Глава 4

Камило уже, кажется, целую вечность сидел на краю кровати, бессмысленно перекатывая в пальцах небольшой клочок бумаги. Листок, сложенный вчетверо, за это время основательно помялся — он то сминал его в кулаке, то снова расправлял на колене, будто надеялся, что при очередной разминке буквы волшебным образом перестроятся в другие слова. «Жду тебя сегодня в «Харизме». В шесть вечера.

Карлос».

Он прочитал это раз. Потом второй. Потом пятый. И только когда текст начал отдаваться в висках легкой пульсацией, Камило с протяжным вздохом откинулся на подушку и уставился в побеленный потолок. — Нет, — сказал он пустоте комнаты. — Нет, нет и тысячу раз нет, — он поднес записку поближе, будто рассчитывая увидеть между строк невидимые знаки. — Это не свидание. Тишина в ответ была оглушительной. — Ну какое свидание? — повторил он громче, будто споря с кем-то невидимым. — Мы друзья. Очень странные друзья, — он поморщился. — Нет. Просто друзья. Комната, разумеется, промолчала, стены в таких спорах всегда предпочитают оставаться глухими. Камило закинул руки за голову, уставившись в одну точку на потолке, но перед глазами сразу же, как по волшебству, всплыл фасад «Харизмы». Маленький двухэтажный дом в самом сердце Энканто, с резными деревянными ставнями, выкрашенными в теплый терракотовый цвет, балконами, утопающими в герани и петуниях, и неизменными кружевными занавесками, которые колыхались от малейшего сквозняка, так и приглашая заглянуть внутрь. По вечерам оттуда всегда доносилась музыка, кто-то лениво перебирал струны гитары, иногда, если повезет, звучало тягучее болеро, а в праздничные дни хозяин даже нанимал небольшой оркестр с виолончелью и трубой. В «Харизму» ходили семьями, там отмечали дни рождения и помолвки, но чаще — Камило сглотнул — чаще туда приходили исключительно вдвоем. Парни, которые мучительно подбирали слова для самого главного вопроса, девушки в своих лучших платьях, с трепетно накрашенными ресницами, пары, уже прожившие бок о бок два десятка лет, но всё равно продолжавшие держаться за руки поверх скатерти, словно в первый раз. Вся деревня знала репутацию этого места. И именно туда его позвал Карлос. — Гениально, — простонал Камило, закрывая лицо ладонями. — Просто блестяще. Если бы записка заканчивалась сухим «приходи, поговорим» — вопросов бы не возникло. Если бы стояло «встретимся у фонтана» — Камило бы только пожал плечами. Но ресторан? Тот самый ресторан, где даже официанты смотрят на посетителей с понимающей, чуть лукавой улыбкой? Он уже видел эту картину во всех красках: двое парней за маленьким столиком у окна, свечи в стеклянных подсвечниках, тихая музыка, и все взгляды соседей прикованы к ним с единственным вопросом в глазах. Да, спасибо, Карлос. Ты умеешь устраивать сюрпризы. Но что-то внутри неприятно кольнуло. Камило медленно приподнялся на локтях, хмурясь. А вдруг он не шутит? — Нет, — сказал он вслух, но голос дрогнул. — Это же Карлос. Тот самый Карлос, который мог посреди самой серьезной беседы заявить, что у курицы, безусловно, есть чувство собственного достоинства, и готов был доказывать это до хрипоты. Тот самый Карлос, который однажды целых три дня дурачил половину Энканто, уверяя всех, что собирается официально обручиться с соседской козой, — просто чтобы посмотреть, сколько людей купится на эту чушь. Для него не существовало понятия «неуместно», была только география его бесконечных шуток. Камило выдохнул с облегчением. Этого объяснения оказалось достаточно, чтобы разогнать тревожный туман. Карлос мог выбрать ресторан для влюблённых просто потому, что там подавали густое какао с зефиром, или потому, что его очаровали вышитые салфетки, или — что было бы совсем в его стиле — потому, что ему понравилось, как звучит название. С него бы сталось. Камило снова развернул записку, вглядываясь в сухой, кривоватый почерк Карлоса. Никаких рисунков на полях, никаких стрелочек и смешных рожиц, которыми тот обычно разрисовывал все свои послания. Никакой издевательской приписки вроде «не опаздывай, коротышка». Просто короткое, почти деловое: «Жду». Впервые за всё время их дружбы Карлос написал ему настолько серьезную записку, и от этого внутри разлилось что-то странное, похожее на неуютное любопытство. Что такого стряслось, что он решил отбросить свою вечную театральность? Камило бросил беглый взгляд на старые настенные часы. Без двадцати шесть. — Ох, чёрт… Он вскочил с кровати, резко выдернул со спинки стула своё желтое пончо и уже на бегу накинул его на плечи. Ноги сами понесли его к лестнице, а внутри все сжалось от противного чувства: если он опоздает, Карлос непременно устроит сцену. Тот терпеть не мог, когда его заставляли ждать, и умел превращать любую задержку в спектакль с элементами трагедии. Записка уже лежала в самом глубоком кармане, прижатая к бедру, словно он боялся, что даже этот клочок бумаги способен выдать его с головой, рассказать о том, как он метался по комнате, как крутил её, разглядывая каждый штрих, и как его сердце на несколько ударов сбивалось с ритма при очередной мысли, которую он так старательно отгонял. На кухне в это время стоял особенный вечерний уют, который бывал только перед самым закатом, когда солнце уже не пекло, а только золотило всё вокруг сквозь кружевные занавески. Пахло свежим хлебом. Джульетта как раз вытащила из печи очередной противень и теперь ловко, не обжигаясь, перекладывала румяные булочки в плетёные корзины, присыпая их сверху сахарной пудрой и корицей. Рядом Мирабель складывала выстиранные полотенца в аккуратные стопки, то и дело поглядывая на дверь: там, в гостиной, голос Пеппы звучал особенно громко и взволнованно. Она рассказывала Феликсу историю, где каждый новый поворот сюжета явно требовал активной жестикуляции. Муж уже во второй раз едва увернулся от её размашистого локтя, но даже не думал перебивать, слишком привыкший, что жизнь с Пеппой — это в самом буквальном смысле этого слова стихийное бедствие. Камило почти проскочил мимо кухни, прижимаясь к стене и ступая на цыпочках, будто участвовал в самой секретной операции. Он уже почти добрался до входной двери, когда в спину ударил знакомый голос: — Куда это мы так стремительно несёмся, а? Феликс стоял в проходе, прислонившись плечом к косяку, и смотрел на сына с выражением, которое Камило знал слишком хорошо. Это был тот самый взгляд, вроде бы простодушный, даже слегка рассеянный, но на самом деле цепкий, как коготь хищной птицы. Таким взглядом отец обычно сопровождал свои самые неудобные вопросы. Камило остановился, мысленно считая до трёх, чтобы не сорваться сразу. — Гулять, — ответил он с максимально беззаботным видом, поправляя край пончо. — Вечером? — Феликс приподнял бровь с неподдельным изумлением. — Ага. Вечером тоже можно, — пожал плечами Камило. — Солнце ещё высоко, не ночь же. Но отец не спешил отступать. Он окинул сына долгим, медленным взглядом, скользнув от начищенных ботинок до приглаженных волос, и на его губах заиграла та самая улыбка, от которой у Камило внутри всё переворачивалось. Слишком много в ней было предвкушения. Слишком много удовольствия от предстоящей игры. — Красиво оделся сегодня, — заметил Феликс с таким видом, будто делал открытие. — Ботинки блестят, волосы не торчат… Неужели я наконец доживу до того дня, когда мой сын перестанет пугать соседских кур своим внешним видом? — Я всегда так одеваюсь, — отрезал Камило. — Волосы пригладил. — Они сами сегодня легли, — соврал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Ботинки, значит, сами почистились? — Феликс наклонил голову, всем своим видом изображая наивное любопытство. — Они… просто в этот раз испачкались меньше обычного. Феликс засмеялся громко, открыто, так, что Джульетта обернулась от печи и тоже улыбнулась, хоть и не понимала, что происходит. Он сложил руки на груди и с явным наслаждением произнёс: — Ай-ай-ай… — в голосе звучала такая бездна лукавства, что Камило сразу захотелось провалиться сквозь пол. — Неужели у моего мальчика наконец появилась подруга? — Пап, — Камило простонал, закатывая глаза. — Ну что «пап»? В конце концов, если есть кто-то — приводи в дом, познакомимся. Мы же семья. Мы не кусаемся, — добавил он, бросив взгляд на Пеппу, которая уже притихла в дверях. — Ты каждый раз это говоришь, — устало выдохнул Камило. — А вдруг однажды случится? Я должен быть готов. — Не случится. — Почему? Камило запнулся. В голове за секунду пронеслось слишком много ответов, и все они были опасными. «Потому что никакой девушки нет» — самый простой. «Потому что я вообще не уверен, что хочу об этом говорить» — более честный. «Потому что это не девушка» — тот, что он даже себе не решался произносить вслух. В итоге он выдал первое, что пришло в голову, на автомате, потому что пауза начинала затягиваться до неприличия: — Потому что тебе всё равно никто не понравится. Ты слишком придирчивый. — Это неправда! — возмутился Феликс с таким искренним негодованием, как будто его обвинили в покушении на национальную святыню. — Правда. Ты любую невесту начнёшь проверять. Умеет ли она готовить арепы, умеет ли шить, знает ли лучшие места для прогулок, достойна ли она такого сокровища, как твой единственный и неповторимый сын. — Я очень добрый отец, — надулся Феликс. — Именно поэтому мне страшно, — парировал Камило, и в этот момент у них за спиной раздался тихий, гадкий по мнению Камило, смешок. Исабела возникла в дверном проёме без единого звука. Просто прислонилась плечом к косяку, скрестила руки на груди и неторопливо перекинула косу через плечо. По тому, как медленно она подняла взгляд и как дрогнули уголки её губ, было ясно: всё, что происходило в холле, доставляло ей настоящее удовольствие. Она всегда появлялась именно в те моменты, когда кому-то из кузенов становилось особенно неловко, и всегда с видом человека, который просто проходил мимо и случайно заинтересовался. — Дядя, может, перестанешь пытать человека? — спросила она с ленцой в голосе. Камило облегчённо выдохнул. Хоть кто-то. — Спасибо, Иса, — сказал он, чувствуя, как напряжение чуть отпускает плечи. — Конечно, — кивнула она с невинной улыбкой. — Вдруг он действительно идёт на свидание, а ты ему всю романтику портишь своими расспросами. Камило уже собирался закатить глаза и бросить что-то в ответ — привычно, на автомате, — но Исабела не закончила. Её взгляд скользнул по его лицу, по тому, как он едва заметно дёрнул уголком рта, как отвёл глаза на долю секунды. Она всегда была слишком наблюдательной. Всегда замечала те мелочи, которые остальные пропускали. — Хотя… — протянула она, чуть склонив голову набок, и в голосе зазвучала особая, изучающая интонация, от которой у Камило внутри неприятно сжалось, — если это действительно свидание… девушки тут, кажется, вообще ни при чём. В груди у Камило ухнуло. Воздух стал плотнее, и каждое слово Исабелы падало в тишину с почти осязаемой тяжестью. — Иса, — выдавил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Что? — переспросила она с притворным удивлением. — Закрой свой рот. Она только пожала плечами, но улыбка её стала шире. — А что? Я просто высказала мысль. По-моему, тебе мальчики нравятся куда больше девочек. Или я ошибаюсь? Несколько секунд никто не произносил ни слова. Пеппа, которая уже открыла рот, чтобы добавить что-то в общий разговор, вдруг замолчала на полуслове, и вместо её голоса за окнами послышался порыв ветра, качнувший ветви деревьев. Касита, ранее полная жизни и тихого гула, вдруг замерла: ни скрипа половиц, ни привычного постукивания в стенах. Феликс медленно перевёл взгляд сначала на племянницу, потом на сына. Сначала с недоумением. Но через секунду-две в его глазах мелькнуло что-то другое — какое-то неприятное понимание, быстро промелькнувшее и почти незаметное, если бы Камило не смотрел на него так пристально. Лицо отца осталось спокойным, но улыбка, только что игравшая на губах, исчезла сама собой. Камило почувствовал это почти физически: холодок по спине и тяжесть под рёбрами. И именно это — тихое, молчаливое замешательство отца — окончательно вывело его из себя. — О-о-о, — произнёс он, и голос его прозвучал неожиданно громко, почти театрально, перекрывая повисшую тишину. Он хлопнул в ладоши — раз, другой, — и весь его вид выражал нарочитую, ядовитую насмешку. — Заговорила наша маримача мисс Совершенство! Слово сорвалось с его губ прежде, чем он успел его обдумать. Оно вылетело само, слишком резкое, колючее, пропитанное всей той горечью и обидой, которые накопились за эти несколько долгих секунд. И едва оно прозвучало в воздухе, как Камило сам понял, что натворил. Он видел, как изменилось лицо Исабелы. Её улыбка медленно, по миллиметру, сползла с губ. Глаза, ещё секунду назад полные лукавого огня, вдруг стали холодными. Она смотрела на него так, будто хотела убить прямо на месте, и этот взгляд был яростнее любого крика, что она вообще могла издать. Она не ожидала этого. По правде говоря, никто не ожидал. Девушка, всегда готовая дать сдачи, всегда вооружённая остротой и сарказмом, на мгновение растерялась. Её руки, до этого расслабленно лежащие на груди, медленно опустились вдоль тела. — Камило, — произнесла она почти шёпотом, и в этом шёпоте было столько уязвимости, что Камило почувствовал, как земля уходит из-под ног. — Что? — огрызнулся он, уже не в силах остановить себя, хотя внутри всё кричало, чтобы он замолчал. — По себе людей не судят, слышала? — Ты сейчас очень сильно пожалеешь, — сказала она, и в голосе её уже не было растерянности, только холодная, спокойная угроза. Из пола вокруг её ног с сухим треском вырвались лианы. Толстые зелёные стебли поползли по плитке стремительно, жадно, целенаправленно — прямо к Камило. Но он не отшатнулся и не попятился. Наоборот, подался вперёд, почти навстречу, глядя на неё с вызовом и даже не думая уворачиваться. — Правда? Если ты думала, что можешь просто так… — Хватит, — произнесла Альма. В голосе было столько стали, что всё остальное мгновенно потеряло значение. Лианы замерли на полпути, дрогнули и остановились, не добравшись до его ног каких-то пары дюймов. Альма стояла у лестницы, с руками, сложенными перед собой, и лицом, на котором не было ни гнева, ни раздражения. Только тяжёлое, ледяное разочарование. Она смотрела на них, как на чужих людей, позволивших себе недостойное поведение в её доме. Женщина медленно перевела взгляд с Исабелы на Камило и задержалась именно на нём. Долго, пристально, так, что Камило захотелось провалиться сквозь пол. — Никогда больше, — отрезала она с ледяной отчётливостью, которая не терпела возражений, — я не желаю слышать подобных слов под крышей этого дома. Они недостойны семьи Мадригаль. И недостойны людей, которые уважают друг друга. Мы не произносим таких слов. Мы даже не думаем о них. Это не то, что определяет эту семью. Никто не смел ответить. Касита замерла в молчании, оставив только тишину, давящую на уши. Исабела первой опустила голову. Её плечи, обычно такие прямые, чуть ссутулились. — Простите, абуэла. Камило смотрел в пол. Только сейчас до него окончательно дошло, что именно он сказал. То слово сорвалось в злости, почти само собой, но обратно его уже было не вернуть. Он никогда раньше не позволял себе говорить подобного дома. Никогда — при родителях. При бабушке. Даже в ссорах с Исабелой они не заходили так далеко. Ему вдруг стало мучительно стыдно. Не только перед Альмой. Перед всеми. — Простите… — выдавил он. Голос прозвучал глухо, почти неразборчиво. Альма ещё несколько секунд держала их в тишине, давая понять, что инцидент не забыт, не прощён, а только отложен. Наконец она коротко кивнула, и напряжение в холле чуть ослабло. — Хорошо, — произнесла она, голос её стал чуть мягче, хотя сталь в нём никуда не делась. Она перевела взгляд на внука. Теперь ее тон был совсем другим. — Камило. — Да, абуэла? — Ты сегодня помогал сеньоре Флор? — спросила она. В этом вопросе слышалось не столько любопытство, сколько проверка. Лицо Камило окаменело на мгновение. Он совершенно забыл! Сегодня после обеда он должен был разгружать новые телеги с цветами. Он обещал зайти сразу, как только освободится, но события последних часов выбили из головы всё, что не касалось Карлоса. На мгновение захотелось честно сказать: «Нет», но записка в кармане словно стала тяжелее. — Нет… — он запнулся. — Еще нет. Альма молчала. — Я… сейчас пойду к ней. Несколько секунд она внимательно смотрела на него. — Хорошо, — только одно слово, но прозвучало оно так, что Камило окончательно опустил глаза. — Сначала закончи начатое. После этого можешь идти, куда собирался. — Да, абуэла. — И больше не заставляй меня делать замечания дважды за один вечер. — Не заставлю. Только когда Альма развернулась и ушла обратно в столовую, он позволил себе выдохнуть. Следом медленно разошлись остальные. Феликс коротко посмотрел на сына, будто хотел что-то сказать, но только тяжело выдохнул и отвернулся. Джульетта молча вернулась на кухню. Даже его мать ничего не произнесла. А Исабела так и стояла возле стены. Камило почувствовал на себе её взгляд, но не решился поднять глаза. Он молча поправил пончо, открыл дверь и вышел из Каситы. Никто его не окликнул. Дверь за ним закрылась, отрезая голос Феликса, который уже вовсю что-то обсуждал с Альмой — наверняка строил теории о том, куда на самом деле отправился его сын. Камило даже не прислушивался. Он стоял на крыльце, глядя, как Энканто медленно погружается в вечернее, такое же тревожное и манящее, как и слова в записке, до сих пор греющей бок в его кармане, золото. До встречи с Карлосом оставалось чуть меньше двадцати минут. Но сначала сеньора Флор и её цветы. Он дал слово, и нарушать его не собирался, сколько бы мыслей ни роилось в голове, сбивая дыхание и заставляя сердце биться быстрее обычного.

***

Вечерний Энканто жил совсем иначе, чем дневной. Днём здесь всё принадлежало детям, что носились по мостовой с самодельными игрушками, торговцам, которые наперебой расхваливали товар, и хозяйкам, перекрикивавшимся из окон через всю улицу, обсуждая последние сплетни или рецепт нового соуса. Но стоило солнцу начать клониться за зубчатые зелёные хребты, как Энканто словно выдыхал, сбрасывая с себя дневную суету. Камило любил эти часы. Когда краски становились глубже, а тени — длиннее, когда черепичные крыши загорались тёплым охристым золотом, а в воздухе вместо запаха пыли и жареного мяса начинала преобладать вечерняя свежесть, поднимающаяся от реки. На главной площади уже зажгли первые фонари. Их жёлтый, чуть дрожащий свет мягкими полосами ложился на старую булыжную мостовую, выбивая из камней глубину и фактуру. Из распахнутых окон доносились запахи ужина: где-то тушили фасоль с луком и чесноком, где-то пекли кукурузные лепёшки, а из дома напротив пахло таким крепким свежемолотым кофе, что у Камило непроизвольно свело скулы. Он вдруг остро понял, что сегодня толком ничего не ел. Но мысль о еде тут же растворилась в воздухе, уступив место другим, куда более тревожным. Где-то в конце улицы заиграл патефон, старая пластинка, которую крутили уже, наверное, сотню раз, потому что звук шёл с лёгкими потрескиваниями. Тем не менее, её мягкий, чуть хрипловатый мотив разносился почти по всей округе, и Камило невольно задержал взгляд на пожилой паре, что танцевала прямо у своего крыльца, не обращая внимания на редких прохожих. Они двигались медленно, обнявшись, словно делали это каждый вечер уже лет сорок, и в этом было что-то до боли уютное, настоящее. Мальчишки неподалёку всё ещё гоняли тряпичный мяч, но их крики становились всё тише, матери уже начали по очереди выходить на пороги и звать сорванцов домой, ужинать. Камило улыбнулся сам себе, думая об этом редком, спокойном чувстве, когда мир вокруг вдруг становится правильным. Он любил Энканто именно таким: когда шум затихает, люди перестают спешить и наконец поворачиваются друг к другу лицом. Он нырнул в боковой переулок, машинально, на одном лишь мышечном рефлексе сворачивая к цветочной лавке сеньоры Флор. Женщина уже заканчивала с разгрузкой. Последние корзины стояли на земле, а рядом возвышалась железная телега, доверху наполненная свежими букетами. Воздух вокруг лавки стоял такой плотный и сладкий, что у любого непривыкшего человека голова пошла бы кругом: жасмин сплетался с розами, гвоздики добавляли терпкой остроты, а от лилий тянуло чем-то прохладным, почти ночным. Сеньора Флор, маленькая круглолицая женщина в вечно съезжающем платке, при виде Камило расплылась в облегчённой улыбке. — А, Камило! — воскликнула она, поправляя упавшую на глаза прядь. — Я уже начала волноваться, думала, ты сегодня решил меня бросить. — Простите, немного задержали дома, — ответил он, чувствуя себя немного виноватым. — Бывает, бывает, — махнула она рукой, сразу переходя к делу. — Давай-ка, бери вот этот ящик, только осторожно, там орхидеи. Капризные, как барышни, — добавила она с усмешкой. Камило подхватил не слишком тяжёлый деревянный ящик, прижимая его к груди, и двинулся в сторону склада. Работа оказалась простой и привычной: несколько ходок, разложить цветы по вёдрам с водой, переставить уже готовые букеты. Пока руки были заняты делом, голова наконец перестала метаться между «а что если» и «да нет, бред». Мысли о записке и Карлосе отодвинулись куда-то на задний план, уступив место простой, честной усталости. — Спасибо тебе, мальчик, — сказала сеньора Флор, когда они закончили. Она вытерла ладони о передник и протянула ему небольшой бумажный свёрток, перевязанный бечёвкой. — Держи. Это тебе за помощь. — Что это? — удивился Камило, принимая свёрток. — Открой, увидишь, — она хитро прищурилась. Камило развернул бумагу и почувствовал тёплый, сырный дух свежего пан де юка. Маленькие золотистые булочки, ещё хранящие жар печи, лежали плотными рядами, аппетитно лоснясь на свету. У него непроизвольно потекли слюнки. — Да не надо было… — начал он, но сеньора Флор легонько шлёпнула его по руке. — Надо. Ты помог мне сегодня, а я люблю, когда хорошая работа достойно оплачивается. Бери, не отказывайся, а то обижусь. Камило рассмеялся искренне, легко, впервые за весь день. — Спасибо, — сказал он, пряча свёрток в карман. — И передай привет своей тёте Джульетте. Скажи, что я обязательно зайду за рецептом её миндального пирога, она обещала. — Передам, обязательно. Он уже развернулся, чтобы уйти, но женщина вдруг окликнула его снова: — Камило! Он обернулся, вопросительно подняв бровь. — Только не беги, слышишь? — она покачала головой с укоризной, в которой сквозила материнская нежность. — Ты вечно носишься по улицам как угорелый, а потом приходишь весь взмыленный. В конце концов, невеста от тебя не убежит. Он почувствовал, как к щекам прилил жар, и поспешно опустил глаза. — Постараюсь, — пробормотал он. Разумеется, стоило ему завернуть за угол, как обещание было беспардонно нарушено в ту же секунду. Ноги сами перешли на быстрый шаг, потом на почти бег. Свёрток с булочками подпрыгивал в кармане в такт движению, но Камило даже не замечал этого. Он просто не мог заставить себя идти медленнее, потому что время, казалось, утекало сквозь пальцы, как вода. Он лавировал между прохожими, ловко огибая запоздалых торговцев, закрывавших свои прилавки, перепрыгивал через небольшие лужицы, оставшиеся от утреннего полива улиц, и почти не дышал до тех пор, пока впереди не показалась знакомая вывеска. Камило сбавил шаг, а потом и вовсе остановился на противоположной стороне улицы, глядя на мягко освещённые окна ресторана. Внутри горели керосиновые лампы. Тёплый, чуть покачивающийся свет пробивался сквозь кружевные занавески, рисуя на тротуаре длинные золотистые полосы. Сквозь стёкла Камило видел официантов в белоснежных рубашках, которые с идеальной выправкой несли подносы между столиками. На каждом столе стояли небольшие вазочки с живыми цветами. И повсюду были пары. Пары, склонившиеся друг к другу, разговаривающие тихо и доверительно, держащиеся за руки поверх скатертей или просто смотрящие друг на друга с особенной улыбкой, которая бывает только у людей, которым не нужны слова. Камило сглотнул. — Ну… — прошептал он себе под нос, стараясь, чтобы голос звучал увереннее, чем он себя чувствовал. — Поздно уже отступать. Он провёл ладонью по волосам, поправил край пончо, одёрнул рубашку под ним и только потом заметил, что пальцы дрожат. — Успокойся, — сказал он уже громче, обращаясь к собственному отражению в тёмном стекле соседней витрины. — Это же Карлос. Он твой друг. Вы просто поужинаете, поговорите. Ничего особенного не происходит. Он кивнул сам себе, коротко и решительно, подтверждая собственные слова. Сердце, впрочем, его не слушалось, стучало где-то в горле, мешая дышать ровно. Но Камило сделал глубокий вдох, чувствуя, как вечерний воздух смешивается с запахом цветов, доносящимся из ресторана, и наконец толкнул тяжёлую деревянную дверь. Дверной колокольчик негромко звякнул, и этот звук сразу же растворился в тёплом, чуть приглушённом гуле ресторана. Камило шагнул внутрь и на мгновение задержал дыхание. Внутри оказалось не просто тепло, а по-домашнему уютно. Не жарко, не душно, и воздух казался густым и чуть сладковатым от смеси свежей выпечки, кофе и расплавленного шоколада. По стенам, отделанным тёмным лакированным деревом, висели небольшие масляные лампы, мягкий свет которых отражался в отполированных панелях, окрашивая всё помещение в янтарно-медовые тона. На каждом столике, покрытом белой кружевной скатертью, стояла маленькая стеклянная вазочка с полевыми цветами: ромашками, васильками и колосками, перевязанными тонкой бечёвкой. Просто, но так уместно, что Камило на мгновение залюбовался этим контрастом дикой природы и чопорного, выдержанного зала. Где-то в глубине, у дальней стены, разместился небольшой ансамбль: двое мужчин с гитарами, один с контрабасом, и пожилой музыкант за флейтой. Их музыка была едва слышна, скорее как фон, нежели выступление, но именно она придавала ресторану размеренность, которую Камило так ценил. Почти все столики были заняты. У окна сидела пожилая пара: старик в мятом пиджаке сосредоточенно чистил апельсин, аккуратно снимая кожуру одной длинной спиралью, а его жена, не поднимая глаз, вязала что-то из ярко-синей шерсти, но каждые несколько секунд то и дело поглядывала на мужа с тихой, привычной нежностью, которая возникает после долгих лет совместной жизни. Чуть дальше расположилась шумная семья с двумя детьми, младший из которых уже успел испачкать скатерть шоколадом, а старший с важным видом объяснял что-то отцу, размахивая ложкой. У самого окна, напротив закатного неба, сидел молодой парень в слишком накрахмаленной рубашке, который то и дело поправлял воротник, нервно крутил вилку в пальцах и бросал взгляды на дверь, ожидая, видимо, свою спутницу. Кроме него только один столик на двоих, в самом углу у окна, был почти свободен. «Почти», потому что за ним уже кто-то сидел. Карлос устроился боком к залу, небрежно закинув одну руку на спинку стула, словно сидел не в ресторане, а у себя дома на крыльце. Перед ним стоял стакан воды, нетронутый, даже без следов влаги на стекле, но пить он явно не собирался. Вместо этого парень лениво крутил между пальцами бумажную салфетку, с тем особым выражением лица, которое Камило знал уже наизусть: скука, смешанная с лёгким раздражением от необходимости ждать. Заметив появившуюся в дверях фигуру в жёлтом пончо, Карлос приподнял голову, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на удовлетворение. — Семь минут, — сказал он вместо приветствия. Голос звучал ровно, почти безразлично, но в углах губ уже пряталась знакомая усмешка. Камило даже не попытался оправдаться — бесполезно. Он только пожал плечами, проходя между столиками и лавируя между официантами. — Всего семь. — Всего, — повторил Карлос с лёгким нажимом, — это когда три. Семь — это уже почти десять. Камило фыркнул и опустился на стул напротив, чувствуя, как деревянное сиденье принимает его вес, и вдруг он осознал странную, непривычную вещь: они впервые за долгое время сидели друг напротив друга просто так. Без вечной беготни, без фоновых голосов родственников, без бесконечных дел и поручений. — Ну? — Камило первым нарушил молчание, наклоняясь вперёд и опираясь локтями о стол. — И зачем такая… загадочность? Карлос посмотрел на него с искренним недоумением, даже бровь приподнял. — Какая? — Записка. — А, — Карлос безразлично пожал плечами. — Просто записка. — Можно было сказать лично. — Можно, — согласился парень. — Тогда почему записка? Карлос на мгновение задумался, глядя куда-то в сторону, где музыканты как раз начинали новую, более медленную мелодию. — Потому что красиво, — ответил он наконец. В голосе не было ни капли самоиронии. Камило недоверчиво прищурился, задержав взгляд на лице друга. — Ты? — Я. — Красиво? — Не привыкай, — усмехнулся Карлос, и в этой усмешке наконец проступил привычный ему самому тон. Камило тихо фыркнул, откидываясь на спинку стула. Да. Это был Карлос. Такой же невозможный, такой же непредсказуемый, такой же — и от этого на душе вдруг стало почему-то спокойно. К их столику бесшумно подошла официантка — девушка лет двадцати, невысокая, с аккуратно собранными в пучок тёмными волосами и белоснежным передником, накрахмаленным до такой степени, что он хрустел при каждом движении. Увидев их, она заметно оживилась, улыбка на её лице стала теплее, а в глазах заплясали знакомые искорки. — Добрый вечер, мальчики, — сказала она, приветливо склоняя голову. Камило сразу узнал её: сеньорита Анабель, старшая дочь пекаря из дома напротив, которая уже второй год подрабатывала в «Харизме» по вечерам. — Добрый вечер, сеньорита Анабель, — ответил он с лёгкой улыбкой. — Не ожидала встретить вас здесь, — заметила она, но в её голосе послышалось любопытство, плохо замаскированное под вежливость. Пожалуй, действительно, весь Энканто удивился бы, увидев этих двоих именно в «Харизме». Тех самых двух мальчуганов, которые вечно где-то носились, спорили до хрипоты и устраивали представления прямо на улицах. Карлос, однако, выглядел так, будто сидел в этом ресторане каждый вечер и ничего необычного не происходило. — Мы тоже не ожидали, — ответил он с абсолютно невозмутимым видом. Анабель улыбнулась и вытащила из кармана блокнот. — Что будете заказывать? Карлос даже не взглянул на меню, стоящее на краю стола. Он уже всё решил заранее, ещё до того, как Камило переступил порог. — Мне горячий шоколад, — сказал он, чуть подаваясь вперёд. — Мне тоже, — добавил Камило. Анабель быстро записала заказ в блокнот, острым карандашом выводя короткие строчки. — Что-нибудь ещё? — спросила она, поднимая глаза. Карлос задумался, по-настоящему, с лёгким прищуром и постукиванием пальцем по столу. — У вас сегодня есть альмохабанас? — спросил он так серьёзно, будто речь шла о чём-то жизненно важном. Анабель улыбнулась чуть шире. — Последние две порции, — сказала она почти заговорщицки. — Тогда несите, — кивнул Карлос. В этом кивке было столько удовлетворения, что Камило невольно принялся вспоминать, действительно ли его друг настолько любит альмохабанас. — Сейчас, — ответила официантка и бесшумно скользнула в сторону кухни. Камило проводил её взглядом, затем снова переключил внимание на Карлоса. — Всё-таки объясни, — сказал он тише. — Почему именно это место? Ты ведь мог позвать меня куда угодно. Карлос не ответил сразу. Он медленно провёл пальцем по краю стола, по гладкой, отполированной до блеска поверхности, за которой скрывались годы прикосновений. Он смотрел на свою руку, словно подбирал слова, и это уже было поводом напрячься, ведь обычно Карлос говорил быстрее, чем думал. Это было его главным оружием и главной слабостью. — Потому что здесь спокойно, — наконец сказал он, поднимая взгляд. — Здесь тебя никто не дёргает каждые две минуты. Ни бабушка, ни родители, ни дети, ни половина Энканто, которой срочно понадобился Камило Мадригаль по очередному «важному» делу. Камило улыбнулся мягче, чем планировал. Карлос говорил с привычной колкостью, но в его голосе не было той резкости, которой он обычно приправлял шутки. Только спокойная констатация, почти усталая. — Иногда, — продолжил Карлос уже тише, — полезно просто побыть с человеком. Один на один. Камило не нашёлся, что ответить. Он опустил взгляд на стол, изучая переплетение нитей на скатерти, и почувствовал, как внутри разливается что-то странное: смесь удивления, тепла и лёгкой неловкости. Карлос не говорил таких вещей, во всяком случае, так открыто. Обычно он прятался за шутками, за насмешками, за вечной театральностью. А сейчас… сейчас он сказал это просто, без попытки сгладить или отшутиться. — Ты сейчас как-то подозрительно нормально разговариваешь, — наконец выдавил Камило, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Карлос фыркнул, запрокинув голову. — Пять минут могу, — сказал он. — Потом организм начинает сопротивляться. Молчание снова устроилось между ними, но на этот раз оно было не неловким, а почти уютным. Из соседнего угла донеслись новые аккорды, ансамбль сменил мелодию на что-то медленное, почти танцевальное. За соседним столиком мужчина поднялся, поправил пиджак и с мягкой улыбкой протянул руку своей спутнице. Женщина смущённо замахала руками, но он не отступал, и через мгновение она тоже поднялась, позволяя вывести себя на свободное место между столиками, где они начали медленно кружиться под музыку. Несколько посетителей обернулись и принялись тихо хлопать. Карлос проводил их взглядом. — Энканто вообще любит устраивать представления, — заметил он с лёгкой усмешкой. — Это не представление, — возразил Камило. — Они просто хотят потанцевать. — Для меня это и есть представление. Камило хмыкнул, но спорить не стал. В этот момент к столику вернулась Анабель с двумя тяжёлыми керамическими кружками на подносе. От них сразу же поднялся густой аромат какао, корицы, тёплого молока и чего-то ещё, неуловимо сладкого, что могло быть только настоящим, добрым шоколадом. Рядом она поставила небольшую тарелку с двумя золотистыми альмохабанас, от которых ещё поднимался пар. — Осторожно, — предупредила она, — очень горячие. — Спасибо, — почти одновременно ответили оба, и она улыбнулась им, прежде чем отойти к соседнему столику. Карлос тут же потянулся к альмохабанасе, отломил кусочек, поднёс ко рту и, обжёгшись, громко выдохнул, забавно скривившись. — Да, горячие, — констатировал он с искренним удивлением. Камило поднял бровь. — Ты серьёзно решил проверить предупреждение? — Вдруг она преувеличивала, — пожал плечами Карлос с таким видом, будто это было логичнейшее решение в мире. — И как? — Не преувеличивала, — он с сожалением посмотрел на обожжённые пальцы. Камило тихо, по-дружески рассмеялся. — Иногда мне кажется, что однажды ты попробуешь потрогать огонь только потому, что тебе скажут не трогать. Карлос поднял на него взгляд, и в глазах его мелькнула бесшабашная искра, которую Камило знал с детства. — Уже пробовал, — сказал он просто. Камило перестал смеяться. — Что? — Лет в десять. Хотел проверить. — И? — Горячий, — торжественно произнёс Карлос. — Поразительное открытие, — Камило покачал головой. — Я тоже так решил, — согласился Карлос, откусывая уже от остывшего краешка. Они наконец сделали по первому глотку шоколада. Напиток оказался густым, бархатистым, настолько вкусным, что Камило даже прикрыл глаза на секунду, чувствуя, как тепло разливается по телу. Вкус был насыщенным, с нотками корицы и ванили, не приторным, а именно глубоким, оставляющим после себя долгое послевкусие. Некоторое время они ели молча. Редкая тишина, повисшая между ними, не требовала, чтобы её немедленно чем-то заполняли. Камило заметил, что Карлос тоже, кажется, не спешил нарушать ее. Он просто потягивал шоколад, глядя куда-то в окно, где уже начали зажигаться первые вечерние звёзды. — Как спектакль? — вдруг спросил Карлос, отрывая взгляд от уличного пейзажа. Камило сразу оживился. — Медленно, но продвигается. — Это я уже понял, — Карлос усмехнулся, ставя кружку на стол. — Последние три дня ты говоришь либо о спектакле, либо о спектакле. Я уже начал подозревать, что спектакль — это единственное, что у тебя в голове и осталось. Камило улыбнулся, не обижаясь. — Сегодня наконец распределили почти все роли. — Почти? Камило чуть помедлил, постукивая пальцем по краю кружки. — Главную героиню пока официально никто не играет, — признался он, не глядя на Карлоса. Карлос хитро прищурился. — Странно. — Очень, — согласился Камило. — Совершенно не представляю, кто бы мог подойти, — протянул Карлос с нарочитой задумчивостью. Камило поднял на него глаза и встретил знакомый насмешливый взгляд. — Вы все сговорились, — сказал он с лёгким раздражением, но в голосе не было злости. — Потому что мы правы, — парировал Карлос. — Потому что вы невозможные, — отрезал Камило. — Ты всё равно согласишься, — Карлос откинулся на спинку стула. — Не соглашусь. — Согласишься, — повторил он с уверенностью, которую невозможно было переспорить. Камило вздохнул тяжело, протяжно, всем телом. — Иногда мне кажется, что спорить с тобой бесполезно. — Тебе не кажется, — отозвался Карлос, делая ещё один глоток шоколада. Он посмотрел на Камило поверх кружки и вдруг спросил совершенно обыденно: — Ты ведь уже начал думать, как научиться превращаться в Аделу? Камило замер. На мгновение его пальцы перестали крутить край скатерти, и он застыл с кружкой у губ. Короткого молчания Карлосу хватило. Он довольно улыбнулся, словно подтвердил свою правоту. — Вот видишь. Камило медленно поставил кружку обратно на стол. — Я… — он осёкся, нахмурился, потом провёл ладонью по лицу, будто пытаясь собраться с мыслями. — Это ничего не значит. Я просто размышлял. — Именно так всё и начинается, — мягко сказал Карлос. Камило поднял на него взгляд, в котором смешались досада и лёгкое замешательство. — Иногда я очень жалею, что ты настолько хорошо меня знаешь. Карлос улыбнулся, но не той привычной, озорной улыбкой, а другой, чуть более тихой, теплой. — А я нет, — ответил он буднично. Камило не придумал ответ. Он снова опустил глаза в кружку, наблюдая, как густая тёмная поверхность чуть колышется в такт его дыханию, и чувствовал, как беспафосные слова Карлоса повисли между ними. В них не было привычной колкости, попытки задеть или смутить. Только констатация, такая же естественная, как-то, что вечер сменяет день. Он сделал ещё один глоток, чтобы выиграть время. Шоколад казался теперь горячее, чем был минуту назад, но Камило не был уверен, что дело только в напитке. — Порой ты становишься слишком наблюдательным, — сказал он наконец, не поднимая глаз. — Это начинает настораживать. Карлос пожал плечами настолько легко, что это движение было почти незаметным. — А что здесь наблюдать? Ты всегда одинаковый. Когда тебе что-то действительно важно, ты начинаешь делать вид, что тебе всё равно, потом начинаешь спорить, потом ещё пару дней споришь уже сам с собой, а потом внезапно приходишь с готовым решением, словно именно его и планировал с самого начала. Камило медленно поставил кружку на блюдце, послышался лёгкий звон фарфора. — То есть ты сейчас утверждаешь, что знаешь меня лучше, чем я сам? — Нет, — Карлос качнул головой. — Просто я слишком долго с тобой дружу. На этот раз Камило промолчал. Карлос был прав. Неприятно, до дрожи в пальцах, но прав. Он действительно всегда так поступал: сначала отрицал любую мысль, которая выбивала его из привычного представления о себе, потом пережёвывал её в одиночестве, а спустя время принимал как собственное решение, будто сам до него додумался. Словно ему обязательно нужно было пройти весь этот путь в одиночку, без посторонней помощи. Карлос никогда не торопил его в этом. — Знаешь, — сказал Камило задумчиво, проводя пальцем по ободку кружки, — иногда мне кажется, что ты слишком много обо мне думаешь. — Возможно, — согласился Карлос с той же лёгкостью, с какой мог бы согласиться, что на улице ветрено. — Это звучит странно. — А ещё это правда, — Карлос поднял на него взгляд, в котором не было обычной игривости, только спокойная, почти серьёзная сосредоточенность. Камило наконец посмотрел на него прямо. — Почему? Карлос вновь перевёл взгляд в окно, где вечерний Энканто уже начал потихоньку зажигать огни, а по мостовой неспешно проходили последние прохожие. Кто-то возвращался с рынка с тяжёлыми сумками, кто-то просто гулял, взявшись за руки, а из открытых дверей соседней пекарни тянуло теплом и свежим хлебом. — Потому что ты постоянно что-нибудь вытворяешь, — наконец сказал Карлос, уголки его губ дрогнули в лёгкой улыбке. — Стоит разлучиться на день — и ты уже организовал новый спектакль, ввязался в очередную историю, перессорился с половиной кузин и каким-то образом успел всех их же помирить. За тобой просто трудно не наблюдать. Камило тихо рассмеялся. — Это прозвучало почти как жалоба. — Это и была жалоба, — подтвердил Карлос. — А я-то думал, ты восхищаешься, — притворно обиделся Камило. — Не льсти себе, — отмахнулся Карлос, но тут же стал серьёзнее. — Но если без шуток, ты очень редко делаешь что-то для себя. Камило нахмурился, поставил кружку на стол и выпрямился. — В каком смысле? — В прямом. Ты всё время занят кем-то другим. То помогаешь детям подготовить праздник, то подменяешь кого-нибудь на рынке, то бегаешь по поручениям бабушки, то придумываешь, как развлечь жителей Энканто. Вот теперь месяц будешь жить этим спектаклем. Ты постоянно отдаёшь себя окружающим. И, по-моему, уже настолько к этому привык, что даже не замечаешь. Камило слушал молча. Обычно он бы перебил, вставил шутку, перевёл разговор в другое русло, но сейчас шутить почему-то не хотелось. Карлос говорил без пафоса, без попытки произвести впечатление, просто произносил вслух то, что давно для себя понял, и от этой простоты становилось не по себе. — А сегодняшний вечер? — продолжил Карлос, и голос его стал мягче. — Это вообще первый раз за долгое время, когда ты никуда не бежишь. Не потому что должен, а потому что тебя просто пригласили посидеть и спокойно поговорить. Камило задумался, и чем дольше он сидел в тишине, тем яснее осознавал, что Карлос прав: он действительно не помнил, когда в последний раз просто отдыхал. Без репетиций, без семейных обязанностей, без бесконечных просьб соседей. Даже прогулки по Энканто превращались в череду разговоров, мелких поручений и обязательных улыбок. А сейчас… Он просто сидел за столом, пил горячий шоколад и разговаривал с человеком, который не просил его ни о чём, кроме его самого. — Поэтому я и позвал тебя сюда, — закончил Карлос, глядя на него со спокойной прямотой, которая появлялась у него лишь в самые редкие мгновения. — Не для того, чтобы обсуждать спектакль. И не потому, что мне было нечем заняться. Просто захотел провести с тобой вечер. Без всей этой суеты. Камило молчал. Смотрел в кружку, уже почти остывшую, и чувствовал, как где-то глубоко внутри что-то медленно оттаивает. Он не привык к таким простым словам, не требующим ответа. Но именно в этот момент он понял, что они нужны ему больше, чем он готов был себе признаться. — Спасибо, — сказал он наконец, поднимая взгляд на Карлоса. Тот удивлённо моргнул. — За что? — За то, что вытащил меня оттуда, — Камило честно улыбнулся. — Наверное, мне действительно этого не хватало.

***

Они допивали шоколад не спеша, с ленивой неторопливостью, потому что им обоим впервые никуда не надо было бежать. Разговор постепенно сошёл с серьёзных рельсов, словно оба одновременно, без слов, решили: сказанного достаточно. Теперь можно просто сидеть, слушать, как флейта вплетается в мягкий бас контрабаса, и наблюдать за жизнью, которая течёт вокруг них. Анабель как раз проскользнула между столиками с грацией, которой позавидовала бы любая танцовщица, ловко балансируя тяжёлым подносом, уставленным тарелками. Один из посетителей — мужчина лет сорока с уже заметным животом и сияющей лысиной — что-то сказал ей вслед, явно пытаясь завязать разговор. Девушка обернулась через плечо, рассмеялась тем лёгким, ни к чему не обязывающим смехом, который официантки оттачивают годами, привычно отмахнулась и исчезла за дверью кухни, оставив после себя только лёгкий шлейф запаха корицы и жареного лука. Карлос проводил её долгим, задумчивым, с лёгким прищуром взглядом, который обычно означал, что он собирается сказать что-то язвительное. — Как забавно, — протянул он, постукивая пальцем по краю остывшей кружки, — по-моему, половина мужчин в этом зале приходит сюда вовсе не ради шоколада. Камило поднял бровь, отрываясь от созерцания собственной пустой кружки. — А из-за чего же? — Из-за официанток, — серьезно объявил Карлос. — Особенно вон той. Видел, как она прошла? Половина зала уже шеи себе свернула. Камило машинально обернулся, проводил взглядом дверь, за которой скрылась Анабель, и пожал плечами. — Симпатичная, — признал он без особого энтузиазма. Карлос покосился на него с выражением, в котором читалось что-то среднее между удивлением и лёгким превосходством. — Нет, — отрезал он. Камило недоумённо моргнул. — Что значит «нет»? — Не симпатичнее тебя, — ответил Карлос, даже не поведя бровью. Камило несколько секунд смотрел на него, пытаясь понять: это шутка? Провокация? Очередной розыгрыш? Но лицо Карлоса оставалось невозмутимым, и в этом была своя, особенная магия, от которой у Камило внутри слегка ёкнуло. — Ты сейчас серьёзно сравнил меня с официанткой? — уточнил он, наклоняя голову. — Конечно, — Карлос пожал плечами. Этот жест был настолько естественным, что Камило едва не поверил ему. — На самом деле ты гораздо лучше этих официанток с соблазнительной грудью. Камило открыл было рот, собираясь ответить, но Карлос уже поднял вверх указательный палец, не давая ему вставить ни слова. — Я просто констатирую факт, — добавил он с самым невинным видом. Камило тихо усмехнулся, чувствуя, как внутри поднимается тёплая волна из смеси раздражения и чего-то другого, более сложного. Он решил подыграть. — И чем же я лучше? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал саркастично. Карлос хотел ответить, но Камило опередил его. Легкая усмешка тронула его губы, и он произнёс с нарочитой серьёзностью, которая у него получалась только когда он собирался ляпнуть что-то неожиданное: — Тем, что у меня есть член, например? На этот раз не выдержал уже сам Карлос. Он фыркнул, запрокинул голову и тихо рассмеялся, так, что его плечи начали подрагивать. Смех был заразительным, и Камило невольно улыбнулся шире, чувствуя, как напряжение последнего часа медленно отпускает его. — Господи, — выдохнул Карлос, качая головой. — Нет, конечно. Хотя… — он задумался, на мгновение прикрыв глаза, словно составлял мысленный список, — это тоже, безусловно, весомый аргумент. — Только аргумент? — поддел Камило. — Я бы сказал, один из решающих, — парировал Карлос, и его улыбка стала чуть мягче. — Но вообще я хотел сказать другое, — он наклонился чуть вперёд, опираясь локтями о стол, и его голос понизился, стал почти доверительным. — У тебя есть соблазнительная душа, Камило. Камило фыркнул и опустил взгляд в пустую кружку, пряча улыбку в её тёмных стенках. Сердце стукнуло лишний раз, и он постарался не придавать этому значения. — Нашёл время откровенничать, — буркнул он, чувствуя, как к щекам приливает тепло. Пауза затянулась на мгновение, и он уже тише, почти честно добавил: — Но спасибо. Карлос смотрел на него ещё пару секунд изучиющим взглядом. Потом его лицо снова приняло привычное выражение лёгкой насмешки. — Смущаешься, — констатировал он. Камило мгновенно вскинул голову. — Даже не надейся. — Да? — Карлос приподнял бровь. — Да. — Тогда почему ты уже целую минуту не смотришь мне в глаза? — спросил Карлос, и его голос был так спокоен, что это казалось почти издевательством. Камило открыл рот. Закрыл. И с удивлением понял, что действительно всё это время рассматривал остатки шоколада на дне кружки, будто там были написаны все ответы на вопросы вселенной. — Я просто… — начал он, но осекся, — …изучал узор на глине. — Ага. Очень увлекательный узор, — Карлос усмехнулся. — Карлос, — Камило поднял на него взгляд, пытаясь изобразить строгость. — Что? — Иногда ты становишься невыносимым. Карлос улыбнулся, и в этой улыбке не было ни капли прежней колкости. Только искреннее удовольствие. — Иногда? — переспросил он, поднимая кружку в шутливом тосте. — Приятно слышать, что я не теряю форму. Он допил остатки шоколада, лениво потянулся, разминая плечи, и посмотрел в окно, где уже окончательно стемнело, а фонари зажглись в полную силу, разливая по улицам тёплый жёлтый свет. — Знаешь, — сказал он, не отрывая взгляда от уличного пейзажа, — чего не хватает этому почти идеальному вечеру? Камило насторожился. — Даже боюсь спрашивать. — Шума, — объявил Карлос, поворачиваясь к нему с довольной улыбкой. Камило коротко рассмеялся. — То есть тебе стало слишком спокойно? — Именно. Я начинаю подозревать, что старею, — Карлос поставил кружку на блюдце, звякнув о фарфор, и вдруг посмотрел на Камило с предвещающей бесшабашностью. — Пойдём в бар. Камило даже не сразу понял, что услышал. Он несколько секунд переваривал слова, глядя на Карлоса с выражением, в котором смешались удивление, подозрение и что-то похожее на усталость от предстоящего спора. — В бар? — переспросил он, на всякий случай. — Ну да, — Карлос пожал плечами, будто даже не совершал акт явного безумия. — Карлос, — Камило выразительно посмотрел на него, сложив руки на груди, — тебе вообще-то нельзя пить. Ты забыл? — в его голосе послышалась нотка озабоченности, появляющаяся у него всегда, когда он начинал говорить о здоровье друга. Карлос закатил глаза с такой театральностью, будто в одиночку нёс на плечах всю тяжесть непонимания окружающих. — Во-первых, — он поднял вверх указательный палец, — мне нельзя напиваться. Это две большие разницы, — палец сменился вторым, — во-вторых, я не собираюсь заказывать ром, — и только после этого он наклонился ближе, и его голос стал почти заговорщицким, — а в-третьих… кто сказал, что в бар ходят только пить? Камило нахмурился, прокручивая в голове его аргументы. — Ты уже так говорил в прошлый раз, — напомнил он. — И что? — Карлос выглядел искренне обиженным. — А то, что после этого ты полчаса уверял меня, что фонарь на площади за тобой следит, — Камило снова сложил руки на груди, но в его голосе уже проскользнули смешинки. Карлос на секунду задумался, прикусил губу, потом с самым серьёзным видом заявил: — Между прочим, он действительно подозрительный. Я до сих пор в этом уверен. Камило не выдержал, и смех вырвался наружу слишком громко для этого тихого места. Он тут же прикрыл рот ладонью и виновато оглянулся по сторонам, но никого, кажется, не потревожил. Карлос довольно улыбнулся, глядя на него. — Вот видишь, — сказал он с мягкой укоризной. — Ты снова смеёшься. Значит, план работает. Он наклонился чуть ближе, и его голос стал почти серьёзным. — Не переживай, — сказал он тихо. — Я знаю меру. Камило помолчал. Он смотрел на друга и чувствовал, как внутри борются две силы: привычка беспокоиться, которая въелась в него за годы дружбы, и что-то другое. Доверие, что ли. Он слишком хорошо помнил рассказы о тех днях, когда Карлосу становилось плохо. Помнил, как тот бледнел после долгой игры в футбол, как иногда начинал задыхаться без причины, как носил с собой маленькую коробочку с таблетками, которую прятал в карман, будто стыдясь её. Но сейчас… сейчас Карлос сидел перед ним с совершенно ясными глазами, и в них не было ни тени того, что Камило привык называть «опасным огоньком». — Ладно, — сказал он наконец, медленно выдыхая.

***

Они расплатились. Точнее, Карлос расплатился, пока Камило с самым невинным видом разглядывал потолок, делая вид, что происходящее его совершенно не касается. Анабель приняла монеты с лёгкой улыбкой и покачала головой, глядя на их удаляющиеся спины. До «Топора» было минут десять неспешным шагом, но Камило чувствовал, что они идут быстрее обычного: Карлос явно горел желанием сменить обстановку на более шумную. Это место знал каждый в Энканто. Небольшой бар, притаившийся на углу старой улицы, где даже днём тени лежали гуще, чем в остальных кварталах. Потёртая деревянная вывеска с изображением топора, почти стёртая временем, висела на двух проржавевших цепях и тихо поскрипывала на ветру. Входная дверь была тяжёлой, массивной, с коваными петлями, которые, казалось, помнили ещё те времена, когда Энканто только начинал строиться. Днём внутри было пусто и сумрачно, но с наступлением вечера сюда стекались ремесленники, погонщики мулов, музыканты, иногда заезжие торговцы, которые искали не столько выпивку, сколько компанию и новости. Кто-то играл в карты, кто-то громко спорил о футболе — всегда с пеной у рта и обязательным битьём кулаком по столу, — а кто-то просто сидел у стойки, молча потягивая пиво и глядя в одну точку. Подростков сюда официально не пускали. Но неофициально здесь всё зависело от того, насколько хорошо тебя знали и кто был с тобой. И вот тут возникала первая проблема. Камило знали вообще все. От мала до велика. Его жёлтое пончо и вечно растрёпанные кудри были визитной карточкой, которую невозможно было спутать ни с чем. А если в «Топор» зайдёт Камило Мадригаль, значит, через час об этом будет знать вся улица, а через два — его бабушка. Он остановился за полквартала до бара, свернув в тень старого апельсинового дерева, и повернулся к Карлосу. — Стой. Дальше я так не пойду. — Что? — Карлос удивлённо обернулся. Камило огляделся по сторонам, будто собирался совершить преступление века: высматривал случайных прохожих, проверял, не выглядывает ли кто из окон, не сидит ли на скамейке знакомый сплетник. — Если кто-нибудь увидит, как Камило Мадригаль переступает порог «Топора», завтра об этом будет знать весь Энканто. — Ну и? — Карлос пожал плечами, не видя проблемы. — А послезавтра — моя бабушка. И тогда меня не спасёт даже Касита, потому что абуэла найдёт способ вытащить меня из комнаты, даже если дверь будет заперта! Карлос задумчиво кивнул, признавая аргумент. Камило уже абсолютно привычно начал менять лицо. Черты поплыли, разгладились, волосы потемнели и стали короче, плечи расширились, а худощавая фигура приобрела плотность взрослого мужчины. Через пару секунд перед Карлосом стоял незнакомец лет тридцати с небольшим, крепкий, скуластый, с тяжёлым взглядом и простой рабочей рубашкой, какие носят каменщики или кузнецы. — Вот так лучше, — сказал Камило голосом, который был на октаву ниже обычного. Карлос медленно оглядел его с ног до головы, задержав взгляд на лице, на плечах, на том, как изменилась осанка, после чего махнул рукой, и они двинулись дальше, два парня, один из которых выглядел как завсегдатай таких мест, а второй — Карлос. То есть примерно так же. У входа в бар сидели двое мужчин в потёртых шляпах, лениво покуривая самокрутки и пуская дым в тёмное небо. Один из них скользнул по ним взглядом, сначала по Карлосу, потом по его спутнику, с явным, привычным равнодушием, потом отвернулся. План сработал безупречно. Внутри было шумно, но не опасно. Над стойкой висели жёлтые масляные лампы, чей свет дрожал от сквозняков и делал помещение похожим на медную купель. Воздух пах табаком, пивом, жареным мясом и ещё едва уловимо кожей, деревом, потом, в общем всем тем, что составляет характер настоящего рабочего бара. В дальнем углу трое музыкантов играли что-то быстрое и весёлое, почти джигу. Несколько мужчин стучали картами по столу, кто-то громко смеялся, кто-то спорил, размахивая руками. За стойкой работала Кассандра — высокая женщина с ярко-красной помадой, которая, казалось, никогда не стиралась, и идеально уложенными тёмными волосами, собранными в опрятный конский хвост. Она протирала стеклянные кружки льняным полотенцем отточеными до автоматизма действиями. Когда тяжёлая дверь хлопнула, она моментально подняла глаза, будто все это время была на чеку. Взгляд её скользнул по Карлосу, потом по незнакомому мужчине рядом с ним. На мгновение она прищурилась и на ее губах заиграла улыбка, которую Камило не смог расшифровать сразу. — О, какие люди, — протянула она, опираясь локтями о стойку. Карлос улыбнулся ей в ответ открытой, мальчишеской улыбкой, которая у него получалась только в таких местах. — Добрый вечер, Кассандра. Она ещё несколько секунд разглядывала второго посетителя, потом вдруг коротко усмехнулась. — А ты сегодня решил поиграть в шпиона, да? Камило обречённо прикрыл глаза. — Серьёзно?.. — сокрушенно вздохнул он. — Как? — Милый, — Кассандра покачала головой с ласковой насмешкой, — я узнаю тебя по тому, как ты дверь открываешь. Ты куда угодно входишь так, будто в собственный дом, даже когда пытаешься казаться незнакомцем. Это не спутать ни с чем. Камило протяжно вздохнул. Через мгновение чужое лицо растаяло, уступая место его собственному, чуть растерянному, с покрасневшими от смущения ушами. — Ладно. Я сдаюсь. Карлос не выдержал, согнулся пополам, уткнувшись лицом в сложенные на стойке руки, и засмеялся так громко, что несколько голов обернулось в их сторону. — Всё… — выдавил он сквозь смех, пытаясь выровнять дыхание. — Великий мастер маскировки… повержен! — Замолчи, — прошипел Камило, но в голосе его слышалась уже не злость, а обречённое веселье. — Нет, нет, подожди! — Карлос вытер выступившие слёзы. — То есть ты правда думал, что Кассандра поверит в то, что я пришёл в бар с каким-то левым мужиком? Камило тяжело вздохнул и устроился на высоком стуле, чувствуя, как дерево скрипит под его весом. Кассандра наконец перестала смеяться и опёрлась локтями о стойку, подаваясь вперёд. — Ну? Что будете заказывать, или вы просто пришли обсудить то, как Камило неудачно притворился взрослым? — Мы ещё не решили, — сказал Камило, бросая взгляд на Карлоса. Карлос машинально сунул руку в карман брюк… и замер. Потом медленно, с нарастающим ужасом, переложил руку в другой карман. После — в третий, на груди, где обычно лежал его платок. Камило наблюдал за этой пантомимой с растущим подозрением. Он видел, как лицо Карлоса сначала напряглось, потом вытянулось, а затем на нём появилось самое виноватое выражение, которое Камило только видел. — Не говори мне, что… — начал он, сузив глаза. Карлос поднял на него свой честный, почти детский взгляд, но в уголках губ уже дрожала виноватая усмешка. — Кажется… у меня нет с собой кошелька. — Ты издеваешься? — Нет, — Карлос покачал головой. — Я абсолютно серьёзен. — Карлос, ты пятнадцать минут назад оплатил шоколад. Каким образом ты успел забыть кошелёк между рестораном и баром? — Я… — Карлос запнулся, потом махнул рукой с таким видом, будто объяснение было очевидно, — это был мой последний запас. Я вообще не планировал идти в бар. Это была спонтанная идея. А спонтанные идеи, как известно, не финансируются. — Ты проиграл деньги в карты, — безжалостно перебила Кассандра. Карлос возмущённо повернулся к ней. — Это было три месяца назад! И я был почти трезв! — Ты был пьян, — поправила она с лёгкой улыбкой. — Почти трезв, — настаивал Карлос. Камило обречённо потёр переносицу, чувствуя, как внутри зарождается головная боль. — Великолепно. Мы пришли в бар без денег. — Не мы, — поднял указательный палец Карлос. — Я. Ты как раз при деньгах. Просто я не хочу, чтобы ты платил за меня, потому что тогда весь вечер будет испорчен твоим нытьём, что я тебе должен. Камило открыл рот, чтобы возразить, но Карлос уже повернулся к Кассандре: — Слушай. А ты не дашь нам сыграть? Ну, на интерес? Кассандра приподняла бровь, скрестив руки на груди. — На какой интерес? — На пиво. Я сыграю с любым. Его рука медленно потянулась к левому уху. В тусклом свете ламп блеснуло тонкое серебряное кольцо в мочке, почти незаметное, но Мадригаль заметил, потому что этот ход был слишком предсказуемым. — Даже не думай. Карлос уже расстегнул замочек привычным, отработанным движением. Серьгу он носил почти всегда. Единственное место, где она исчезала, — порог Каситы. Не из стеснения. Просто Карлос давно усвоил простую истину: Альма Мадригаль обязательно поинтересуется, с какой это стати молодой человек носит украшения в ухе. Потом подхватят родители Камило, потом найдётся ещё дюжина желающих высказать своё просвещённое мнение. Карлос не хотел однажды обнаружить, что его перестали пускать в дом из-за такой мелочи. Так что серьга каждый раз перекочёвывала в карман ровно за секунду до того, как он стучал в дверь. Сейчас она лежала на его раскрытой ладони. Он положил её на стойку. — Я поставлю ее. Кассандра приподняла бровь, но не притронулась к украшению. — С каких пор ты играешь на драгоценности? — С тех пор, как пришёл без денег. Она фыркнула и покачала головой. — Идите к столу в углу. Там сегодня играют в труко. Карлос уже направлялся к дальнему столу, где четверо мужчин, все в закатанных рукавах, с тяжёлыми ладонями, привыкшими к инструментам, раскладывали карты. Камило едва поспевал за ним. Он наклонился к Карлосу, понизив голос до шёпота: — Ты хоть умеешь в это играть? Карлос повернул голову, в его взгляде читалось такое искреннее изумление, что Камило на мгновение засомневался, не сказал ли что-то оскорбительное. — Камило. — Что? — Это моя худшая азартная привычка, — в его глазах блеснул опасный огонек, который Камило вообще сегодня избегал увидеть. — Идём. Сделаем вечер интереснее. Мужчины за столом переглянулись, пересмотрелись, и один из них — широкоплечий, с густыми усами и потёртой соломенной шляпой, лихо сдвинутой на затылок, — неторопливо собрал разбросанные карты в колоду и постучал ею по столу, привлекая внимание. — Подходите, — сказал он с лёгкой усмешкой. — Место есть. Мужчины расселись за столом плотнее, освобождая место. Карлос даже не обернулся на Камило. Он уже занял свободный стул, будто сидел здесь сотню раз, и кивнул остальным игрокам. — Добрый вечер. Улыбка, с которой это было сказано, оставляла пространство для любых интерпретаций. Камило тяжело вздохнул и опустился на соседний стул чуть поодаль, чтобы не мешать, но достаточно близко, чтобы видеть всё, что происходит. Он понимал, что Карлос в своей стихии. За эти годы он научился читать людей лучше, чем кто-либо из их знакомых, а карточные столы всегда были для него не просто игрой, а психологической дуэлью. К сожалению, проявить свой потенциал полностью у Карлоса не получалось: не было достойных соперников. Да и все здесь чаще всего были в стельку пьяные, так что иногда не имело смысла вступать в игру ради легкой победы. Кассандра уже крутила тряпку у стойки и поглядывала в их сторону взглядом, полным любопытства. — Ну, — усатый мужчина ловко перетасовал колоду, — зовут-то тебя как? — Карлос. — А этого? — Камило. Камило напрягся. Он не любил, когда его имя произносили в таких местах. Но мужчины за столом не выказали ни удивления, ни особого интереса. — Не переживай, — хмыкнула Кассандра, подойдя ближе с полотенцем на плече. — Они не расскажут, что ты здесь был. Им самим невыгодно. — Верно говорит, — засмеялись за столом. — Если донесём Альме, она нам потом и сюда заходить запретит. Камило выдохнул. Здесь его знали по-своему. Не как Мадригаля и внука Альмы, а просто как парня, который изредка появляется в баре вместе с Карлосом и всегда слишком громко возмущается, когда тот лезет в карточные игры. Карты легли на стол. Первые партии Камило почти не разбирал, что происходит. Он никогда не любил азартные игры: правила быстро ускользали из головы, оставляя только скуку. Но наблюдать за Карлосом было интересно. Тот изменился. Исчезла ленца, исчезла та расслабленная поза, которой он встречал соперников. Улыбка осталась, но она стала более спокойной, почти профессиональной. Он перестал бросать реплики наугад и сосредоточился на лицах оппонентов: кто отводит глаза, кто слишком рано радуется, кто старается не смотреть на свои карты. — Блефуешь, — спокойно сказал он одному из мужчин. — С чего ты взял? — Ты трёшь подбородок каждый раз, когда врёшь или жульничаешь. У тебя уже кожа покраснела. За столом раздался громкий смех. Через полчаса серьга всё ещё лежала на краю стола, никому не нужная. Зато перед Карлосом стояли две запотевшие кружки пива. — Ну что, парень, — усатый поднял свою кружку, — честно выиграл. Карлос улыбнулся, пожал плечами. — Спасибо. Он сделал несколько больших глотков, пока Камило осторожно пригубил своё пиво. Оно было прохладным, вкус — горьковатым и, не слишком приятным, но он пил скорее для компании. Следующая партия закончилась ещё быстрее. Проигравший мужчина рассмеялся, хлопнул ладонью по столу так, что карты подпрыгнули. — Тогда следующую кружку за мой счёт! — Не стоит, — попытался возразить Карлос. — Стоит. Кассандра уже ставила перед ним новую. — Сегодня тебе везёт. Карлос пожал плечами с лёгкой улыбкой, которая, казалось, была его второй кожей. — Иногда полезно родиться счастливым. — Нет, — усмехнулся один из игроков, — полезно родиться наглым. Снова смех, и кружки звякнули. Камило хотел было сказать, что хватит, но промолчал. Карлос выглядел совершенно трезвым, говорил спокойно, смеялся как обычно. Три кружки для высокого парня с его комплекцией могли быть не такой уж серьёзной нагрузкой. Он ошибался. Потому что Карлос выиграл ещё одну партию. И ещё один мужчина — седой, с обветренным лицом и пальцами, которые явно держали не только карты, но и кирку — хлопнул Карлоса по плечу, сжав его. — За такую игру грех не выпить вместе. — Да не надо… — Надо! — Он прав! Камило заметил, как Кассандра задержала руку с бутылкой. Она перевела взгляд на Карлоса, потом на него. В глазах был вопрос. Карлос не заметил этого. Он уже благодарил очередного собеседника, поднимая стакан. Камило едва заметно качнул головой. Кассандра поняла. Она поставила перед Карлосом ещё один стакан, но, проходя мимо Камило, склонилась к его плечу и произнесла почти беззвучно: — Следи за ним. Камило нахмурился. — Думаешь? — Думаю, — ответила она так же тихо. — Я знаю этого упрямца не первый год. Камило перевёл взгляд на Карлоса. Тот как раз запрокинул голову, смеясь над чьей-то шуткой. Его щеки слегка порозовели, движения стали свободнее, улыбка шире. Карлос выглядел счастливым, как будто оказался среди старых друзей, которых не видел много лет. И отказать кому-то, кто хотел чокнуться с ним за удачную игру, он не умел. Это было не в его характере. И именно поэтому к концу вечера Камило понял, что ему придётся следить уже не за картами на столе, а за самим Карлосом. Эта мысль тревожила его гораздо сильнее, чем возможность попасться на глаза кому-нибудь из жителей Энканто.

***

За следующие полчаса игра перестала быть просто игрой. Карты по-прежнему переходили из рук в руки, кто-то выигрывал, кто-то с шумным недовольством сдавал очередную партию, но ставки уже почти никого не интересовали. Теперь важнее было другое: разговор. Каждый новый человек, подсаживавшийся к столу, считал своим долгом познакомиться с тем самым парнем, который умудрился несколько раз подряд оставить без выигрыша половину завсегдатаев «Топора». — За это надо выпить! — объявил кто-то после очередной победы. Камило хотел возразить, но перед Карлосом уже снова поставили кружку. — Да сколько можно… — пробормотал он. — Последняя, — пообещал Карлос. Кассандра, проходившая мимо с подносом, только выразительно подняла брови. — Ты это уже второй раз говоришь. — Теперь точно. — Конечно, — она ушла, явно не поверив ни единому слову. Камило невольно улыбнулся. Постепенно вечер начал расплываться в какое-то удивительно уютное пятно. Музыканты перебрались ближе к центру зала, кто-то уже подпевал знакомой песне, мужчины за соседними столами смеялись так заразительно, что временами смех подхватывал весь бар. К своему удивлению, Камило поймал себя на том, что и сам выпил больше, чем собирался. Не потому, что хотел напиться. Просто каждый раз происходило одно и то же: — За знакомство. — За победителя. — За Энканто. — За молодость, пока суставы не начали скрипеть. После пятого такого тоста отказаться уже казалось почти невежливым. Он всё ещё соображал совершенно ясно, только мир вокруг стал немного… мягче. Музыка звучала приятнее обычного, чужие шутки казались смешнее, а собственный смех вырывался легче, чем обычно. Где-то глубоко внутри исчезла постоянная привычка думать, как он выглядит со стороны. Карлос же изменился сильнее. Нет, его речь оставалась чёткой, движения — уверенными. Он по-прежнему выигрывал почти каждую вторую партию и так же легко смеялся над собственными проигрышами. Но исчезла его обычная осторожность. Он стал чаще касаться собеседников, хлопал мужчин по плечу, смеялся громче, а иногда вдруг смотрел на Камило так открыто, что тот первым отводил взгляд. — Ты чего? — спросил Камило, поймав на себе очередной такой взгляд. Карлос несколько секунд молчал, будто всерьёз размышлял над ответом, а потом неожиданно улыбнулся. — Да думаю. — Это уже опасно. — Очень, — он отпил пиво и покачал головой. — Знаешь… я ведь почти никому не завидую. — Поздравляю. — Правда. — И? Карлос медленно провёл пальцем по влажному стеклу кружки. — Но тебе иногда завидую. Камило даже рассмеялся. — Мне? — Угу. — Потому что у меня есть дар? — Потому что… — Карлос поискал нужные слова, — ты живёшь так, будто весь мир тебе рад. Камило растерянно моргнул. Он хотел пошутить или сказать что-нибудь колкое, но почему-то ничего не придумал. Вместо этого только покрутил кружку в руках и негромко ответил: — Глупости. — Нет, — Карлос говорил спокойно. Даже слишком спокойно. — Люди улыбаются, когда тебя видят. Дети бегут к тебе через всю улицу. Старики машут рукой. Ты входишь куда угодно — и сразу становится шумнее, веселее, — он тихо усмехнулся. — Это редкий талант. Камило почувствовал, как у него начинают гореть уши. — Ну всё… опять начинается. — Что? — Вот это, — он неопределенно махнул рукой на Карлоса. — Что? — Ты опять говоришь странные вещи. Карлос посмотрел на него совершенно серьёзно. — Потому что это правда. Камило вдруг понял, что дело уже не только в выпитом пиве. Карлос просто перестал прятать мысли, которые обычно оставлял при себе. Именно это и было самым опасным. Потому что слушать их становилось всё труднее… и всё приятнее одновременно.

***

В какой-то момент карты всё-таки закончились. Один за другим мужчины начали расходиться по домам. Кому-то нужно было вставать до рассвета в поле, кто-то вспоминал, что жена наверняка уже заждалась, кто-то уходил, продолжая громко спорить о партии, которую, по его мнению, он проиграл исключительно из-за плохого освещения. Бар постепенно пустел. Музыканты убрали инструменты. Осталась только старая пластинка, негромко крутившаяся на патефоне за стойкой. Кассандра протирала стаканы, изредка поглядывая на последних посетителей. Карлос сидел, опершись локтем о стол. Перед ним стояла уже почти пустая кружка. Камило машинально пересчитал их взглядом, после чего тихо вздохнул. — Всё. Карлос поднял голову. — Что «всё»? — Домой. — Почему? — Потому что тебе хватит. Карлос несколько секунд смотрел на него с совершенно серьёзным выражением лица, после чего очень медленно кивнул. — Возможно… Он попытался подняться. Получилось не сразу. Стул противно скрипнул по полу, Карлос качнулся вперёд, потом назад, неуклюже ухватился за край стола и только после этого всё-таки оказался на ногах. Камило моментально оказался рядом. — Эй… — Всё нормально. — Совершенно не нормально. — Земля… — Карлос нахмурился, глядя куда-то себе под ноги. — Почему она такая… неровная? Камило невольно хмыкнул. — Потому что ты идиот. Карлос снова сделал шаг. На этот раз его ощутимо повело в сторону. Камило без раздумий поймал его за локоть. Карлос посмотрел сначала на свою руку, потом на Камило так, будто только сейчас понял, что тот стоит рядом. — Спасибо. Это «спасибо» прозвучало неожиданно тихо. Камило почувствовал лёгкий укол вины за то, что называл его идиотом ещё минуту назад. — Пойдём. Кассандра проводила их взглядом. — Доведёшь? — Конечно. Она коротко кивнула. — И проследи, чтобы этот герой не решил по дороге переплыть реку или подраться с фонарным столбом. — Эй… — обиженно протянул Карлос. — Я бы никогда… — Именно это ты говорил в прошлый раз. Карлос задумался. — Не помню. — Вот именно, — Кассандра улыбнулась Камило. — Удачи. На улице оказалось неожиданно свежо. Дверь бара закрылась за их спинами, сразу отрезав шум музыки и голосов. Остались только стрекот сверчков, далёкий лай собак и тёплая колумбийская ночь, уже полностью накрывшая Энканто. Фонари освещали улицу мягкими золотистыми кругами. Карлос молча шёл рядом. Вернее… пытался идти. Через каждые несколько шагов он будто забывал, куда именно собирался поставить ногу. Иногда замедлялся без причины, иногда вдруг начинал идти быстрее, а один раз вообще остановился посреди дороги, долго рассматривая звёзды. — Красивые. — Очень. — Их… — Карлос задумчиво прищурился. — Их всегда столько было? Камило улыбнулся. Алкоголь и правда странно действовал на Карлоса. Он не становился шумным, не начинал болтать без умолку, наоборот, с каждым кварталом говорил всё меньше, будто мысли становились тяжелее слов. Через несколько минут Карлос снова едва заметно качнулся. На этот раз Камило даже не стал ждать. Он сам осторожно подхватил его под локоть. — Давай уже нормально. Карлос не сопротивлялся. Только негромко выдохнул. — Ты хороший. — Это пиво говорит. — Нет… — он покачал головой. — Я давно это знаю. Камило почувствовал, как собственные щёки становятся горячее то ли от выпитого, то ли совсем по другой причине. Он сам был уже далеко не таким трезвым, как ему казалось в баре. Голова оставалась ясной, но внутри поселилась странная лёгкость. Хотелось смеяться, хотелось говорить обо всём подряд. Даже ночной воздух казался удивительно мягким, а прикосновение чужой руки к его предплечью — почти естественным. Он только сильнее придержал Карлоса. — Дойдём сначала до дома, философ. Карлос тихо усмехнулся. — Дойдём…

***

Они шли уже довольно долго. Когда именно закончилась главная улица и начались тихие переулки, ни один из них не заметил. Камило шёл медленно, стараясь подстраиваться под шаг Карлоса. Впрочем, тот тоже больше не торопился. После бара всё вокруг словно приобрело странную мягкость. Камни мостовой перестали быть просто камнями, свет фонарей расплылся золотистыми кругами, а разговор, начавшийся ещё за стойкой, никак не хотел заканчиваться. Карлос вдруг тихо усмехнулся. — Знаешь… — он произнёс это так задумчиво, будто сам только что поймал эту мысль. — Мне кажется… люди ужасно странные. Камило лениво повернул голову. — Это сейчас говорит человек, который полчаса назад доказывал четырём взрослым мужикам, что обязательно выиграет у них в карты, потому что «удача любит красивых». — Я оказался прав. — Потому что они потом сами начали ставить тебе выпивку. Карлос довольно улыбнулся. — Значит, стратегия сработала. Камило тихо рассмеялся. Смеяться сейчас вообще было легко. Всё казалось смешным. Даже собственные шаги. Он покачал головой. — Не понимаю, как у тебя это получается. — Что именно? — Люди тебя любят. — Не все, — пожал плечами Карлос. — Почти все. — Это потому, что они меня плохо знают. Камило хмыкнул. — По-моему, наоборот. Карлос ничего не ответил. Они прошли ещё несколько десятков шагов. Только теперь Камило заметил, что друг стал идти медленнее. Уже не просто расслабленно, а будто начал уставать. Карлос опустил голову, сунул руки в карманы и несколько секунд молча смотрел себе под ноги. Потом неожиданно произнёс рассеянным голосом: — Знаешь, что самое дорогое в мире? Камило задумался всерьёз. Алкоголь почему-то убеждал его, что это очень важный вопрос. Он поднял глаза к небу, будто ответ мог оказаться где-то среди звёзд. — Золото? — Нет. — Дом? — Нет, — медленно покачал головой Карлос. — Тогда… — он нахмурился ещё сильнее. — Какао? Карлос рассмеялся и смеялся долго. Настолько долго, что даже остановился посреди дороги, пытаясь отдышаться. — Нет… хотя… тоже дорого. Камило не выдержал и засмеялся вместе с ним. Когда смех наконец стих, Карлос посмотрел на него совершенно неожиданно серьёзно. — Самые дорогие… это люди, — Камило перестал улыбаться. Карлос говорил медленно, словно каждое слово приходилось сначала поймать. — Не все. Только некоторые. Такие… без которых начинаешь скучать уже через день. Камило почему-то тоже остановился. Он смотрел на Карлоса и вдруг поймал себя на том, что тот сейчас совсем не похож на обычного себя. Не было привычной бравады, насмешек, желания кого-нибудь поддеть. Только усталость и какая-то удивительная честность, которая появляется либо глубокой ночью, либо после нескольких кружек пива. — Ты сейчас про кого? — спросил Камило негромко. Карлос поднял взгляд и несколько секунд молча рассматривал его лицо, действительно думая над ответом, а потом улыбнулся. — Сам догадайся. Он сделал ещё несколько шагов и вдруг заметно покачнулся. Камило машинально схватил его за локоть. Карлос не попытался вырваться и, даже наоборот, совершенно естественно перенёс на него часть своего веса. — Кажется… я всё-таки перебрал. — Кажется, да, — Камило тяжело вздохнул, но руку не убрал. — Проведёшь? — виновато улыбнулся Карлос. — Как будто у меня теперь есть выбор, — Камило закатил глаза. Карлос тихо рассмеялся. — Нет. С этого момента они пошли уже совсем медленно. Карлос всё чаще опирался на его плечо, иногда почти полностью повисая на нём. Со стороны это выглядело вполне естественно: один парень просто помогает другому добраться домой после слишком шумного вечера. И только сам Карлос, незаметно для Камило, один раз открыл глаза чуть шире, чтобы убедиться: Камило действительно не отпускает его руку. Потом снова прикрыл веки и ещё тяжелее навалился на его плечо. Будто сил идти самостоятельно уже совсем не осталось.

***

Дом Карлоса показался из-за поворота неожиданно быстро. Небольшой, с побелёнными стенами и низким крыльцом, он почти не отличался от остальных домов Энканто. Только в окне одной из комнат ещё горел свет. Карлос остановился у калитки. Некоторое время оба молчали. — Ну… — Камило сунул руки в карманы брюк. — Дошли. — Получается. — Значит, теперь ты благополучно доберёшься оставшиеся пять шагов самостоятельно? Карлос посмотрел сначала на калитку, потом снова на него. — Наверное. Но почему-то не двигался. Камило тоже не спешил уходить. Вечер вдруг замер. Остались только стрекот сверчков, запах ночных цветов и они, которые почему-то продолжали стоять посреди пустой улицы, хотя причин для этого уже не осталось. Карлос первым нарушил молчание. — Спасибо. Камило удивлённо поднял взгляд. — За что? — За сегодняшний вечер. — Вообще-то это ты меня позвал. — Именно, — он усмехнулся, но усмешка вышла неожиданно усталой. — И всё равно спасибо. Камило хотел ответить какой-нибудь привычной колкостью. Сказать, что Карлос становится слишком сентиментальным после трёх кружек пива. Или напомнить про серьгу, которую Карлос чуть не забыл в баре и забыл бы, если бы не Камило. Или ещё что-нибудь в своём стиле. Но слова почему-то не находились. Вместо этого он просто улыбнулся. — Мне тоже было хорошо. И почти сразу пожалел, что сказал это вслух. Карлос смотрел на него слишком внимательно, без привычного озорства или насмешки. Камило вдруг отчётливо услышал собственное дыхание. Они стояли слишком близко. Наверное, потому что всю дорогу поддерживали друг друга под локоть. Наверное, поэтому никто так и не сделал шаг назад. Карлос медленно поднял руку. Камило непроизвольно замер. Пальцы осторожно коснулись его виска, задержались всего на секунду и убрали прядь тёмных кудрей, которую ветер снова бросил ему на глаза. Совершенно невинное движение, но почему-то от него стало трудно дышать. — У тебя волосы всё время лезут куда попало, — шепотом сказал Карлос. Камило хотел ответить, но не смог. В следующий миг Карлос совсем немного наклонился, оставляя возможность отстраниться. Именно поэтому Камило не двинулся с места. Поцелуй оказался коротким, почти осторожным и тёплым. Вкус горячего шоколада давно исчез, уступив место лёгкой горечи пива, а где-то совсем рядом продолжали стрекотать сверчки, будто ничего необычного сейчас не происходило. Когда Карлос медленно отстранился, между ними осталось всего несколько сантиметров. Он смотрел на Камило так, словно сам не до конца понимал, зачем это сделал. А Камило вообще перестал понимать хоть что-нибудь. Они молчали настолько долго, что ветер снова успел растрепать его волосы. Карлос медленно моргнул, будто приходя в себя, затем вдруг едва заметно качнул головой. — Кажется… — тихо пробормотал он, растерянно усмехнувшись. — Мне действительно пора домой. Он произнёс это так буднично, что у Камило на мгновение возникло совершенно абсурдное ощущение: может быть, ему всё это только показалось? Карлос открыл калитку, сделал несколько шагов к дому, потом вдруг остановился и, не оборачиваясь, поднял руку в коротком прощальном жесте. — Спокойной ночи, Камило. И только когда дверь за ним тихо закрылась, Камило понял, что всё это время так и продолжал стоять посреди улицы. Он медленно коснулся кончиками пальцев собственных губ, чтобы убедиться, что это действительно произошло. Потом резко опустил руку. — Нет… — голос прозвучал почти шёпотом. — Нет-нет-нет… Это… это пиво. Конечно. Просто пиво. Другого объяснения быть не могло.