09 ЛЕКЦИЯ

Лионель нервничал. Нет, не так. Он не из тех, кто нервничает. Он не переживал из‑за лекции на семьдесят человек — со студентами из смежных вузов, ради которой полтора месяца выстраивал связи и выбивал площадки. Не тревожился из‑за ажиотажа, дошедшего до того, что Райнштайнер выделил людей проверять входящих по спискам. И даже слова врача на утренней перевязке — о том, что стоило бы ещё полежать, — не заставляли его сомневаться. Лионель Робертович Савиньяк нервничал лишь из‑за одного: Дара обещала заглянуть в ректорат на утренний кофе, а до начала лекции оставалось двадцать минут, а её всё не было. Раздражённо щёлкнув дверцей шкафа, скрывавшего кофейный сервиз, он отвернулся к окну. Пальцы сами собой сжались в кулаки, а потом снова разжались — бесполезное движение, не снимавшее напряжения. Пока он злился, Дара уже припарковалась на преподавательской парковке. «Значит, она в универе», — мелькнуло в голове, и Лионель наконец выдохнул. Спустя три минуты в дверь постучали. Ли, не оборачиваясь, бросил: — Войдите! И улыбнулся — но эту улыбку видело только его отражение в сером стекле окна. — Лионель Робертович, вы обещали мне самый крепкий кофе, — Дара буквально ворвалась в кабинет и тут же выдохнула, будто бежала по всем лестницам, а не шла обычным шагом. Она шагнула было к нему, явно собираясь прильнуть, но в последний момент что‑то её остановило. Стук в дверь прозвучал как невидимая граница. Дара резко отступила на безопасное расстояние и встала у стола для совещаний, будто прячась за его строгой формой. Лионель развернулся, засунув руки глубоко в карманы, чтобы никто — и прежде всего она — не заметил, как дрожат пальцы. Он увидел её — и ему захотелось зарычать. Опять этот тонкий чёрный свитер с высоким горлом и длинными рукавами, в котором она казалась одновременно хрупкой и упрямой. Аккуратно спрятанный браслет — будто маленькая тайна, которую она доверяла только ему. Чёрные кожаные шорты — Ли даже мысленно не позволял себе называть их «длинными», потому что любая длина в этом случае была слишком короткой. Высокие сапоги на тракторной подошве добавляли образу дерзкой, почти мальчишеской уверенности. А высокий хвост… Будто она сошла со страницы аниме и сейчас вот‑вот вскинет руки, показывая жест «V». Ли сжал кулаки так сильно, что ногти впились в ладони. Ему хотелось выругаться. Так не должен выглядеть преподаватель. Так не должна выглядеть она — по крайней мере, не для чужих глаз. Это всё было его. Только его. На секунду перед глазами мелькнула другая картина: Дара на кухне, что-то ему готовит и заворачивает блины, тёплая, домашняя, без этой колючей, притягательной дерзости. И от этого контраста у него внутри всё сжималось ещё сильнее. Повторный резкий стук в дверь прервал поток мыслей. «Войдите!» — Лионель бросил это почти машинально, не отвлекаясь на дверь, лишь бы не заставлять посетителя ждать и не плодить в коридорах лишние слухи. В ту же секунду в голосе его сама собой проступила сталь, а взгляд стал холодным — будто он заранее ставил невидимую границу между кабинетом и всем остальным миром. И ещё — между тем, что внутри, и тем, что снаружи. Ему вдруг стало важно, чтобы эта граница была непроницаемой. — Лионель… Робертович, о, вы не одни, — Урфрида Ноймаринен словно не вошла, а вплыла в кабинет, двигаясь с той нарочитой, тягучей грацией, которую оттачивают годами. Если Дара оголила ноги, то Урфрида не стеснялась своего декольте: строгий деловой костюм сидел на ней так, будто был создан не для совещаний, а как приглашение к чему‑то куда более приватному. И весь её вид кричал о том, чего она хочет — и где, и с кем. «Только бы не заметила Дару. Только бы не начала присматриваться, не начала складывать детали в одну картину», — эта мысль скользнула в голове Лионеля острой, холодной иглой. Он почти физически чувствовал, как напряжение стягивает плечи: Фрида была из тех, кто считывает малейшие перемены в интонации, в движении, в случайном взгляде. И будет судит о других по себе. И сделает выводы. И если она хоть на секунду заподозрит, что между ним и Дарой что‑то есть… или не заподозрит, но подумает. А если не подумает она, подумать за нее могут другие. И всё станет в десять раз сложнее. Дара, будто почувствовав эту волну, предусмотрительно потупила взгляд и уставилась на носки своих ботинок — так сосредоточенно, словно на коже проявились вдруг важнейшие формулы, без которых лекция точно провалится. — Доброе утро, Фрида, — Ли уважительно склонил голову, удерживая тон безупречно ровным, ни на полтона теплее, чем требовал этикет. Он специально сделал акцент на имени, а не на обращении: пусть это будет просто «Фрида», без намёка на близость, без намёка на прошлое. — Лионель Робертович, я хотела вас поздравить с началом нового цикла лекций — такого важного для всего университета, — Фрида неспешно скользнула по кабинету в его сторону, будто проверяя, сколько шагов нужно сделать, чтобы оказаться ровно на той дистанции, где зрачки расширяются, а сердце стучит быстрее. Ли внутренне сжался. Каждый её шаг отдавался в нём натянутой струной. Он не хотел этого внимания, не хотел этой игры, не хотел, чтобы она стояла здесь, в одном помещении с Дарой, и даже не догадывалась, насколько близко подошла к чужой тайне. — Благодарю, но, боюсь вас огорчить: мне нужно дать последние наставления преподавателям. Есть моменты, которые нуждаются в корректировках, — он говорил спокойно, без извинений, чётко обозначая: времени на игры нет. И на разговоры тоже. Фрида наконец добралась до него на своих высоких шпильках. Ли, сдержав вздох, наклонился и коснулся губами её руки. Она томно прикрыла глаза и улыбнулась — так, будто этот короткий жест уже был маленькой победой. — Это, несомненно, важно. Но, Лионель, пообещайте мне, что после лекции вы обязательно расскажете, как всё прошло, — она не сделала и шага к выходу. Напротив, будто нарочно задержалась, давая ему прочувствовать её присутствие. — Несомненно, — коротко кивнул Ли и, мягко, но уверенно взяв её за локоть, повёл к двери. Ещё раз коснулся губами пальцев, будто завершая ритуал, и распахнул створку. Дверь за Фридой закрылась. Ли на секунду задержал дыхание, будто только сейчас позволил себе снова впустить воздух в лёгкие. Он повернул замок, щёлчок прозвучал неожиданно громко, как разрешение наконец снять маску. И только теперь он позволил себе посмотреть туда, где стояла Дара. Двумя быстрыми шагами он преодолел расстояние до нее и прижал к стене — не грубо, но твёрдо, так, чтобы она почувствовала, кто сейчас держит эту реальность под контролем. Он посмотрел на нее там самым взглядом сверху вниз, он хотел оторвать ей голову, он хотел сдувать с нее пылинки. И все это одновременно. — Зачем ты так оделась?! — Ли шипел, почти не разжимая зубов, и сам понимал, что времени на кофе уже нет — минуты таяли, как сахар в кипятке. — Я иду на лекцию, в общество молодых и прекрасных, — спокойно парировала Дара, не повышая голоса, будто обсуждала расписание, а не его вспышку ярости. — Мне надо было прийти в костюме, который на мне не сидит? — Но не так! — в его глазах метали молнии, и он едва сдерживался, чтобы не сорваться на что‑то большее, чем упрёк. — Успокойся, пожалуйста. Я всё тебе объясню. И давай кофе — если я его не выпью, я буду злиться всерьёз, — Дара мягко отстранилась от стены, чмокнула его в щёку и направилась к кофемашине, будто этим лёгким касанием снимала напряжение, как статику с ткани. Она подставила чашечки под рожок, не торопясь, с той особой сосредоточенностью, которая у неё появлялась, когда она хотела вернуть контроль над ситуацией. — Мой внешний вид выбран идеально, — продолжила она, не глядя на него, но чувствуя каждый его взгляд, как прикосновение. — А твоя реакция это только подтверждает. — Слишком короткие шорты. Ты замёрзнешь, — буркнул Ли, и в этом «замёрзнешь» пряталось совсем другое: ему хотелось сорвать эти шорты, спрятать её от чужих глаз, удержать рядом, где никто не увидит, как она улыбается, как двигается, как живёт. Недельное воздержание начинало напоминать о себе. — Нет, не короткие. Тем более у меня такие плотные колготки — хоть ножом режь, не порвёшь, — она чуть усмехнулась, поставила обе чашки на блюдца и одну протянула ему. Вторую взяла сама и села на край его стола, чуть провокационно разведя ноги — ровно настолько, чтобы он заметил. Лионель прикрыл на секунду глаза, пытаясь собрать себя по кусочкам. Он понимал, что это игривое настроение сейчас не к месту — лекция через считаные минуты, коридор полон людей, за дверью ходят слухи, а у него статус, ответственность и репутация, которую нельзя размазать по паркету одним неверным шагом. Но он также знал: утро, проведённое вместе, даёт такой заряд бодрости, что можно не просто удержать мир — можно его перекроить. Сегодня он хотел завоевать этот мир не для себя. Для неё. Он неспешно отхлебнул кофе, поставил чашку на полку и подошёл к Даре. Провел пальцем по внутренней стороне её бедра — совсем легко, едва касаясь, но этого хватило, чтобы воздух между ними стал густым. Дара успела сделать ещё один глоток, и поставила чашку на край стола. Посмотрела на него снизу вверх, и в её глазах больше не прятались черти — они гордо сидели на своих местах, довольные, что наконец‑то вышли на свет. — У нас есть полторы минуты. Давай проведём их с умом, милый, — прошептала она, и в этой фразе было столько дерзости и столько нежности, что у Ли перехватило дыхание. Дара впилась в его губы, рванув с места в карьер. А потом она так же резко оторвалась от него, боднула носом в скулу, спрыгнула со стола, сделала ещё один большой глоток кофе и выскользнула в коридор. Ли остался стоять посреди кабинета, сжимая пустую чашку, и не сразу понял, что только что произошло. Но одно он знал точно: готовность свернуть горы была теперь не на сто, не на двести — а на все триста процентов.

***

В аудитории творился настоящий хаос. Желающих попасть на лекцию набилось столько, что пространство казалось тесным даже для половины этого числа: студенты толкались у входа, перекрикивали друг друга, кто‑то пытался пролезть вперёд, размахивая пропуском, будто знаменем. Дара, пробираясь сквозь эту живую волну, чувствовала, как нарастает гул — не просто шум, а предвкушение чего‑то большого. На пороге её перехватил Райнштайнер — спокойный, собранный, будто стоял не в эпицентре бури, а на тихой набережной. Он коротко кивнул, указал на место у центрального прохода: — Там. Рядом с Арно и Валентином. Дара благодарно кивнула и нырнула дальше. И почти сразу поняла, почему Ойген выбрал именно это место: рядом с партами, где сидели Арно и Валентин, образовался свой собственный водоворот. Вокруг Макса — то есть Арно Савиньяка — роились девушки. Они смеялись, поправляли волосы, наклонялись чуть ближе, чем нужно, чтобы что‑то сказать, и при этом так ловко перекрывали ему любые пути к отступлению, что сбежать оттуда было физически невозможно. Одна что‑то щебетала про «такой интересный кейс на семинаре», другая тянула к нему распечатанный конспект, будто это был пропуск в его доверие, третья просто смотрела на него с таким откровенным восхищением, что даже Даре стало неловко за эту интенсивность. А Макс… Макс держался из последних сил. Он улыбался — вежливо, чуть натянуто, так, как улыбаются, когда хотят быть хорошими, но уже на грани. В его взгляде читалось тихое отчаяние: он понимал, что они все на него охотятся. Не из‑за него самого, не из‑за его мыслей или идей. Из‑за фамилии. Из‑за денег. Из‑за того, что он младший брат самого Лионеля Савиньяка, и это имя здесь работало как магнит. Рядом с ним стоял Валентин Придд — вежливый, малоэмоциональный, идеально собранный. Он не улыбался, не хмурился, просто стоял с прямой спиной и время от времени делал едва заметные попытки создать между Максом и этой женской бурей хоть какую‑то невидимую стену. Но стена рушилась быстрее, чем он успевал её возводить. Дара обошла стайку девушек сзади, подмигнула Валентину — тот едва заметно приподнял бровь, будто говоря: «Наконец‑то». И в следующую секунду она рванулась вперёд, будто не шла, а летела, и буквально повисла на шее у ничего не понимающего Макса. — Арно, милый, ты занял место всему нашему потоку, а то мы тут потеряемся! — выкрикнула она громко, уверенно, так, чтобы услышали все. И заодно слегка подтолкнула, разворошив весь этот женский «курятник». Девушки зашипели, как разъярённые кошки: кто‑то обиженно поджал губы, кто‑то бросил на Дару взгляд, полный ледяной оценки, кто‑то просто отступил на полшага, не желая вступать в открытую схватку. А Дара уже висела на шее у Макса, крепко, по‑свойски, и в этом жесте было столько непринуждённости, что никто не мог сказать: «Ты не имеешь права». Потому что она имела. Она была здесь своей. — Конечно, — тихо, но отчётливо добавил Валентин, незаметно ткнув друга в бок. — Мы же идём как спецкурс. На нас отдельное внимание и самые высокие требования. — Точно, — Дара чмокнула Макса в щёку, не давая ему времени опомниться, и тут же потянула его за собой, к забронированным местам. — Девы, прошу простить, но на ближайшие два месяца этот красавчик — мой. И она посмотрела на смутившихся от такой наглости девушек тем самым взглядом, который когда‑то подглядела у Лионеля. Холодным, уверенным, без тени сомнения: «Это моё. Не спорьте». И, кажется, научилась использовать его как надо. Арно ничего не успел ответить. Валентин, как всегда, оказался на высоте: он коротко поклонился дамам — вежливо, безупречно, так, что даже обидеться было невозможно, — и молча, с гордо поднятой головой, последовал за друзьями. — Дара, — выдохнул Макс еле слышно, когда они наконец оказались в относительной тишине у своих парт. — Спасибо. Это просто полный трындец! — Ещё какой, — она подмигнула кому‑то знакомому в толпе, будто отмечая союзника в этом хаосе, и села за парту, заботливо забронированную Ойгеном. — Младший брат лектора, красавчик, при деньгах… Ну и на какой тачке сюда приехал? Макс только засопел, но не обиделся. В этом поддразнивании не было злости — только облегчение от того, что буря наконец отступила. — Да ладно бы только эти, — Макс наклонился чуть ближе, понизив голос, будто делился тайной, которую и так все знали, но вслух не произносили. — После отказа Ли жениться на Фриде Гизелла с цепи сорвалась. Им если не одного Савиньяка, то другого нужно. Дара замерла с полуулыбкой, а потом медленно повернула голову к Максу. — Ли пытались женить? — она усмехнулась, но в этой усмешке было больше удивления, чем веселья. — Немного зная твоего брата, мне кажется, все эти три слова в одном предложении с Лионелем несовместимы. Его пытались ещё и женить… Эта Фрида — дочь проректора по науке? — Ага, она, — кивнул Макс, нервно поправляя манжету, будто костюм вдруг стал ему тесен. — Там сложно было. Вообще их мама к нашей приходила. По поводу Ли. Не знаю, что там сам он натворил, но мама наша их послала. Прямо так и сказала: «Мой сын сам в состоянии найти себе жену, без союзов и расчётов». Знаешь, у неё такой взгляд бывает… После него даже проректоры начинают говорить тише. Он хмыкнул, но тут же снова посерьёзнел. — А теперь они ко мне начали подкатывать. Точнее, Гизелла. Младшая сестра Фриды. То в библиотеку «случайно» зайдёт, то на парковке будто невзначай столкнётся. И каждый раз так: «Ой, Арно, ты такой занятой, а я тут совсем одна…» — Макс передразнил её тон, слегка скривившись. — Как будто я не вижу, что это всё по сценарию. Дара тихо фыркнула, но тут же прикрыла рот ладонью, чтобы не рассмеяться в голос. — Ну, зато теперь понятно, почему ты так на эти «случайные» встречи реагируешь. Будто на минном поле стоишь. — Именно, — он вздохнул, потёр переносицу. — Я бы предпочёл, чтобы на меня смотрели как на человека, а не как на ходячий фамильный герб. Валентин, замыкавший процессию, уже сел с идеально прямой спиной, достал электронный планшет со стилусом и посмотрел на Макса с той самой вежливой невозмутимостью, которая иногда действовала лучше любого крика. — Если хочешь, я могу каждый раз стоять рядом и делать вид, что мы обсуждаем исключительно академические вопросы, — спокойно предложил он. — С моим лицом никто не подумает, что тут возможен флирт. Макс фыркнул, и напряжение, стягивавшее плечи, чуть ослабло. — Знаешь, Валентин, иногда твоя пугающая серьёзность — это именно то, что нужно. — Рад быть полезным, я так понимаю, ты ничего не взял, на чём можно записывать лекцию? — Вот чёрт, — Макс хлопнул себя по лбу. — Всё вон там, на столе у Ли. Я как подошёл, так они меня окружили, я там и бросил. Там же ещё расписаться нужно в присутствии. — Отлично. Я пойду, распишусь и заберу. Тетрадь с оленем? — Дара бросила на него смешливый взгляд. Макс снова засопел, на этот раз чуть веселее. — Ну а что? Мне её троюродная племянница подарила. — Значит, будем беречь, — кивнула Дара, и в её голосе прозвучало что‑то почти сестринское. — А теперь давай, соберись. Скоро выйдет Лионель Робертович, и весь этот шум станет неважным. Дара неспешно поднялась, обвела остатки жутко недовольного «курятника» взглядом и с усмешкой победителя медленно двинулась к лекторскому столу — поставить подпись в ведомости присутствия и забрать злосчастную тетрадь. Она понимала, что в таких коротких шортах на неё смотрят. В таких шортах ей нужно было очень верно склониться над документами: не переиграть, не выглядеть пошло, но так, чтобы всё женское внимание — и мужское тоже — было притянуто к ней. Видел бы Ли… опять бы долбанул кулаком в стену от злости. Мысли лились машинально. Девушка уже склонилась над документом, аккуратно вывела подпись, пальцы чуть дрогнули от этой нарочитой, опасной грации. И тут в гуле толпы раздался очень самоуверенный голос: — Какие у нас преподаватели! Юрий Анатольевич как всегда прав. Смотрю и понимаю: у меня сейчас все умные мысли выстроились и ушли, потому что тут не до ума — тут надо просто смотреть. Дара улыбнулась, не поднимая головы. Голос этот она уже знала. — Рупперт Фок Фельсенбург, — протянула она, чуть растягивая слоги, и наконец выпрямилась. — А ты, как всегда, не теряешь времени даром. Рупперт стоял в безупречном костюме с тёмно‑синим отливом — под цвет своих глаз. Он чуть склонил голову, будто принимая комплимент, которого не произносили, и улыбнулся той самой улыбкой, от которой у половины девушек в аудитории слабели колени. — Я теряю время только тогда, когда не замечаю прекрасного, — он чуть наклонился вперёд, не переступая границы приличий, но достаточно, чтобы голос прозвучал почти интимно. — А тут, признаюсь, сложно сосредоточиться на конспектах. — Тогда советую сосредоточиться на лекции, — Дара небрежно взяла со стола тетрадь с оленем и качнула ею, будто это был щит. — Иначе Лионель Робертович тебя лично выгонит с курса. — О, угроза серьёзная, — Рупперт не отступил, но в его взгляде мелькнуло уважение к этой чёткой границе. — Но знаешь, иногда риск того стоит. — Иногда — да, — она чуть приподняла бровь. — Но не сегодня. Сегодня у меня спецкурс, дедлайны и один очень требовательный куратор, который не любит, когда студенты отвлекают преподавателей от работы. — Значит, буду отвлекать тебя исключительно в перерывах, — он подмигнул, но тут же сделал шаг назад, будто сам себе напомнил, что флирт — это одно, а здравый смысл — другое. — Или хотя бы постараюсь. Дара рассмеялась — легко, искренне, и этот смех на секунду стёр напряжение, скопившееся за утро. — Договорились. Но только в перерывах. И без стихов. — Без стихов, — он приложил руку к сердцу, словно давая клятву. — Хотя, знаешь, ради такой реакции я бы и попробовал. Она покачала головой, пряча улыбку, и уже хотела отойти, но в этот момент гул в аудитории резко стих. Не постепенно, не волнами — а разом, будто кто‑то выключил звук. Все головы повернулись к входу. И в дверях стоял Лионель. Он вошёл спокойно, сдержанно, в той самой манере, которая заставляла даже самых шумных студентов замирать. Пиджак сидел безупречно, взгляд был холодным и собранным — будто он уже не просто вошёл в аудиторию, а взял её под контроль. Но стоило ему заметить Дару — рядом с Руппертом, с этой лёгкой улыбкой на губах, с тетрадью, зажатой в пальцах, будто она только что смеялась над чьей‑то удачной шуткой, — как в его глазах что‑то дёрнулось. Совсем на мгновение. Ревность ударила по нему, как электрический разряд: горячая, острая, почти ослепляющая. Он знал этот тип мужчин — таких, как Рупперт. Уверенные, красивые, умеющие говорить ровно те слова, от которых у девушек кружится голова. И видеть Дару рядом с ним, видеть их лёгкий, непринуждённый флирт… Это было как нож по старой ране. Дара, коротко кивнула Рупперту — мол, продолжим позже, если будет повод, — и, не оглядываясь, пошла к своей парте. Рупперт, будто тоже почувствовав, как изменилась атмосфера, чуть склонил голову и двинулся к своему месту — в другой части аудитории. Они сели за разные парты. Далеко друг от друга. И в этом расстоянии было что‑то правильное — как будто они сами поставили между собой черту, которую не стоило пересекать. Лионель ещё раз обвёл взглядом аудиторию, не задерживая свой взгляд ни на ком. — Добрый день, — его голос прозвучал ровно, уверенно, без единой дрожи. — Сегодня мы начинаем не просто лекцию. Мы начинаем разбор того, как большие решения ломают маленькие судьбы. И как маленькие ошибки становятся большими катастрофами. В аудитории стало так тихо, что было слышно, как щёлкает ручка, которую Дара положила на парту. А Лионель, глядя поверх голов, уже не видел никого. Только лекция. И в его взгляде теперь было не только раздражение. В нём была решимость.