08 НУЖНО МЕНЯТЬ ВОДИТЕЛЯ

Она провела с ним всю ночь — не отходя ни на шаг. Спала рядом на узкой больничной кровати, насколько это вообще было возможно, то и дело просыпаясь, чтобы поправить одеяло, проверить, ровно ли он дышит, погладить его по руке — будто этим едва ощутимым прикосновением могла удержать его здесь, в безопасности. Дара почти не говорила. Слова казались лишними, пустыми, неспособными передать то, что рвалось изнутри. Но Лионель всё равно читал её: в каждом осторожном движении, в том, как она задерживала дыхание, когда он морщился во сне, в глубине её синих глаз, где плескалась вина — тяжёлая, густая, не дающая дышать. Она винила только себя. В голове снова и снова прокручивались одни и те же кадры: она не справилась, не просчитала удар, не заметила угрозу, не успела среагировать. То, что в них стреляли и что главной мишенью был водитель, никак не укладывалось в сознании — а значит, это она должна была всё предусмотреть, должна была защитить. Должна была пострадать. В прочем, такое уже было. Уже под утро приехал водитель и привёз новый ноутбук. Дара тут же всё распаковала, аккуратно поставила на зарядку, расставила по местам — словно эти простые, бытовые действия могли хоть немного вернуть ощущение контроля над ситуацией. — Давай ты сегодня просто отдохнёшь, — тихо сказала она, стараясь, чтобы голос звучал спокойно, уверенно, а не так, будто она вот-вот сорвётся. — Тебя только вчера прооперировали. Пожалуйста. Лионель чуть усмехнулся — в этом усмешке было столько привычной иронии, что на секунду всё вокруг будто стало чуть менее страшным. — Ты хотела сказать «пожалуйста, милый», — протянул он, и в его голосе звучала не насмешка, а попытка вернуть им обоим что‑то простое, человеческое. Он уснул и проснулся с ней рядом — и, наверное, впервые за долгое время это было именно тем, чего он по-настоящему хотел. — Ты повторяешься, — Дара виновато улыбнулась, но тут же снова стала серьёзной. — Но я всё равно буду повторять. Вот тут — смена белья и домашний костюм. Переоденься, когда примешь душ. Медсестра придёт в девять утра, обработает бинты — после этого можно будет его мочить. Кофе — вот тут, в дрип‑пакетах. Только не налегай: тебе сейчас не нужно сильно повышать давление. Она на секунду запнулась, подбирая слова, которые не звучали бы как приказ, но и не оставляли ему шанса отказаться. — Мне нужно будет ненадолго уехать. Привести себя в порядок и встретиться с Райнштайнером. Если хочешь, я что‑нибудь приготовлю и привезу? Или закажу — тебе нужно повышать уровень железа. Лионель приподнял бровь, и в этом жесте вдруг проступила привычная властность того самого Савиньяка, которого все знали. — Зачем встречаться с Райнштайнером? — спросил он, и в вопросе чувствовалось не раздражение, а искреннее удивление. — Я чего‑то не знаю? Дара опустила взгляд, теребя край халата, который накинула поверх одежды. — Ты всё знаешь, Лионель. Просто… я забрала флешку с регистратора. Хотела пробить машину, из которой стреляли. Сама не знаю, зачем это сделала. Наверное, просто испугалась. Лионель тихо присвистнул, и на его лице мелькнуло что‑то похожее на уважение, смешанное с усталостью. — С тобой можно ходить в разведку. Следы ты заметаешь профессионально. Но их уже поймали. Это было лишнее. — Прости, — она потупила взгляд, чувствуя, как к горлу подступает ком. Ей хотелось объяснить, что она действовала не по плану, а на инстинктах, что страх гнал её вперёд, заставляя делать хоть что‑то, лишь бы не стоять на месте. Но слов не находилось. В этот момент дверь тихо приоткрылась, и на пороге появилась Арлетта Савиньяк — строгая, собранная, с той самой спокойной силой, которая всегда казалась Даре почти недосягаемой. Мама всех троих «оленей», как в шутку называли сыновей в семье. Её появление будто сразу наполнило комнату другим воздухом — более плотным, основательным, не оставляющим места для суеты. Дара догадалась сразу, что это мама Лионеля — и от этого понимания внутри всё будто оборвалось. Поднимать глаза она не хотела, просто молча замерла, стараясь сделаться незаметной, будто если не шевелиться, то и не заметят. — Ли! Дитя моё, я не буду спрашивать, как всё получилось, но я за тебя переживаю, — красивая, утончённая Арлетта склонилась и поцеловала сына в лоб. Потом обернулась, будто только сейчас заметила, что в комнате кто‑то ещё, и, скользнув взглядом по Даре, спросила с вежливой, чуть отстранённой улыбкой: — А это что за дитя? — Сиделка, — тихо ответила Дара и вежливо склонила голову, пряча глаза. Голос прозвучал ровно, будто она действительно была просто наёмной помощницей, а не той, кто сидел за рулём, кто вёл машину, когда всё пошло не так. — Прошу вас, милая, помойте фрукты, — Арлетта указала на пакеты, которые занёс охранник. Дара молча кивнула, взяла пакеты и вышла из палаты, прижимая их к себе, словно они могли хоть немного ее скрыть. Когда она вернулась, неся красивую вазу, полную фруктов, охранник снова вежливо распахнул перед ней дверь — так что постучать не получилось. И в эту секунду Дара услышала обрывок фразы, от которой кровь будто застыла в жилах: — …Ли, ну так нужно менять водителя, который не смог уйти от столкновения. Мало того, ещё и сделал так, что именно тот борт, где ты сидел, угодил в леера. Арлетта говорила спокойно, почти буднично — она просто констатировала факт, не зная, что эти слова бьют точно в цель, прямо в самое уязвимое место. Девушка резко вскинула голову, и в её глазах на мгновение вспыхнула паника — острая, беспомощная, такая, которую невозможно скрыть. Лионель заметил эту реакцию и едва заметно поджал губы, будто сам хотел что‑то сказать, но не мог найти слов, которые могли бы хоть немного смягчить удар. Арлетта же по‑прежнему не видела Дару: девушка стояла у неё за спиной, словно тень, которую не замечают. — И… извините, — Дара наконец подала голос, стараясь, чтобы он звучал ровно, но в нём всё равно прорвалась дрожь. — Вот фрукты. Поставлю сюда. Моя смена закончена. Дальше Лионель Робертович будет под наблюдением медсестёр. Они придут на обязательный обход в девять утра. Доброго вам дня. Она не стала ждать ответа, не стала смотреть ни на Лионеля, ни на его мать. Просто схватила свою сумку с диванчика и почти выбежала из палаты, чувствуя, как каждый шаг отдаётся внутри тяжёлым, глухим эхом. — Какое прелестное дитя, — тепло улыбнулась Арлетта, глядя вслед исчезнувшей за дверью Даре. — Не то слово, мам, — тихо отозвался Лионель, и в его голосе не было ни иронии, ни лёгкости — только тяжесть понимания: эту ситуацию ему просто так не распутать. А Дара шла по длинному больничному коридору, не видя ничего перед собой. Все её самые страшные мысли теперь были произнесены вслух — спокойным, уверенным голосом женщины, которая привыкла принимать решения. «Менять такого водителя… гнать в шею». Эти слова звенели в ушах, перекрывая все остальные звуки. Плакать хотелось сильно, до темноты перед глазами, до того, чтобы просто сесть на пол и дать этой боли выйти наружу. Но Дара не позволила себе ни слезинки. Она дошла до своей машины, открыла дверь, села за руль и крепко сжала пальцы на руле, будто пытаясь удержать себя на краю. Только когда мотор ровно загудел, а город поплыл за окнами, она наконец выдохнула.

***

Лионель сидел за ноутбуком, вглядываясь в строчки отчёта, но мысли то и дело ускользали. В висках тихо пульсировала боль — не резкая, не острая, а та самая, упрямая, что напоминала о себе каждый раз, стоило чуть напрячься. И вдруг он понял: ему хочется кофе. Не той тёмной жижи, что наливали в кафетерии, и не того суррогата из автомата, который даже кофе назвать было неловко. Мужчина скользнул взглядом по столу и заметил небольшую коробку с дрип‑пакетами. На ней лежала аккуратно подложенная записка, а подпирал её изящный металлический кофейник — с тонким, изогнутым носиком, будто сошедший со страниц старой, уютной истории. Он невольно улыбнулся и тут же провалился в воспоминание — такое тёплое, что оно на секунду заглушило усталость. То было первое утро после того, как Дара надела обручальный браслет с оленем. Тёплое, почти летнее осеннее утро. Они сидели на террасе третьего этажа её таунхауса и смотрели на утренний залив — на лёгкую рябь воды, на первые лучи, что золотили перила. Дара была в его рубашке — великоватой, свободно спадающей с плеча. Она наливала кофе из точно такого же кофейника, неторопливо, с той самой внимательной сосредоточенностью, которая в ней всегда была: не показная, а настоящая. — Хочу проходить в этой рубашке весь день, — тихо сказала она тогда, чуть склонив голову и вдыхая запах ткани. — От неё пахнет тобой. Они целовались между глотками кофе, и мир казался простым и правильным — таким, каким бывает только в редкие, драгоценные минуты, когда всё совпадает. Лионель на секунду прикрыл глаза, удерживая этот образ: её улыбку, свет на волосах, ощущение, что рядом — свой человек. Потом резко выдохнул, возвращаясь в больничную палату, в реальность. Он поборол подступающее возбуждение — не время сейчас растворяться в воспоминаниях, не время позволять себе слабость. Но от этого воспоминания на душе всё равно стало чуть теплее. Лионель взял записку, повертел в пальцах, будто пытаясь уловить в бумаге отголосок её присутствия, и прочёл: «Если ты читаешь эти строки, значит, ты действительно захотел кофе. Залей кипяток в кофейник — там внутри есть риска, не наливай выше. Потом открой дрип‑пакет, установи его, как показано на рисунке, прямо на чашку. И очень медленно, как ты умеешь, пролей воду из кофейника в кофе. Не торопись. Должна подняться небольшая пенка. Тогда кофе будет вкусным. Я верю, ты справишься». Ли чуть улыбнулся — улыбка вышла не натянутой, а настоящей. Интересно, когда она успела это написать? Наверное, пока он дремал, между теми короткими, тревожными пробуждениями, когда он на секунду открывал глаза, видел её рядом и снова проваливался в сон, чувствуя, что она здесь, что всё в порядке. Он сделал всё, как она велела. Налил воду ровно до риски, аккуратно установил дрип‑пакет, медленно, капля за каплей, пролил горячую воду. И правда — на поверхности чашки поднялась лёгкая, золотистая пенка, тонкая, почти невесомая. Первый глоток оказался именно таким, каким должен быть хороший кофе: горьковатым, но не резким, глубоким, с едва уловимой сладостью в послевкусии. Лионель прикрыл глаза и на мгновение позволил себе забыть про отчёты, про всё, что ждало его за пределами этой палаты. Дара знала его лучше, чем он сам иногда догадывался. Она чувствовала, когда ему нужно не просто что‑то сделать, а сделать это спокойно, размеренно, без суеты Лионель смотрел на чашку остывающего кофе, и реальность палаты медленно расплывалась, уступая место воспоминаниям. Перед глазами вставала та самая сцена — утро, когда в его палате одновременно оказались Дара и его мать. Он снова слышал резкий хлопок двери, когда Дара выбежала, не в силах вынести слова Арлетты. И в тот же миг тишина в комнате стала почти оглушающей. — Мам, ни один водитель в городе не справился бы лучше, чем тот, что был за рулём. Арлетта улыбнулась одними губами — так, как умела только она: сдержанно, но с теплотой, которая всё равно пробивалась сквозь внешнюю строгость. — Ты меня удивляешь, но спорить я с тобой не буду. Меня там не было. Но Росио весьма красноречиво выразился, что, кто бы ни был за рулём, этот человек очень переживает. — Очень, — подтвердил Лионель, и в этом коротком слове уместилось всё: и вина, и тревога, и то, как Дара сжимала пальцы, стараясь не дрожать. Тишина повисла между ними, плотная, но не тяжёлая — скорее, та, что бывает перед откровением. И тогда он решился. — Мам, а если я тебе скажу, что я женился? Сказать, что Арлетта удивилась, — значит не сказать ничего. В её глазах на мгновение мелькнуло то самое выражение, какое бывает, когда мир вдруг сдвигается на полшага в сторону, и привычные очертания теряют чёткость. Но уже через секунду она совладала с собой, и в её взгляде появилась та самая спокойная проницательность, которую Ли знал с детства. — Это по этому поводу ты лазил в сейф в моём кабинете примерно три недели назад? — спросила она ровно, будто проверяя, не обманывает ли её собственная память. — Ага, — он улыбнулся, и улыбка получилась немного виноватой, но искренней. Лионель потянулся к выдвижному ящику прикроватной тумбочки и достал оттуда обручальный браслет — тот самый, теперь запачканный кровью, с чуть погнутым узором, который всё равно оставался безупречно изящным. — Боже, — прошептала Арлетта, глядя на браслет. — Выглядит страшно… и страшно красиво. Это от аварии? Или вы поклялись на крови? — Думаю, её браслет тоже был в крови — в моей или в её, я не знаю. Но за рулём была она, — Лионель выдохнул, будто сбросил с плеч тяжёлый груз, который тащил слишком долго. — И она — лучший водитель в этом городе. Можешь спросить у Росио. Теперь ты знаешь правду. Только ты и Росио, больше никто. Он говорил и по-детски, почти затаив дыхание, ждал её реакции — не осуждения, не нравоучений, а просто понимания. — Что тебя сподвигло мне рассказать? — Арлетта мягко погладила его по колену и склонила голову набок, вглядываясь в сына так, как умела только она — будто видела не только то, что он говорил, но и то, о чём молчал. — Не знаю, — признался Лионель честно. — Сейчас я, наверное, счастлив — в эти короткие моменты. И хотел с тобой поделиться. Он на секунду запнулся, потом продолжил, уже не прячась за полунамёками: — Более того, мне нужно её спрятать подальше от Урфриды. Арно тебе говорил, что Гизелла Ноймаринен ему призналась? — Ли поморщился, будто от неприятного привкуса. — Да, — Арлетта откинулась на стуле и чуть закусила губу — редкий признак того, что она всерьёз озадачена. — От них нужно избавляться, но это я возьму на себя. Ли, но Фрида так просто от тебя не отстанет. Ты не показываешь свою невесту мне, не показывай её и Фриде. Будь благоразумен. — Я очень хотел бы показать ей браслет, чтобы она полностью от меня отстала. Но такого удовольствия я ей не доставлю. Чёрт с ней. Мам, я очень хочу тебя познакомить с Дарой. Но пока она даже не хочет заходить в мою квартиру, не говоря уже о знакомстве с тобой. — Вылетела пулей ровно в тот момент, когда я сказала, что водителя нужно менять, — догадалась Арлетта и приблизилась к кровати, теперь уже не как строгая мать семейства, а как женщина, которая видит, как сильно её сын хочет, чтобы всё сложилось правильно. — Именно твоя дама? Лионель молча кивнул и горько усмехнулся — не над Дарой, а над всей нелепостью ситуации, над тем, как одно неверное слово могло ранить сильнее любого удара. — Дитя моё, мне кажется, ты влюблён по уши, — тихо сказала Арлетта, и в её голосе не было ни упрёка, ни иронии — только мягкое, безусловное принятие. Лионель усмехнулся шире, и в его глазах вспыхнули те самые искры, которые появлялись, когда он говорил о чём‑то по-настоящему важном.

***

Телефон коротко тренькнул, и Дара на секунду задержала дыхание, будто от этого звонка зависело что‑то важное. На экране — «Ойген Райнштайнер». Она выпрямилась, расправила плечи, будто так легче было держать нужный тон, и ответила сдержанно: — Да, Ойген. Я как раз собиралась вам позвонить. — Не нужно отчётов заранее, — голос Ойгена звучал ровно, без лишних эмоций, как всегда, когда он переходил к делу. — Ты связалась со мной, объяснила ситуацию с флешкой. Я принял информацию. Тем не менее носитель необходимо передать. Сегодня сможешь занести? — Да, — коротко подтвердила Дара. — Завезу на кафедру. —Нет, не нужно. Я отправлю своего курьера, ты дома? -Так точно, - сухо отрапортовала девушка. - И по поводу вчерашнего казуса: Жермон закрыл вопрос, исполнителей и заказчиков взяли в один день. Ситуация под контролем, дополнительных действий не требуется. Дара чуть выдохнула — не облегчённо, а скорее чтобы собраться. — Принято. — Теперь к расписанию. В понедельник у тебя первое занятие. Сначала лекция в общем потоке по экономической безопасности — её ведёт Лионель Робертович. Затем ты проводишь две практики подряд по утверждённой программе. Ты готова к своей части? — Готова, — без колебаний ответила Дара, стараясь, чтобы голос звучал уверенно, без намёка на сомнения. — Материалы проработаны, кейсы подобраны, план согласован. — Отлично. Главное, чтобы Лионель Робертович смог выступить на лекции. В груди у Дары что‑то дёрнулось, но она не позволила этому чувству прорваться в интонацию. — Если он отменит своё присутствие, я его заменю, — спокойно вставил Ойген, будто заранее закрывал возможные риски. Дара на мгновение закрыла глаза. Значит, у него уже есть план. И, судя по всему, Лионель о нём не знает.

***

— Поняла, — кивнула она, хотя собеседник этого не видел. — У меня есть резервные материалы и на лекцию — на случай, если потребуется оперативная подмена. Но я в этом ничего не понимаю. — Предусмотрительно, — одобрил Ойген. — Но в случае подмены лекция ложится на меня. Остаётся вопрос: знает ли об этом Лионель. Подозреваю, что нет. И пока не будем его перегружать этой информацией. — Как скажете, — снова сжала пальцы Дара, пряча волнение за формальной чёткостью. На секунду в трубке повисла пауза — не напряжённая, а рабочая, когда оба понимают, что самое сложное осталось между строк. — Дара, — Ойген чуть смягчил тон, но не настолько, чтобы это выглядело как личная беседа. — Я ценю твою вовлечённость. И твою способность держать темп даже в нестабильной ситуации. Иди готовься. Если что‑то понадобится — дай знать. — Спасибо, — тихо ответила она и, уже мягче, почти шёпотом добавила: — Он же придёт на эту лекцию, да? — Я в этом не сомневаюсь, — спокойно ответил Ойген.

***

Гизелла Фок Дахе плевалась ядом — каждое слово вылетало, будто осколок стекла, острый и безжалостный. Жермон не торопился её останавливать: пусть выбесится, пусть выплеснет эту ядовитую горечь, которая, кажется, разъедала её изнутри. Но наручники от стола он так и не отстегнул. Поначалу хотел — ещё когда только заходил в кабинет, по привычке, чтобы не держать человека в кандалах, если можно без этого. Но Ойген, который внезапно появился с флешкой с регистратора, коротко качнул головой: «Не надо». И Жермон послушал. Теперь Гизелла, выдохшись от крика, обмякла на стуле, но в её глазах всё ещё метались искры безумия — такие, что лучше держаться на расстоянии. — Сигарету? — поморщившись от неприязни, спросил Жермон. — Если есть ментоловую, — чуть охрипшим голосом согласилась она, и в этой просьбе прозвучала странная, почти детская надежда на хоть какое‑то облегчение. — Такого точно нет, — он протянул пачку, не приближаясь. Гизелла выхватила сигарету, пальцы дрожали, но хватка оставалась твёрдой. Жермон щёлкнул зажигалкой, держа её на вытянутой руке. Пламя замерло в воздухе, и на секунду в нём отразилось искажённое, перекошенное гневом лицо женщины. Она затянулась, глубоко, жадно, будто пыталась выкурить из себя эту ярость, и откинулась на спинку стула. Но Жермон знал: это затишье перед бурей. В любой момент эти тонкие, изящные руки могут метнуться вперёд, ногти — впиться в лицо, и тогда Ирэна, его недавно обретённая жена, ничего не скажет вслух, только посмотрит так, что дыхание перехватит. А расстраивать её Жермон не хотел. Поэтому он отошёл, держа дистанцию, и сел на стул рядом с Ойгеном. — Зачем вам это было нужно? — спросил он ровно, наблюдая, как Гизелла нервно теребит сигарету, ломая фильтр тонкими пальцами. — Отомстить, — она растянула губы в улыбке, и от этой улыбки по спине пробежал холодок. В ней не было ни веселья, ни облегчения — только изломанная, горькая решимость. — Кому и за что? — Жермон задавал вопросы чётко, по делу, не давая ей уйти в сторону. — Савиньяку! — она почти выкрикнула, и голос сорвался на хрип. — Чтобы не видеть его холёную морду! Чтобы понял, что и он может потерять кого‑то близкого! Она снова начала заводиться, глаза расширились, в них плескалась не просто злость — это была боль, доведённая до исступления. — А за что ему мстить? — спокойно уточнил Жермон, будто не замечая её всплеска. — Чтобы он понял! — Гизелла подалась вперёд, насколько позволяли наручники, и голос её упал до шёпота — от этого он стал ещё страшнее, звенящий, будто натянутая струна. — Месяц шлялся с этой подстилкой по всем тусовкам, выставлял её напоказ, словно знамя. Пусть бы увидел, как она у него на руках… и умерла. Прямо за рулём. Пусть почувствует эту секунду, когда мир рушится от одного вдоха. Пусть ему станет больно — хотя бы из‑за потери любовницы. Хоть на миг задумается, каково это — терять того, кто дорог. Она на секунду стихла, и в тишине её слова повисли, тяжёлые, как свинец. — Как чудно получилось бы, правда? Не только мне терять моего Андрэ… Ойген чуть склонил голову набок, будто рассматривал её как сложный, но решаемый пример. — Андрэ Фонтэн осуждён по уголовному делу за финансовые махинации. При чём тут проректор по экономике? — А кто инициировал проверку? — она выкрикнула это, словно удар. — Кто завёл уголовное дело? Не было бы этого блондина — никто бы и не заметил! Я приходила, я просила за него! Можно было же просто поделиться! Всё равно это бюджетные деньги, не из кармана Савиньяка… Гизелла захлебнулась собственным криком, голос сорвался, и на мгновение в этом звуке проскользнуло что‑то детское, беспомощное — будто она вдруг осознала, насколько нелепо и страшно то, что она сделала. Но уже в следующую секунду она снова выпрямилась, сжала пальцы в кулаки и уставилась на них с такой ненавистью, будто именно они, эти двое, были виноваты во всём. Жермон переглянулся с Ойгеном — коротко, без слов. Всё было ясно. Мотив лежал на поверхности, уродливый и прямой, как лезвие. — Вы понимали, что могли убить не только его? — тихо спросил Жермон, не обвиняя, просто констатируя факт. Гизелла замерла, сигарета тлела между пальцами, а она смотрела куда‑то сквозь него, будто видела не стены кабинета, а ту самую сцену, которую так старательно выстраивала. — Я хотела, чтобы он почувствовал, — прошептала она, и в этом шёпоте не осталось ни злости, ни силы — только горькая, опустошающая правда. — Хотела, чтобы ему стало так же больно, как мне.

***

Ближе к вечеру Дара, поздоровавшись со сменившейся охраной у дверей палаты, шагнула внутрь. В комнате было тихо, но не пусто: Лионель сидел за мини‑столиком у глухой стены вместе с Росио — они о чём‑то негромко переговаривались. Заметив Дару с огромной сумкой на плече, Росио тут же поднялся. Ли поднял глаза — и в этом взгляде мелькнуло что‑то тёплое, почти облегчённое, будто её появление снимало с него лишний груз. — Вы ели? — спросила Дара, ставя сумку на пол. Она выглядела уставшей, но в глазах светилась тихая радость от того, что застала их обоих. — Я всегда «за», если дело касается вкусной еды, — широко улыбнулся Росио. Дара невольно передёрнула плечами: ну как он умеет так просто улыбаться, будто весь мир — не головоломка из угроз и недоговорённостей, а обычный приятный день? — Вкусной и домашней еды, — подчеркнула Дара, и улыбка у неё вышла чуть озорной. В палате и правда вдруг стало теплее, будто осень и темнота за окном остались где‑то за другой дверью. Она начала доставать контейнеры, расставлять тарелки, будто это был не больничный бокс, а уютная кухня. — В общем, бефстроганов. Ли — тебе печень, и без возражений. Вот тут ещё бульон, блины: для Ли — с творогом, остальные — с мясом. Салат из овощей, немного оливье, хлеб. И… да, вина я тоже взяла. Чуть‑чуть. Красного. Ли сейчас полезно. Росио хмыкнул, разглядывая это изобилие. — И где ты всё это купила? В какой‑нибудь элитной кулинарии? Дара на секунду замерла, потом шутливо нахмурилась и бросила через губу: — Да пошёл ты. Всё сама приготовила. Целый день дома стояла у плиты. Так что не смей говорить, что я похожа на курицу‑наседку. А если скажешь — покусаю. Лионель тихо рассмеялся — впервые за долгое время смех прозвучал не натянутым, а настоящим. — Не слушай её, Росио. Иногда, — Ли особенно выделил это слово, будто вкладывая в него целую историю, — мне очень даже нравится быть объектом такой заботы. — Тебе и правда завидовать можно, — кивнул Росио, накладывая себе бефстроганов. — Не магазинная еда, не больничная. Настоящая. С душой. Они ужинали втроём — неторопливо, без спешки. Даже больничная палата на эти полчаса будто перестала быть палатой: здесь пахло домом, теплом, чем‑то простым и надёжным. Когда тарелки опустели, а остатки еды были аккуратно убраны, Росио потянулся, бросил взгляд на часы. — Ладно, я бы оставил вас — у меня ещё дела. Но раз уж мы тут втроём, надо кое‑что обсудить. В понедельник первая лекция. Райнштайнер готов как никогда тебя заменить, Ли. Но я должен спросить. Прямо. Ты возьмёшь эту лекцию на себя? Я немного знаю твой характер… — Дальше, — коротко бросил Лионель. Взгляд его чуть похолодел, но он не огрызался — просто дал понять, что вопрос решён, и обсуждать его как слабость он не намерен. — А дальше у нас две практики. Дара, в твоей группе будут Валентин, Арно, младшие Катершванцы и Руперт Фок Фельсенбург. Именно в этом составе они будут выполнять проект. Ли сжал кулаки — благо, он сидел на больничной койке, и рук его никто не видел. Внутри всё дёрнулось, сжалось, будто кто‑то резко затянул узел где‑то под рёбрами. Опять этот Фок Фельсенбург. Опять он где‑то рядом с Дарой. Ли сделал медленный вдох, пытаясь удержать голос ровным. — Значит, у меня всего пять человек? — подала голос Дара, будто ничего не замечая. — Так точно, зато какие, — Росио шутливо приложил ладонь к голове, будто отдавая честь, и тут же снова стал серьёзным. — А что с Ричардом? — спросил Ли, намеренно меняя тему, чтобы не сорваться на имя Фельсенбурга. — Или ты не хочешь сводить его в одном месте с Валентином? Росио помрачнел. Он не отводил взгляда, но в нём вдруг проступила усталость — тяжёлая, въевшаяся под кожу. — С Ричардом всё плохо, — негромко отозвался он. — Я его отчислил, освободил от звания и отпустил на все четыре стороны. Мальчик слишком сын своей матери. Я с этим уже ничего не сделаю. А подставлять всю операцию, под настроения не самого уравновешенного юноши я не буду. Караван уже идет, Лионель. Не забывай. Было видно, как Росио ныряет в собственные мысли, перебирает в голове какие‑то сцены, слова, попытки — и каждый раз упирается в одну и ту же стену. Дара тихо вздохнула, будто хотела что‑то сказать, но не нашла нужных слов. А в Лионеле поднималась волна негодования — тяжёлая, горячая, почти неуправляемая. Он почти забыл про Фельсенбурга, почти сумел отодвинуть это имя на задний план, и вот оно снова всплыло, как острый осколок, который только и ждёт, чтобы порезать. — Ладно, я поехал, — Росио уже справился с собой, стряхнул эту тяжесть и хлопнул Ли по плечу. — Давай, не шали, не прогуливай лечение. Послезавтра тебе блистать. — Я это, каждый божий день делаю, — Ли иронично усмехнулся и приобнял друга, на секунду позволив себе эту простую, мужскую опору. Росио тихо вышел за дверь, и в палате сразу стало тише — будто вместе с ним ушла часть внешнего мира, шумного и требовательного. Ли развернулся и посмотрел на Дару. Сейчас нельзя было показывать ревность, нельзя было снова дёргать эту струну, которая и так звенела на пределе. Неизмеримым усилием воли он заставил себя говорить легко, почти небрежно: — Ты сейчас тоже убежишь? Дара подошла ближе, к всё ещё сидящему на больничной кровати Лионелю, и уткнулась лбом ему в плечо. — Я сегодня так устала за плитой, — она тихо усмехнулась, потом подняла на него глаза. В них билось отчаянное чувство вины перед Лионелем — и он это понял. Для неё Рупперт Фок Фельсенбург не существовал. Пока она была в этой палате — точно не существовал. Ли обнял её, притянул чуть крепче, будто хотел удержать это мгновение, спрятать его от всех будущих бурь, и тихо шепнул на ухо: — Давай сбежим. Я очень хочу уснуть и проснуться рядом. — Нет уж, Лионель Робертович, — Дара покачала головой, и в этом жесте было столько нежности и столько упрямой заботы, что у Ли на секунду перехватило дыхание. — Ты будешь отдыхать и набираться сил. А я… посижу с тобой и тоже поеду. Если я останусь тут, никто из нас не выспится. Если мы сбежим, то подавно. А тебе нужно отдохнуть, выспаться и набраться сил. У тебя университет. И без тебя там будет плохо. Она нежно чмокнула его в губы — совсем коротко, без страсти, просто как обещание, что она рядом. Но это отвратительное чувство вины, которое сидело в её тоне, в её глазах, в каждом её опущенном взгляде, выводило Лионеля из себя, царапало где‑то глубоко, до исступления. Дара винила себя за аварию, напрочь не понимая, что пострадать могла она. Винила за изуродованный автомобиль. Ещё сейчас додумается деньги за него отдавать. Глупая… В груди у Ли всё сжималось от этой её упрямой, нелепой самоотдачи. Хотелось встряхнуть её, заставить посмотреть на него и услышать: «Главное, что ты жив». Но он знал — сейчас любые слова прозвучат как упрёк. Он на секунду зажмурился, сдерживая резкий ответ, который так и рвался наружу. Потом медленно выдохнул и провёл ладонью по её волосам, пряча раздражение за усталостью. — Ладно, — прошептал он, уже не про побег, а про то, что примет эту её заботу, — Посиди со мной немного. Просто посиди. Можешь даже молча. В ответ на эту колкость Дара чуть приподнялась и легонько прикусила тонкую кожу на его шее — совсем не больно. Лионель на мгновение замер, а потом тихо рассмеялся — негромко, с облегчением, будто этот маленький дерзкий жест смыл часть напряжения. Так они и сидели. Он гладил её по волосам, чувствуя, как с каждым движением пальцы становятся чуть спокойнее. Она сидела смирно, прижавшись к нему, слушая стук его живого, ровного сердца — будто проверяя, убеждаясь, что всё на месте, что он здесь, тёплый, настоящий. И в этой тишине, в этом простом касании, слова вдруг стали не нужны.