать слишком активно. Это всегда было заметно по слегка прищуренным глазам и тому, как он бессознательно покусывал внутреннюю сторону щеки. Наконец он поднял голову. — Подожди… — он говорил медленно, словно боялся ошибиться. — Получается… если внутри прохладно летом… Николас уже понял, к чему всё идёт. — …то зимой… — Там тепло, — закончил за него Николас. Камило несколько секунд молча смотрел на него, после чего совершенно серьёзно заявил: — Всё. Забираю свои слова обратно. — Какие именно? — Про ненадёжную железную коробку, — он поднял указательный палец. — Если она умеет побеждать жару и холод, то, возможно… возможно… у неё всё-таки есть право на существование. — Благодарю от лица всех автомобилей мира. — Не благодари. Я ещё не закончил проверку. — Конечно. — Вдруг она ещё летать умеет. — К счастью, нет. — Жаль, — он мечтательно посмотрел в небо. — Было бы красиво. Несколько секунд они просто молча ели фрукты. Ветер лениво перебирал высокую траву, где-то у реки стрекотали кузнечики, а над самой поляной медленно проплывали пушистые облака. В такие моменты Энканто казался совершенно отдельным миром, в котором время почему-то текло гораздо медленнее. Камило лениво покрутил в руках нектарин. — Знаешь… — Николас вопросительно посмотрел на него, — мне всегда было интересно, что находится за горами. — Всегда? — Ага, — он пожал плечами. — Просто раньше это были настоящие горы. Через них нельзя было пройти. Оставалось только придумывать. Он ненадолго замолчал. — В детстве я был уверен, что за ними живут великаны. — Великаны? — Конечно, — Камило посмотрел на него так, будто говорил очевидные вещи. — Кто ещё мог построить такие огромные горы? — Логично. — Потом решил, что там, наверное, все люди ходят в этой неудобной официальной одежде и разговаривают исключительно о серьёзных вещах. — Это ещё почему? — Потому что за пределами Энканто всё казалось… взрослее, — он неопределённо повёл рукой. — Не знаю, как объяснить. Здесь все друг друга знают. Если кто-то чихнул, к вечеру об этом уже знает вся деревня. А внешний мир всегда казался каким-то огромным. Николас молча слушал. — Потом горы открылись, — продолжил Камило. — Стали приезжать люди. Совсем понемногу, конечно, но всё равно. И знаешь… — он усмехнулся. — Вы оказались удивительно обычными. — Какое разочарование. — Ещё какое, — Камило театрально вздохнул. — Ни великанов, ни волшебников, ни людей с двумя головами. — Прости, что подвёл. — Да ладно. Ты хотя бы автомобиль привёз. Они снова тихо рассмеялись. Николас бросил косточку персика в траву и откинулся назад, опираясь на ладони. — А ты? — Что я? — Если бы мог сейчас уехать за пределы Энканто… поехал бы? Вопрос прозвучал спокойно, без скрытого смысла. Но Камило ответил не сразу. Он долго рассматривал свои пальцы, испачканные соком нектарина. — Раньше ответил бы «да». — А сейчас? Он задумчиво пожал плечами. — Не знаю. Тишина снова стала уютной. Николас не торопил его. — Наверное… — наконец произнёс Камило. — Сейчас мне скорее интересно посмотреть. Не убежать, а именно посмотреть. Он сорвал ещё одну травинку. — Когда был маленьким, казалось, что весь мир где-то там. А сейчас понимаю… мир ведь и сюда приходит понемногу, — он улыбнулся уголком губ. — Вместе с автомобилями. — И фруктами. — И фруктами. Они снова ненадолго замолчали. Николас украдкой посмотрел на Камило. Тот сидел, подтянув одно колено к груди, лениво покачивая ногой. Ветер трепал кудри, пиджак лежал рядом в траве, а закатное солнце делало его силуэт почти золотым. Он изменился. Сильно. Вытянулся, лицо стало взрослее, резче. Детская округлость почти исчезла. Но вместе с этим появилось что-то ещё. Что-то, чего раньше не было. Николас нахмурился. Он не сразу понял, что именно его беспокоит. Только спустя несколько секунд взгляд задержался на запястье Камило. Слишком тонком. Потом — на кистях, на шее, на том, как свободно рубашка сидела на плечах. Он вдруг отчётливо вспомнил, что три года назад одежда облегала Камило совсем иначе. Сейчас казалось, будто она стала ему великовата. Совсем немного, но достаточно, чтобы это бросилось в глаза человеку, который хорошо помнил прежнего Камило. Николас ничего не сказал. Пока не сказал. Лишь нахмурился чуть сильнее, сам не заметив этого. Камило поймал на себе этот взгляд почти сразу. Он слишком хорошо знал, когда на него просто смотрят, а когда начинают что-то замечать. — Что? Николас будто очнулся. — Ничего. Камило фыркнул. — Смотришь так, словно пытаешься решить задачку по математике. — Возможно. — И что же ты там вычислил? Николас помолчал. — Пока ничего. — Тогда перестань так хмуриться. Ты меня нервируешь. — Извини. Камило недоверчиво прищурился. — Так быстро? — Что? — Извинился. Николас моргнул. Потом тихо усмехнулся. — Кажется, да. — Вот видишь. А говорил, что я изменился, — он победно улыбнулся. — Сам уже другой. — Это плохо? — Не знаю, — Камило сорвал длинный колосок и принялся лениво разбирать его на отдельные зёрнышки. — Просто непривычно. Раньше ты бы начал спорить. — Правда? — Конечно, — Камило наконец посмотрел на него. — Ты постоянно спорил. — Не постоянно. — Постоянно. — Я просто пытался тебе что-то объяснить. — Это и называется спорить. Николас покачал головой. — Нет. Спорить — это то, что обычно делал ты. — Неправда. — Правда. — Докажи. — Не хочу. — Потому что не сможешь. — Потому что лень. Камило довольно улыбнулся. — Вот. Уже больше похоже на того Николаса. Николас невольно улыбнулся в ответ. — А какого именно? — Который иногда огрызается. — Я не огрызался. — Сейчас огрызнулся. — Это была констатация факта. — Конечно-конечно, — Камило демонстративно закивал. — Запишем, — он сделал вид, будто что-то пишет в воздухе. — «Николас Либерто. Отрицает очевидное». — Очень смешно. — Я знаю. Несколько секунд оба молчали. Солнце постепенно клонилось ниже. Его лучи ложились на траву длинными золотистыми полосами, и ветер становился прохладнее. Николас снова украдкой посмотрел на Камило. На этот раз тот сидел, подогнув обе ноги и запрокинув голову наверх, подставляя лицо под нежные лучи солнца. Рукава рубашки были слегка закатаны, и тонкие запястья казались ещё уже на фоне белой ткани. Ник помнил, что Камило всегда был худощавым, быстрым, подвижным, но сейчас это выглядело по-странному иначе. Словно между словами «стройный» и «слишком худой» кто-то незаметно стёр границу. Николас не хотел задавать этот вопрос. Совсем не хотел. Потому что чувствовал: если спросит, разговор перестанет быть лёгким. Но взгляд всё равно возвращался. К кистям. К тонким пальцам. К тому, как свободно сидела рубашка. Камило вдруг тяжело вздохнул. — Ну всё. — Что? — Ты опять смотришь. Николас виновато отвёл глаза. — Прости. — Нет уж, — Камило ткнул в него травинкой. — Теперь говори. — Не обязательно. — Обязательно. — Камило… — Нет, серьёзно, — он улыбался, но уже не так беззаботно. — Ты меня сейчас взглядом просверлишь. Николас ещё несколько секунд молчал, словно спорил сам с собой, стоит ли вообще задавать этот вопрос. Потом всё-таки негромко произнёс: — Можно спросить одну вещь? — Валяй. — Только обещай не обижаться. Камило сразу подозрительно прищурился. — Уже звучит как причина обидеться. Николас невольно улыбнулся. — Всё-таки… — он ещё раз скользнул взглядом по его фигуре. — Ты всегда был таким худым? Камило не ответил сразу. Он опустил взгляд на собственную руку, повернул кисть, сжал и разжал пальцы, будто только сейчас впервые внимательно на неё посмотрел. Потом негромко усмехнулся. — А-а, — он сказал это слишком спокойно. Слишком привычно. — Это. Николас почувствовал, как внутри что-то неприятно сжалось. Потому что люди не отвечают так спокойно на вещи, которые никогда не были проблемой. — Да, — Камило ещё немного помолчал, а потом пожал плечами. — Есть такое, — он сорвал ещё одну травинку. — Наверное. — Наверное? — Ну… — он улыбнулся краешком губ. — Штаны действительно начали спадать. — Камило. — Что? — Я серьёзно. Лицедей покрутил травинку между пальцами. Шутка не сработала. Он понял это сразу. Улыбка медленно исчезла с его лица. Он ещё не был готов рассказывать, но всё же не стал сразу убегать от вопроса. Николас ничего не говорил, не торопил и не переспрашивал. Камило всегда ненавидел, когда из него вытягивали слова. Стоило человеку начать настойчиво расспрашивать, как внутри сразу поднималось упрямое желание закрыться ещё сильнее. Но сейчас было иначе. Николас молчал и этим молчанием будто оставлял ему право самому решить, говорить или нет. Камило тихо вздохнул. — Не смотри так. — Как? — Будто уже успел придумать себе двадцать разных трагедий. — Не придумал. — Врёшь. — На этот раз нет, — Камило недоверчиво покосился на него. — Ладно… может, две. — Вот, — он слабо усмехнулся, — уже лучше. Николас тоже едва заметно улыбнулся. — Я просто волнуюсь. Эти слова прозвучали настолько спокойно, что Камило не сразу понял их смысл. Он машинально поднял голову. Николас смотрел куда-то вперёд, на реку, словно вовсе не ожидал, что на него сейчас посмотрят. Не было никакого давления, никакого требования объясниться. Просто… «Я волнуюсь». От этого почему-то стало тяжелее. — Всё не настолько страшно, — негромко сказал Камило. Он сорвал ещё одну травинку. Потом ещё одну. Очень быстро вокруг него образовалась целая кучка зелёных обрывков. — Правда. Николас молчал. Камило раздражённо вздохнул. — Перестань. — Что? — Вот это, — он неопределённо махнул рукой в сторону Николаса. — Что именно? — Волноваться. — Не получается. Камило тихо фыркнул. — Какой неудобный человек. — Знаю. — И даже не собираешься оправдываться? — Нет. Камило покачал головой. — Представляешь, я ведь сейчас пытаюсь перевести всё в шутку. — Представляю. — И? — И ничего. — Обычно люди начинают смеяться. Николас наконец повернулся к нему. — Я не могу смеяться, когда тебе самому не смешно. Эти слова попали точно в цель. Улыбка на лице Камило дрогнула и почти сразу исчезла. Он опустил взгляд и несколько секунд просто перебирал пальцами траву. — Ты стал слишком наблюдательным. — Нет, — Николас покачал головой. — Просто раньше ты смеялся по-настоящему. Камило почувствовал, как неприятно кольнуло где-то под рёбрами. Он хотел привычно отмахнуться, сказать какую-нибудь глупость, передразнить, сделать что угодно, лишь бы разговор снова стал лёгким. Но почему-то сил на это не оказалось. Он лишь негромко спросил: — Это так заметно? Николас ответил не сразу. — Для остальных, может быть, нет, — он ненадолго замолчал. — Для меня… да. Ветер снова прошёлся по поляне, заставляя цветы мягко качнуться. Камило долго смотрел куда-то перед собой, потом неожиданно тихо рассмеялся. Совсем без веселья. — Знаешь… — он медленно покрутил в руках травинку. — Иногда мне кажется, что это вообще нечестно. — Что именно? — То, как хорошо ты меня знаешь, — он наконец посмотрел на Николаса. В глазах была искренняя усталость. — Другие верят почти всему, что я показываю, — он пожал плечами. — А ты почему-то всегда смотришь чуть глубже. Николас ничего не ответил. Потому что возразить было нечего. Камило криво улыбнулся. Пальцы сами собой перестали теребить траву. Он вдруг почувствовал странную усталость, будто последние несколько минут отняли больше сил, чем весь сегодняшний день. Он медленно выдохнул. — Ладно… — голос прозвучал неожиданно тихо. — Наверное… ты заслужил объяснение. Он подтянул колени ближе к груди и некоторое время молча смотрел на реку. — Это началось… не сразу, — Камило задумчиво провёл ладонью по траве, срывая тонкие стебли. — Первые недели всё было нормально. Ну… насколько вообще может быть нормально, когда человек исчезает, — он усмехнулся, но тут же покачал головой. — Потом как-то само получилось, что я начал пропускать завтраки. Николас молча слушал. — Сначала просто не хотелось есть. Совсем. Все говорили: «Ну ничего, проголодается — придёт». И я тоже так думал, — он пожал плечами. — Только почему-то не приходил. Потом перестал приходить и на ужины. Иногда ночью всё-таки пробирался на кухню. Не потому что хотелось. Просто… организм всё-таки напоминал, что без еды жить сложно. Он коротко усмехнулся. — Оказывается, человеку иногда нужно есть. Николас не улыбнулся. Камило это заметил. — Вот видишь, — он ткнул его локтем. — Даже шутка плохая получилась. — Камило… — Да понял я, — он шумно выдохнул. — Ладно. Без шуток. На этот раз он замолчал надолго. Николас не вмешивался. — Бабушка решила, что я просто капризничаю. Она подумала, что если я целыми днями бездельничаю, то, конечно, аппетита не будет, — он сорвал ещё одну травинку. — Поэтому начала нагружать меня работой. — Работой? — Угу, — Камило кивнул и улыбнулся краешком губ. — В городе. Дар-то у меня полезный. Он говорил об этом без всякой гордости. Просто как о давно известном факте. — То одному нужно кого-нибудь заменить. То другому. То сбегать за покупками. То передать что-нибудь. То ещё какая-нибудь мелочь, — он посмотрел на свои ладони. — За день мог сменить несколько десятков обликов, — Николас нахмурился, прикинув в голове. — Тогда мне казалось, что это не так уж много, — он немного подумал. — Сейчас после десятка превращений чувствую себя так, будто из меня всю душу вытянули. Эти слова Николасу совсем не понравились. Он невольно сильнее сжал нектарин в руке. Камило этого будто не заметил. Или сделал вид, что не заметил. — Абуэла искренне хотела помочь, — он произнёс это сразу, словно заранее защищая Альму. — Она правда думала, что если я набегаюсь, устану и проголодаюсь, то начну нормально есть, — он негромко вздохнул. — Логика в этом была, — Николас медленно перевёл взгляд на него. Камило сидел, опустив голову. — Только… — он помолчал. — Получилось наоборот. После этих слов снова наступила тишина. Камило долго смотрел куда-то перед собой, будто решал, стоит ли говорить дальше. Потом всё же продолжил: — Чем чаще я превращался… — он медленно подбирал слова, — тем меньше сил оставалось. Он машинально провёл ладонью по предплечью, словно до сих пор чувствовал ту усталость. — Постоянно кружилась голова. Иногда начинало тошнить. Ноги дрожали так, что вечером я просто падал на кровать, — он криво улыбнулся. — Очень продуктивный образ жизни получился. Николас медленно закрыл глаза. Ему всё сильнее хотелось перебить. Спросить, почему никто не остановил это раньше. Почему никто не заметил. Почему… Но он понимал: если сейчас вмешается, Камило снова начнёт его успокаивать. Поэтому он продолжал молчать. А Камило, кажется, впервые за весь разговор перестал прятаться за улыбками. — Самое смешное… — вопреки словам, на его лице не было и тени веселья, — бабушка каждый раз спрашивала вечером, поел ли я, — он ненадолго поднял взгляд на Николаса. — И я почти всегда отвечал: «Конечно». — Камило… — Ну а что мне было говорить? — он снова пожал плечами. — Что я не могу заставить себя проглотить даже кусок хлеба? — он покачал головой. — Она бы всё равно не поняла. Он сказал это без злости, просто как факт. — Да и я тогда не понимал. Мне казалось, что со мной просто… что-то не так, — он тихо выдохнул. — Потом уже вмешалась мама… Камило замолчал. Порыв ветра качнул высокую траву, пронёсся по поляне и почти сразу растворился где-то у реки. Он смотрел вслед этому движению так внимательно, будто собирался найти там продолжение своих мыслей. — Мама поняла раньше остальных, — наконец тихо произнёс он. — Наверное, потому что мамы вообще замечают такие вещи быстрее. Он совсем немного улыбнулся. — Сначала она тоже думала, что это просто возраст. Что пройдёт само. Потом начала замечать, что одежда висит на мне всё свободнее, — он машинально оттянул край собственного рукава. — Ну… примерно вот так. Рубашка действительно почти соскользнула с плеча. Камило сразу отпустил ткань. — Потом она как-то зашла ко мне вечером. Никогда не забуду этот день, — он на секунду прикрыл глаза, собираясь с мыслями. — Я тогда сидел на полу возле кровати, потому что не хватило сил подняться. Николас почувствовал, как пальцы сами собой сжались в кулак. — Она спросила, ел ли я. Я сказал: «Да», — он усмехнулся. — Очень убедительно соврал. Потом мама открыла шкаф. Там… — его голос задрожал и он ненадолго замолчал, — там стояла почти нетронутая корзинка с едой. Я таскал её из кухни понемногу, чтобы все думали, будто я беру что-нибудь к себе. А потом… — он неопределённо пожал плечами, — просто складывал. Николас медленно поднял на него взгляд. — Зачем? Камило ответил не сразу. Он долго рассматривал собственные ладони. — Не знаю, — голос прозвучал почти шёпотом. — Правда не знаю. Я каждый раз думал: «Потом съем». Но это «потом» почему-то никогда не наступало. Он глубоко вдохнул. — После этого мама подняла такой переполох… Даже вспоминать страшно. Она так сильно плакала. Потом кричала. Потом опять плакала. Потом уже вся семья бегала вокруг меня так, будто я сейчас умру. А у меня сил не было, чтобы хоть как-то оправдаться, — он неловко улыбнулся. — Если честно… тогда мне казалось, что они сильно преувеличивают. Николас медленно покачал головой. — Не преувеличивали. Камило посмотрел на него. — Сейчас понимаю. Тогда — нет, — он сорвал ещё одну травинку и начал машинально рвать её на мелкие кусочки. — Меня перестали гонять по поручениям. Бабушка ещё долго чувствовала себя виноватой. Хотя… — он тут же покачал головой. — Нет. Она не виновата. Она ведь не знала. Да и я сам ничего не объяснял. Откуда ей было понять? Николас ничего не ответил. Он уже понял одну очень неприятную вещь. Камило продолжал оправдывать всех вокруг. Маму. Бабушку. Даже самого Николаса. Всех, кроме себя. — Потом меня буквально заставляли есть. Иногда всей семьёй. Джульетта готовила всё подряд, мама ругалась, отец рассказывал истории за столом. Антонио приносил ко мне своих плюшевых животных, а Мирабель сидела рядом, пока я ковырялся в тарелке. И Долорес… — он улыбнулся теплее. — Она специально переставала слушать весь дом и делала вид, что не замечает, как меня начинает тошнить, чтобы я не чувствовал себя неловко. Хотя сам факт происходящего уже был супернеловким. На последних словах Николас медленно опустил голову. Он вдруг очень ясно представил себе эту картину: вся огромная семья, включая трёхлетнего Антонио, пытается накормить одного упрямого мальчишку. А тот сидит перед полной тарелкой и искренне не понимает, почему не может сделать несколько глотков. — Несколько месяцев назад стало легче, — Камило снова пожал плечами. — Не знаю почему. Наверное… Само прошло, — он тут же тихо фыркнул. — Хотя тётя сказала бы, что это не «само прошло», а потому что она два года терроризировала меня супами. — Скорее всего, она была бы права, — негромко произнёс Николас. — Возможно, — Камило улыбнулся. На этот раз улыбка получилась почти настоящей. — Сейчас я уже ем нормально. Не так, как раньше, конечно. Но всё же, — он посмотрел на Николаса. — Только вес почему-то обратно не хочет возвращаться. Ну и всё. На этом рубрика «Мои очень грустные истории» подходит к концу, спасибо, что были с нами. Он попытался рассмеяться. Получилось не очень. Почти сразу снова стало тихо. Камило привычно ждал, что сейчас Николас скажет что-нибудь вроде «всё будет хорошо» или «главное, что теперь всё позади». Но Николас долго молчал. Когда Камило наконец повернул голову, то невольно растерялся. Николас сидел неподвижно, глядя куда-то в траву. Выражение его лица было совершенно пустым, словно он всё ещё пытался уложить в голове услышанное. Потом он очень медленно поднял взгляд и тихо выдохнул. — Господи… Это слово сорвалось само. Просто других не осталось. Он снова посмотрел на Камило, на его слишком тонкие запястья, на острые ключицы, проступающие под рубашкой и вдруг с пугающей ясностью понял, что всё это время видел последствия этой истории. Но только сейчас узнал её начало. Всё начиналось в одной точке. В том дне, когда он уехал. Он всегда понимал, что сделал Камило больно, но только сейчас впервые увидел, насколько далеко эта боль успела зайти. Он хотел что-то сказать. Хотел извиниться ещё раз. Сказать, что если бы можно было вернуть тот день назад… Но любые слова сейчас звучали бы жалко. Они ничего не исправили бы. Поэтому он молчал. Просто сидел рядом, крепче сжимая в ладони нектарин, словно ему необходимо было хоть за что-нибудь держаться. Камило тоже молчал. Он лениво перебирал пальцами траву, будто совсем не замечал затянувшейся паузы. Будто только что не рассказал одну из самых болезненных вещей в своей жизни. Николас медленно выдохнул. Нет. Если продолжить говорить об этом сейчас, станет только хуже. Нужно было дать Камило передышку. Хотя бы ненадолго. Он поднял взгляд на поляну, прислушался к шуму реки и только после этого негромко произнёс: — Мне всё ещё непривычно, что здесь настолько тихо. Камило лениво повернул голову. — Тихо? — Угу, — Николас обвёл взглядом поляну. — У нас тишины почти не бывает. Автомобили, люди, магазины, музыка из открытых окон… Даже ночью город всё равно шумит. Привыкаешь настолько, что перестаёшь замечать. А потом приезжаешь сюда… — он вдохнул полной грудью, — и слышишь ветер. Камило тоже прислушался. Где-то шелестела трава. Над цветами лениво кружились пчёлы. Вдали журчала река, почти сливаясь с пением птиц. — А мне кажется, наоборот, здесь шумно, — задумчиво произнёс он. Николас вопросительно посмотрел на него. — Почему? — Потому что я здесь вырос, — Камило пожал плечами и сорвал длинную травинку. — Для меня это всё обычные звуки. Касита постоянно скрипит. Птицы орут с самого рассвета. Петух у дона Педро вообще будто лично ненавидит весь Энканто. Луиза вечно что-нибудь роняет. Папа поёт так громко, что его слышно на другом конце деревни. А если мама начинает переживать… — он поднял глаза к небу, — тогда ещё и гром. Николас тихо рассмеялся. — Да… гром я уже успел оценить. — Вот видишь, — Камило довольно кивнул. — Поэтому тихо здесь никогда не было. Несколько секунд они просто сидели, слушая ветер. — А ты? — неожиданно спросил Камило. — Где жил всё это время? Николас ненадолго задумался. — Почти всё время в одном месте. Небольшой город недалеко от Флоренции. — Красивый? — Очень, — он улыбнулся уже иначе — спокойно, без тени прежнего напряжения. — Узкие улочки. Старые дома. Много камня. По утрам открываются маленькие кофейни, и весь воздух пахнет кофе и свежей выпечкой. Летом туристов столько, что иногда невозможно пройти по площади. Камило слушал неожиданно внимательно. — А море есть? — Оно недалеко. Часа два на автомобиле. — Всё-таки на автомобиле… — Всё-таки на автомобиле. — Хм… — Камило покрутил травинку между пальцами. — Наверное… удобно. — Очень. — Но лошади всё равно лучше. — Потому что их можно погладить? — Да. Николас не удержался от смешка. — С автомобилем такое действительно сложнее. — Вот именно, — Камило победно улыбнулся. — А ещё лошадь не сломается посреди дороги. — Зато может решить, что сегодня никуда не пойдёт. — Это уже её право. — Конечно. — Видишь? Даже ты согласен. Николас только покачал головой.ьИногда спорить с Камило было совершенно бессмысленно. Не потому, что тот всегда был прав. Просто его логика каким-то образом умудрялась существовать по собственным законам. Он посмотрел на юношу, который уже снова ковырял носком ботинка землю. Камило поймал его взгляд. — Что опять? — Ничего. — Это твое любимое слово? — Просто… — Николас ненадолго замолчал. — Ты правда сильно изменился. Улыбка Камило слегка дрогнула. Настолько незаметно, что любой другой человек, наверное, ничего бы не увидел. Но Николас увидел. Камило быстро отвёл взгляд к реке. — Да все меняются, — он сказал это слишком легко, слишком быстро, будто ответ давно был заготовлен. Николас не стал возражать. Вместо этого он спокойно кивнул: — Все, — повисла небольшая пауза — Просто мне кажется, ты очень стараешься показать, что не изменился. Камило усмехнулся. — Да? — Да, — он говорил без осуждения. Без упрёка. Просто делился наблюдением. — Каждый раз, когда разговор становится серьёзным, ты почти сразу начинаешь шутить. Камило принялся с особым усердием распутывать травинку. — Неправда. — А мне кажется, что это так. — Это совпадение. — Если бы, — Николас слегка улыбнулся. — Ты и раньше любил дурачиться. Но тогда это было… по-другому. Камило молчал. — Сейчас мне кажется, что ты иногда специально прячешься за этим. Ветер качнул высокие цветы. Камило продолжал смотреть только на свои руки. — Глупости. — Возможно, — Николас не стал спорить. — Я ведь могу ошибаться. Это прозвучало неожиданно мягко, без попытки настоять, без желания вывести его на откровенность. И именно поэтому Камило вдруг почувствовал, что внутри что-то неприятно сжалось. Потому что Николас действительно мог ошибаться. Но не ошибался. Камило коротко усмехнулся. — Даже если так… — он пожал плечами. — Разве это плохо? Николас немного подумал. — Нет. Такой ответ удивил Камило. — Нет? — Если тебе так легче, значит, когда-то это было нужно, — он сорвал маленький белый цветок и машинально покрутил его между пальцами. — Просто мне кажется, что всё время носить одну и ту же броню тяжело. Камило поднял на него глаза. Николас смотрел не на него. На цветок. Словно разговаривал не только с Камило, но и с собой. — В какой-то момент она начинает весить больше, чем защищать. Камило почувствовал, как сердце пропустило удар. Он не ответил. Только отвернулся к реке. Пальцы сами собой начали перебирать траву. Слова Николаса почему-то не казались обвинением. Именно поэтому они попадали куда больнее. Потому что в них не было желания его разоблачить. Только понимание. А понимание всегда пугало Камило сильнее любых вопросов. Николас не добавил ничего сразу. Не стал развивать мысль, не стал усиливать её. Просто замолчал, будто сам понял, что сказал слишком много, и теперь оставил Камило право не реагировать. Ветер прошёлся по траве, поднял несколько лепестков и унес их в сторону реки. Камило всё ещё смотрел вниз. Пальцы медленно перебирали травинки, рвали их почти машинально, не замечая. — Смешно, — наконец произнёс он тише обычного. Николас повернул голову. — Что? Камило пожал плечами, не поднимая взгляда. — Ты говоришь это так, будто это что-то… плохое, — он коротко усмехнулся, но в этой усмешке не было привычной лёгкости. — Будто броня — это какая-то ошибка, — он замолчал на секунду, будто сам не был уверен, стоит ли продолжать. — А она просто… привычная. Слово прозвучало тише остальных. Николас ничего не ответил сразу. Он не спорил, не поправлял. Только слегка кивнул, будто принял это как факт, а не как повод для спора. — Я не думаю, что это ошибка, — сказал он наконец спокойно. — Я думаю, что ты просто научился так выживать. Камило дёрнул плечом. — Вот, опять. — Что? — Ты сейчас говоришь так, будто это нормально, — он наконец поднял взгляд. И в нём не было злости. Скорее усталость, перемешанная с чем-то, что он сам не хотел называть. — Как будто это не проблема. Николас чуть нахмурился, но мягко. — Я не это имел в виду, — он медленно выдохнул. — Я просто не хочу, чтобы ты думал, что с тобой что-то «не так» из-за этого. Камило отвёл взгляд почти сразу. — Я не думаю, — ответил он машинально. Николас заметил это, но не стал указывать. Вместо этого он чуть подался назад, опираясь на ладони в траву, и посмотрел в небо. — Ладно, — сказал он спокойно. — Тогда забудем на минуту про броню, — он слегка повернул голову к Камило. — Расскажи мне что-нибудь другое. Камило прищурился. — Например? Николас задумался на секунду. — Например… что ты обычно делаешь, когда не пытаешься никого раздражать? Уголок губ Камило дрогнул. — Это очень странный вопрос. — Знаю. — Подозрительный даже. — Возможно. Камило фыркнул, но уже без напряжения. Он снова опустил взгляд в траву, будто искал там ответ. — Ну… — протянул он. — Я обычно раздражаю людей. — Это я уже понял. А кроме этого? Камило протяжно выдохнул, будто сдаваясь. — Тогда… не знаю, — он пожал плечами. — Наверное, ничего особенного. Николас не ответил сразу. Только чуть повернул голову и посмотрел на него дольше, чем обычно. И после паузы спокойно сказал: — Это нормально. Камило усмехнулся почти автоматически. — «Нормально» у тебя сегодня любимое слово? — Похоже на то. Камило ещё некоторое время молча перебирал травинки. Потом вдруг шумно выдохнул и без всякого перехода перевёл взгляд на нектарин в своей руке. — Пока мы тут философствуем, он сам в компот превратится. Николас опустил взгляд на собственный фрукт и негромко усмехнулся. — Очень глубокая мысль. — Я вообще глубокий человек. — Не сомневаюсь. Камило наконец откусил большой кусок фрукта и удовлетворённо прикрыл глаза. — Вот ради такого точно стоило ограбить кухню. — Я рад, что операция не прошла зря. — Она войдёт в историю Энканто. — Какое громкое название у кражи трёх фруктов. — Не кражи, — Камило поднял палец, — а «очень своевременной эвакуации». Несколько минут они просто ели, время от времени перебрасываясь короткими фразами. Разговор больше никуда не спешил. После всего, что уже было сказано сегодня, молчание перестало казаться неловким. Река негромко шумела впереди. Где-то в высокой траве стрекотали насекомые. Ветер лениво перекатывал цветы по склону. Камило доел нектарин, машинально вытер ладони о траву и, тихо простонав, откинулся назад. — Всё… — он заложил руки под голову. — Теперь я официально слишком сыт, чтобы существовать. Николас покосился на него. — Ты съел один нектарин. — Не придирайся, — Камило прикрыл глаза. Несколько секунд спустя он лениво добавил: — Хорошо здесь. Даже двигаться не хочется. — Это потому, что ты наконец остановился больше чем на минуту. — Пользуйся моментом. Николас тихо усмехнулся. — Второго такого случая может не представиться. Камило хотел ответить, но вместо этого только сонно хмыкнул. Ещё какое-то время он лениво дожевывал нектарин, разглядывая облака, медленно проплывающие над поляной. — Смотри, — вдруг произнёс он, ткнув пальцем в небо. — Вон то похоже на альпаку. Николас послушно поднял голову. — По-моему, это обычное облако. — Нет у тебя воображения. — Возможно. — А рядом ещё одно. Видишь? — Вижу. — Это уже не альпака. — А кто? Камило прищурился. — Это… очень уставшая альпака. Николас тихо рассмеялся. — Есть разница? — Огромная. — Даже боюсь спрашивать, какая. — Уставшая альпака не плюётся. — Вот как. — Да. Камило важно кивнул, словно сообщил общеизвестный научный факт. Несколько секунд они снова молчали. Ветер лениво перебирал высокую траву. Где-то у самой реки негромко плеснула рыба, а над цветами с тихим жужжанием пролетела толстая пчела. Камило проводил её взглядом. — Удивительно… — Что? — Мы ведь раньше могли часами сидеть вот так. Николас посмотрел на него. — Могли. — И мне тогда казалось, что это ужасно скучно, — он негромко усмехнулся. — А сейчас… Фразу он так и не закончил. Потому что сейчас это совсем не казалось скучным. Наоборот. После всего, что произошло за сегодняшний день, это молчание было самой спокойной вещью на свете. Николас лёг на спину рядом с ним, положив руки под голову. Над ними медленно качались верхушки деревьев. — Камило. — М? — Я скучал по этому. Камило не ответил сразу. Он долго смотрел куда-то вверх, пока наконец тихо не произнёс: — Я тоже. И почти сразу, словно испугавшись собственной искренности, поспешно добавил: — По поляне. Николас повернул голову. Камило смотрел в небо с таким сосредоточенным видом, будто пытался сосчитать все облака сразу. Он не стал ничего уточнять. Только негромко хмыкнул. — Конечно. Камило облегчённо выдохнул. Хорошо, что Николас ничего не спросил. Потому что отвечать на какой-либо вопрос Камило сейчас точно не смог бы. Солнце понемногу клонилось к горизонту. Воздух стал прохладнее. От реки тянуло свежестью. После долгого бега тело наконец вспомнило, насколько устало. Веки начали тяжелеть. Камило лениво перевернулся на бок, подложив ладонь под щёку. — Только не вздумай смеяться… — Почему? — Потому что… — он широко зевнул, не успев договорить. Николас улыбнулся. — Потому что? — Потому что я… совсем не хочу спать. Последние слова прозвучали уже вполголоса. — Конечно, — тихо согласился Николас. — Вообще… — ещё один зевок, — ни капельки… Николас ещё несколько секунд смотрел на него. Кудри растрепались после бега. На щеке остался след от травинки. Камило что-то едва слышно пробормотал себе под нос, поудобнее устраиваясь на согретой солнцем траве. Прошла минута. Потом ещё одна, прежде чем дыхание рядом стало ровным. Николас ещё немного посидел, обняв колени руками. Вставать совершенно не хотелось. Он думал, что просто даст Камило поспать несколько минут. Потом разбудит. Потом они вернутся домой. Он лёг рядом, прикрыв глаза всего на мгновение. Шум реки, стрекот кузнечиков, запах нагретых солнцем цветов. Тихое, размеренное дыхание Камило совсем рядом. Этого оказалось достаточно. Через несколько минут поляна стала свидетелем ещё одной маленькой капитуляции. Два невероятно упрямых человека, которые весь день пытались разобраться в том, что чувствуют друг к другу, уснули прямо посреди цветов. Как дети. Как два абсолютных идиота.

***

…А проснулись они от того, что стало невыносимо холодно. Сначала Камило показалось, будто кто-то шутки ради вылил на него ведро ледяной воды. Он недовольно поморщился, сильнее вжал голову в плечи и только потом понял, что дело вовсе не в чьей-то глупой шутке. Ветер. Он буквально резал лицо. Камило резко распахнул глаза. Белым было всё: небо, трава, деревья. Снег летел такими плотными хлопьями, что поляна исчезала прямо на глазах. Порывы ветра закручивали его в бешеные вихри, из-за которых дальше нескольких метров уже ничего нельзя было разглядеть. — Мама! — выдохнул Камило, мгновенно вскакивая на ноги. Земля под ним давно успела отсыреть. Брюки неприятно липли к ногам, рубашка промокла насквозь, а пиджак, который он схватил одной рукой, оказался тяжёлым от воды. Другой рукой он почти инстинктивно ухватил Николаса за запястье. Тот проснулся не сразу. — Что?.. — сонно пробормотал он, но стоило ледяному ветру ударить ему в лицо, как остатки сна исчезли без следа. Он резко сел. Несколько секунд ушло только на то, чтобы понять происходящее. Потом он медленно поднял голову вверх. Неба почти не было видно. Только снег. — Я бы сейчас с удовольствием сказал что-нибудь вроде: «Камило, не волнуйся, всё будет хорошо», — громко произнёс Николас, пытаясь перекричать вой метели, — но ты же знаешь, как сильно я не люблю лгать! Лучше надень мой пиджак! — Очень вовремя, — процедил Камило, пытаясь одной рукой натянуть мокрый пиджак. Это оказалось бесполезно. Ткань неприятно липла к плечам и почти не грела. Он одним движением распустил короткий хвост. Мокрые волосы сразу рассыпались по шее, хоть немного прикрывая её от ледяного ветра. Следом ладони быстро прошлись по рукавам, груди, брюкам. Мокрый. Насквозь. Наверное, процентов на девяносто семь. Оставшиеся три процента приходились разве что на бельё. Да и то Камило уже не был в этом уверен. Он поднял взгляд на Николаса. Тот выглядел ничуть не лучше. Чёрные волосы прилипли ко лбу, ворот рубашки промок, губы заметно дрожали. И вот это уже было действительно плохо. Камило слишком хорошо помнил одну очень важную вещь: Николас терпеть не мог холод. Для него температура ниже двадцати градусов уже считалась приближенной к зиме. А сейчас… Сейчас вокруг бушевала самая настоящая снежная буря. — Который час? — спросил Камило, сам удивившись тому, как дрогнул собственный голос. Николас коротко посмотрел на совершенно затянутое небо. Потом перевёл взгляд на Камило. — Если честно… понятия не имею. Камило тоже поднял голову. За снежной пеленой невозможно было различить ни луны, ни звёзд. Он нервно сглотнул. — Ну… если судить по тому, насколько нас уже успели потерять… — он неловко улыбнулся, — думаю… где-то час ночи. На несколько секунд между ними повисло молчание. Кажется, оба одновременно представили абсолютно одинаковую картину. Пеппу. И ту грозу, которая наверняка уже давно бушует над Каситой. — Бежим, — коротко сказал Николас. На этот раз Камило даже спорить не стал. Они сорвались с места одновременно. Тропинку почти замело снегом. Под ногами всё время что-то скользило, ветер бил в лицо так сильно, что приходилось бежать, не видя дороги. Но сейчас это уже не имело значения. Главное — успеть. До Каситы они добрались настолько быстро, что потом оба так и не смогли вспомнить саму дорогу. Кажется, на всё ушло не больше трёх минут. Хотя для Камило эти три минуты показались вечностью. Он тяжело дышал, пытаясь отдышаться, и только теперь посмотрел на Николаса. Того трясло так сильно, что это было видно даже сквозь мокрую одежду. «А потом ещё говорит, что это я слишком худой…» — невольно мелькнуло у Камило. Даже сейчас мозг умудрялся шутить. Хотя самому было совсем не смешно. Он молча подхватил Николаса под локоть. — Давай. Немного осталось. Когда они наконец остановились перед дверью Каситы, оба одновременно поняли, что спокойно войти уже не получится. На крыльце их ждала женщины. Одна невероятно спокойная женщина. И почему-то именно это спокойствие пугало куда сильнее любого крика. На мгновение Камило даже подумал, что рядом с матерью сам Иван Грозный показался бы человеком удивительно мягким. Пока Николас лихорадочно перебирал в голове хоть какие-нибудь слова, способные их спасти, Камило решил действовать первым. Он осторожно поднял руку и неловко улыбнулся: — А-а… Hola…?

***

Когда Камило признался иностранцу в любви, Николас окончательно потерял почву под ногами. Он не хотел этого, не искал. Ему не нужна была чужая влюблённость. Он до последнего пытался найти хоть какую-нибудь причину, которая заставила бы Камило отказаться от своих чувств. Возраст. Расстояние. Разница в характерах. То, что они знали друг друга слишком мало, то, что они оба мальчики в конце концов. Но каждую такую мысль разбивал один-единственный взгляд. Камило смотрел на него так искренне, так по-детски открыто, что становилось страшно. Николас уже тогда понимал: он не сможет ответить взаимностью. И именно поэтому ему было бесконечно жаль этого мальчишку. Он до сих пор помнил, как загорелись глаза Камило во время признания. Помнил ту счастливую улыбку, которую сам же потом и уничтожил. В ту ночь Николас собирался долго думать. О том, как объясниться. Как не сделать ещё больнее. Как подобрать слова. Но судьба решила за него. Уже следующим утром его ноги не было в Энканто. Тем временем на кровати Камило лежал аккуратный кремовый конверт. Внутри было всего одно письмо. Камило прочитал его сразу. Потом ещё раз. И ещё. Он пытался понять, что именно хотел сказать Николас. Искал какой-нибудь скрытый смысл, цеплялся за каждое слово, будто там обязательно должно было оказаться объяснение. В первый день он почти не волновался. Наверное, Николас просто занят. Во второй уже начал прислушиваться к каждому голосу на улице. На третий сам обошёл едва ли не весь Энканто, надеясь случайно встретить знакомую фигуру. На четвёртый день он снова развернул письмо. Кажется… Тогда он наконец понял. Николас не задерживается. Николас не опаздывает. Николас… Уехал. Пятый день, шестой, седьмой. Потом счёт потерялся. А письмо всё так же лежало рядом. Уже немного помятое. Сгибы стали мягче от бесконечных прикосновений, а бумага — теплее, словно успела запомнить его руки. На нём было написано всего несколько слов:

«Я вернусь, Камило.

Николас Либерто»