14 Я ОЧЕНЬ ХОЧУ СЫРА

На следующий день Дара сидела в машине, натянув свитер с высоким горлом так, что он почти закрывал шею. Ткань царапала кожу там, где остались следы, но она терпела — это было легче, чем объяснять, почему она не хочет ничего открывать. Внутри всё сжималось от одного воспоминания о прошедшей ночи. Это не была ночь любви. Это было медленное, тягучее разыгрывание роли, где она послушно исполняла каждую реплику: послушно поставила цветы в вазу, послушно пошла за ним в спальню, послушно делала вид, что чувствует хоть что‑то. Ли старался быть нежным, но в этой нежности сквозила та же потребность удержать, не отпустить, не дать ей даже на миллиметр отодвинуться. Он кусал её, оставлял засосы, будто пытался выжечь на ней доказательство, что она всё ещё здесь, всё ещё его. А она не чувствовала ничего, кроме пустоты и нарастающей тошноты — от самой себя, от своей покорности, от того, что вместо «нет» выбрала «пусть скорее закончится». Она считала тиканье часов, пока он, наконец, не уснул, крепко прижимая её к себе, будто даже во сне боялся, что она исчезнет. И только тогда, в темноте, когда его хватка чуть ослабла, Дара смогла заплакать — беззвучно, чтобы не разбудить, чтобы не дать ему повода снова притянуть её к себе и сказать: «Всё хорошо». Она прощалась с ним этой ночью. Не словами, а слезами, которые впитывались в подушку. Осталось доделать проект. И она улетит. А что бы Ли не стал ей мешать, она согласилась на его условия. Лионель, напротив, будто впервые за долгое время дышал свободно. Всю ночь он держал её — за талию, за бёдра, за плечи, — словно боялся, что если хоть на секунду отпустит, она растворится, как утренний туман. Он не давал ей отстраниться, будто эта близость была единственным доказательством, что она всё ещё с ним, что он не потерял её окончательно. — Я хочу купить дом, — вместо приветствия бросил Ли, выключив будильник, и тут же притянул её к себе, прижимаясь к её спине. — Не квартиру твою или мою. А наш собственный дом. С садом, с террасой, где можно сидеть по утрам. Он боднул её носом в лопатки и поцеловал в шею, туда, где свитер не мог скрыть следы прошедшей ночи. Дара машинально отвернулась, подставляя ему спину — так, как он любил. Ей не нужно было смотреть на него, чтобы знать, какое у него сейчас лицо: решительное, уверенное, полное планов, в которых она снова была частью его будущего, не спрашивая её мнения. — Это очень дорогая покупка, — проговорила она ровно, без интонаций, просто чтобы сказать хоть что‑то, заполнить эту тишину, которая давила сильнее любых криков. — Это будет наш дом, — упорно повторил он, будто её слова ничего не значили, будто цена была просто деталью, которую он легко уладит одним звонком. — Мы будем там всё делать вместе. Ты выберешь цвета, мебель… всё. Дара ничего не ответила. Ей действительно нечего было ответить. Ни «да», ни «нет». Только пустота, в которой не находилось места ни для дома, ни для сада, ни для утра на террасе. Она смотрела в окно машины на мелькающие улицы и на людей, что спешили по своим обычным делам, будто не подозревая, как тяжело бывает просто сидеть рядом с тем, кто хочет всё исправить одним большим жестом. Сегодня пары начинались не с утра, и Лионель согласился не ехать в университет вместе. Логика наконец взяла верх. Главное — чтобы вечером не пришлось снова обсуждать, как добираться домой в одной машине. Именно тогда, когда этого уже совсем не хотелось. Дара припарковалась рядом с машиной Ли на преподавательской парковке и машинально глянула в телефон. Уведомление она ждала с той самой натянутой, болезненной надеждой, которая цепляется за любую мелочь. Два дня назад она подала заявление на развод в электронной форме — и теперь пальцы дрожали, пока она открывала приложение. «В связи с отсутствием согласия одного из супругов на расторжение брака и в соответствии с частью 2 статьи 22 Семейного кодекса Российской Федерации назначен срок для примирения сторон в пределах установленного законом срока — до трёх месяцев. Рассмотрение дела отложено». Три месяца. Отказ. Дара усмехнулась — без веселья, коротко. Как Лионель успел так быстро подать возражение? Кто ему помог? Что теперь будет? Вопросов было слишком много, а сил — ни капли. Хотелось просто лечь и уснуть. Или хотя бы съесть бутерброд с сыром. Она вышла из машины, думая заехать в магазин за продуктами. Лекции и подготовка студентов никуда не делись: жизнь шла своим чередом, будто не замечая, как внутри у Дары всё сжалось в тугой, холодный узел. Она не испытывала к Лионелю ничего — ни злости, ни горечи, ни прежней боли. Не простила. Просто приняла его условие — подождать неделю. И тянула время, цепляясь за эту отсрочку, как за тонкую нить, державшую её на плаву. Дара зашла через преподавательский вход и в коридоре наткнулась на Райнштайнера. Ойген вежливо взял её под локоть и повёл в кабинет проректора по экономике — Лионеля Робертовича: там ждали на совещание по проекту. — Хорошо, — только и смогла вымолвить Дара и послушно пошла рядом с Ойгеном, чувствуя, как каждое движение даётся чуть тяжелее обычного. В кабинете уже сидели Ли, Росио и Эмиль. Когда Дара вошла, мужчины одновременно поднялись — и этот вежливый жест вдруг сделал её слишком заметной, слишком уязвимой. Она поздоровалась и быстро села, старательно выбирая место, где не придётся встречаться взглядом с Росио. Его понимающий взгляд сейчас был ей не по силам. Ли строго оглядел собравшихся — и совещание началось. Дара будто наблюдала за всем со стороны, сквозь мутную пелену усталости. Чтобы не провалиться в сон прямо за столом, она мысленно повторяла сроки, названия тем, цифры по группе. Лионель задавал чёткие вопросы — она отвечала коротко, по делу, цепляясь за сухие факты, как за поручни в шторм. Стоило добавить хоть каплю эмоций — и вся её броня рассыпалась бы. Пусть видят только собранного преподавателя, который держит группу в графике. Но смутное ощущение, что все эти лекции и проект со студентами академии ФСБ — лишь ширма, не покидало Дару. Сквозь туман непонятно откуда взявшейся усталости и сонливости чётко пробивалась мысль: суть операции совсем в другом. — Это же ширма? — не к месту спросила Дара, глядя на Ворона. — Это даже до Катершванцев дойдёт, не говоря про Валентина с Руппи. Или все уже и так знают, а я одна остаюсь в неведении? Ворон склонил голову набок и внимательно посмотрел Даре в глаза. Она старательно прятала взгляд всё это время, пока её не осенило: она всего лишь муляж основного проекта. — Да, ширма, — спокойно подтвердил Ворон. — Мне нужен пиар. И ты с этим хорошо справляешься. К тому же молодёжь чему‑то научилась. — Как вы все меня заебали! — Дара резко отвернулась к окну. Повисла тишина. Дара не отрывала взгляда от стекла. Лионель вопросительно приподнял бровь, Росио едва заметно кивнул — будто подтверждал невысказанный вопрос. — Нам нужно создать видимость, — пояснил Лионель, — в том числе с твоей помощью, что Приморское отделение ФСБ только пиарится и «тусуется». Что они максимально расслаблены. Пока под шумок из Хабаровска пойдёт караван. Это всё, что я могу тебе сейчас сказать. Он сделал небольшую паузу, а потом продолжил: — Пожалуйста, постарайся мягко подтолкнуть ребят — только не прямым текстом — чтобы в соцсетях было больше фото: моменты с обучения, тусовки после пар, что‑нибудь такое беззаботное. В том числе… — Лионель вздохнул. — В том числе с участием Руппеерта Фок Фельсенбурга. Дара по‑прежнему смотрела в окно и молча кивала, соглашаясь со всем. Потом закрыла лицо руками и зевнула в ладони — она ничего не могла с собой поделать. Ли то и дело хмурился, замечая её состояние. — В таком виде лучше пересесть на авто с водителем, хотя бы на время, — бросил он как-то между делом. — Нет, — огрызалась Дара. Согласиться значило признать, что она разваливается на части, — а этого она позволить себе не могла. Мысли то и дело расплывались, веки тяжелели, но она держалась. Потом ей задали вопросы: успеет ли группа в срок, на какой теме сейчас находится, есть ли рекомендации по численному составу. Дара отвечала одними фактами, без лишних слов. Каждый ответ давался усилием воли. Первым не выдержал Эмиль: — Дара, может, кофе? Понимаю, дело молодое, но такое ощущение, что ты не спала неделю. — Простите, — она пропустила шутку мимо ушей, будто та скользнула по поверхности и ушла в пустоту. — Не очень хорошо сплю. Попалось просроченное снотворное. Но уже лучше. На проект никак не повлияет, — Дара выдавила улыбку, в которой не было ни капли тепла. Через тридцать минут совещание закончилось. Все будто не спешили разрывать эту формальную связь, возвращаться в обычный ритм. Ли снова предложил кофе. Дара отказалась и пошла на занятие, на которое уже опаздывала. Ей хотелось просто оказаться подальше от этих взглядов. Увидев перед собой молодых, полных энергии студентов, Дара будто стряхнула с себя усталость. Она выкладывалась на занятии так, что даже проректор по экономике остался бы доволен. Голос звучал твёрже, объяснения становились чётче, а в движениях появилась та собранность, которую она так старалась удержать весь день. Лионель дождался, пока за Эмилем и Райнштайнером закроется дверь. В комнате стало тише, и эта тишина легла тяжёлым грузом. Он не смотрел на Росио долго — он ударил взглядом, прямым и жёстким: — Ты понимаешь, что делаешь? Мы не просто отправляем молодняк на презентацию. Валя, Арно, Руппи, Катершвансы — все они наследники. Мы собираем их в одну мишень. Одним ударом можно выбить опору сразу у половины домов. И Дара с ними. Росио не отвёл глаз. Не стал прятаться за словами. Только пальцы чуть крепче сжали край папки — единственная выдавшая его деталь. — Вижу. Что предлагаешь? Лионель выдохнул коротко, будто сбрасывая лишнее: — Раскидываем. Не одним бортом, не одним маршрутом. Часть — коммерческим рейсом, часть — спецбортом, кого-то по земле, с ложным следом. Охрана — слоями, не в лоб. Спецсвязь, дубли. И никакой публичности. Никаких списков, никаких сторис. Пусть думают, что это рядовая поездка. Росио кивнул, уже раскладывая варианты в голове. Потом сказал ровно, не поднимая глаз от папки: — Ты не пойдёшь на линию огня. Лионель смотрел прямо, без вызова, но и без уступки: — Я не собираюсь стоять в стороне. Если что-то пойдёт не так, разгребать придётся мне. Пусть лучше я буду тем, кто не даст этому случиться. Росио чуть наклонил голову — не в согласии, а чтобы точнее взвесить цену каждого слова. — Значит, будешь держать периметр. Координация, переговоры, контроль. Никакого личного присутствия на точках, никаких силовых операций. Если я скажу «стоп» — ты останавливаешь всё. Без обсуждений. Лионель на секунду замер, будто прикидывая, сколько дыр придётся затыкать чужими руками, а сколько — своими решениями. Потом коротко кивнул: — Принято. Но если упрёшься в стену — я вмешаюсь. Ради того, чтобы они все вернулись. Живыми. Росио наконец поднял глаза. В них не было ни оправданий, ни пафоса — только холодная ясность: он знал, что любой из этих маршрутов может стать ловушкой. И Дара — среди тех, чьи имена сейчас просто цифры в плане, который нельзя провалить. — Разводи маршруты, — отрезал Росио, толкая к нему планшет. — И сделай так, чтобы её след вообще не читался. Нигде. Лионель молча взял планшет. Оба понимали: они ставят на кон чужие жизни. И чья жизнь — в первую очередь. Как только лекция закончилась, Дара почти выбежала из университета и быстрым шагом направилась к машине. Она знала: если Лионель сейчас смотрит в окно своего кабинета — увидит, как она почти бежит, будто пытается обогнать собственные мысли. В кармане завибрировал телефон. Сообщение от Лионеля: «Я сегодня допоздна в ректорате. У меня совещание в восемь вечера. Тебя может навестить Росио. Скучаю». Дара замерла на секунду, глядя на экран. Интересно, сколько раз он стирал и заново переписывал это «скучаю», подбирая слово, которое не звучало бы слишком отчаянно или, наоборот, слишком небрежно? Она выдохнула и напечатала короткое, безликое: «Ок». Никакого подтекста, никаких намёков — просто подтверждение, что сообщение дошло. И пошла дальше — в магазин, за продуктами, за обычной, будничной суетой, которая хоть ненадолго могла заглушить всё остальное.

***

Лионель сидел в полутени у дальнего края длинного стола — позиция, которую он выбрал не случайно: отсюда одинаково хорошо видны все лица, а сам он будто чуть отстранён от общей суеты. На часах — десятый час вечера. Совещание по утверждению бюджета на следующий год шло уже второй час, и Лионель едва сдерживал раздражение. Все эти «пожелания», растянутые в многословные монологи, можно было уложить в час — при нормальной подготовке. Но здесь ценили не сжатость, а видимость вовлечённости. Он делал пометки в планшете — чёткие, рубленые фразы, без воды: «фонд оплаты — перераспределение по кварталам», «аренда — запрос на индексацию», «оборудование — приоритет по лабораториям». Внешне — абсолютный контроль, ни одного лишнего движения. Только пальцы чуть сильнее сжимали стилус, чем нужно. В голове же бушевала совсем другая буря. Росио сейчас у Дары. Лионель сам отправил его — не как надсмотрщика, а как щит. Пока он тут, в этих стенах, где каждый второй взгляд — оценка, где каждое слово может стать рычагом давления, Дара не должна оставаться одна. Особенно теперь, когда тень семьи Ноймаринен снова легла на его путь. Урфрида Ноймаринен. Фрида. Дочь проректора по науке. Та самая, чьё имя в кулуарах университета звучало почти как условие: «Лионель и Урфрида — идеальная пара для объединения ресурсов». Её отец не говорил этого вслух, но его молчание было красноречивее любых слов. А Фрида… Фрида ждала момента, когда он сам подойдёт к ней, когда проявит инициативу. И Лионель решил: он скажет ей всё, но только тогда, когда она сама к нему подойдёт. Зачем делать за нее всю работу? Ведь она думает, что они его додавили. Пусть это случится у всех на глазах, в перерыве, под светом люстр и под взглядами коллег — чтобы не осталось места для недоговорённостей. «Я не женюсь на тебе, Фрида. Потому, что моя жизнь — не разменная монета для ваших амбиций». Он проговаривал эти слова про себя, примеряя интонацию: не грубо, не с вызовом, а так, чтобы прозвучало как окончательный факт. Без драмы. Без оправданий. Просто точка. Но мысль о том, что, сказав это, он станет уязвим, царапала изнутри. Открыться — значит показать, что у него есть то, что можно использовать против него. Лионель коснулся запястья, прикрытого манжетой рубашки. Почти незаметно. Никто не должен был увидеть. — Лионель Робертович, по статье «международные стажировки» у нас есть предложение перераспределить средства за счёт сокращения фонда на публикации… — голос декана юрфака ворвался в его мысли, сухой и настойчивый. Лионель поднял взгляд, кивнул — коротко, сдержанно. — Дайте мне цифры по стажировкам за последние три года: количество участников, процент трудоустройства после, средний балл вовлечённости в проекты. Без общих фраз. С этими данными мы сможем обосновать перераспределение. Голос звучал ровно, профессионально, будто внутри не было ни тревоги, ни злости, ни страха за Дару. Только работа. Только цифры. А в груди всё равно сжималось. «Держись, Росио. Пусть она просто посидит, выпьет вина, не будет никуда бежать. Пусть до моего приезда с ней будет кто-то, кто понимает, насколько она хрупка, даже когда кажется стальной». Совещание тянулось. Лионель слушал, фиксировал, задавал точные вопросы. И ждал перерыва. Ждал, когда Фрида подойдёт к нему с этой своей вежливой улыбкой, за которой пряталась уверенность, что он — почти её. И тогда он скажет. Чётко. По делу. Без лишних эмоций. Потому что иногда самое личное нужно произносить как приказ — чтобы никто не посмел его оспорить. Перерыв объявили — просто кто‑то из секретариата тихо произнёс: «Десять минут». Люди потянулись к кофейному столику, зашуршали папками, заговорили чуть громче, будто сами себе разрешали сбросить напряжение. В зале стало шумно, но для Лионеля этот шум звучал как помехи в эфире — он всё равно слышал только свои мысли. И вот она появилась. Урфрида Ноймаринен. Виляла бёдрами так, будто пол был сценой, а каждый шаг — репетицией победы. Вечер уже стёр границы дня, за окнами стояла густая темнота, и в этом полумраке зала её силуэт казался особенно расчётливым — как у хищницы, которая знает, что жертва никуда не денется. Он вспомнил ту Фриду. Не эту, в безупречном костюме, с вежливой улыбкой и расчётом в глазах, а ту, из прошлого. Когда он был её любовником, а она — женой директора технологического колледжа при университете. Тогда она умела быть ослепительной. В полумраке её кожа казалась золотистой, движения — плавными, почти текучими, а голос срывался на хриплый шёпот, будто страсть выжигала из неё все условности. Она умела обжигать — и он тогда верил, что это и есть настоящая она. Один вечер особенно врезался в память: дождь хлестал по окнам гостиницы, а в комнате было душно, тяжело от запаха её духов и их собственного напряжения. Она смеялась ему в лицо, дерзко, почти зло, и тянула к себе, будто хотела не любви, а власти над тем, как он теряет контроль. И он позволял ей так думать. Потому что в эти минуты она казалась живой — такой, какой не бывала в свете люстр и на официальных приёмах. Но стоило двери закрыться за ним, стоило часам пробить условленное время — она снова становилась ледяной. Возвращалась в свою роль: безупречная жена, расчётливая хозяйка положения. И тогда Лионель видел главное: она брала всё — восторг, риск, страсть, даже его похоть, — но ничего не отдавала взамен. Ни доверия. Ни правды. Ни хотя бы мгновения, когда она позволила бы себе быть просто женщиной, а не игроком. А потом всё рухнуло. Её мужа - директора колледжа уволили — громко, с оглаской, с формулировкой про «несоответствие занимаемой должности». Университет шептался неделями. Для Фриды это был не просто крах семьи — это был крах опоры, статуса, рычагов влияния. И теперь ей снова нужна была партия. Новая опора. Новый щит. И она выбрала его. Не потому, что хотела его. А потому, что фамилия Савиньяк звучала как броня. Лионель моргнул, и картинка рассыпалась, как старая плёнка, сгоревшая по краям. Он снова видел перед собой зал, папки, лица коллег. И в груди поднималась не горечь, а холодная ясность. — Лионель, ты выглядишь уставшим, — Фрида остановилась напротив, чуть наклонив голову, и в этом жесте было столько отработанной заботы, что у него на миг свело скулы. — Может, выйдем на воздух? Тут душно. Или я могу принести тебе кофе. Он не спешил отвечать. Дописал строчку в планшете — чётко, без помарок: «Согласовать с бухгалтерией резерв по статье 17». Потом медленно поднял голову. И посмотрел на неё так, что в зале будто стало на несколько градусов холоднее. Этот взгляд не был криком. Он был хуже. Это был лёд, в который вморозили сталь. В нём бушевала буря, но ни один мускул на лице не дрогнул. — Спасибо, не нужно, — его голос прозвучал ровно, но в этой ровности звенела угроза — как в лезвии, которое ещё не коснулось кожи, но уже обещало боль. — Я не устаю. Я работаю. И не нуждаюсь в перерывах на «подышать». Фрида едва заметно вздрогнула — лишь на долю секунды потеряла свою безупречную улыбку. Но быстро взяла себя в руки. — Ты всегда такой… собранный. Знаешь, отец сегодня снова говорил о том, как было бы удобно, если бы мы… ну, объединили усилия. Не только по проектам. По жизни. Она произнесла это легко, почти вскользь, будто речь шла о совместной командировке, а не о браке как сделке. И ждала. Ждала, что он смягчится, хотя бы на миг позволит себе выглядеть уязвимым. Лионель выдержал паузу — ровно столько, чтобы она успела понять: он не просто слушает. Он взвешивает каждое слово, чтобы ударить точно. — Удобно, — он повторил это слово так, будто оно было грязным. — Да, для кого‑то очень удобно. Но удобство не является для меня критерием выбора спутницы жизни. Он медленно расстегнул манжету правой руки, закатал её на два оборота — и повернул запястье так, чтобы при тусклом свете ламп стала видна тонкая полоска металла с гравировкой. Холодный блеск браслета в полумраке выглядел как печать. Как приговор. — Видишь этот браслет? — он не повышал голоса, но каждое слово падало, как камень в воду, вызывая круги. — Урфрида, я не хочу связывать свою жизнь с вами. А вынудить меня на то, что я не хочу не удавалось еще никому. И да, я счастливо женат. И не планирую менять свой статус ни ради удобства, ни ради чьих‑то амбиций. Фрида побледнела. Улыбка дрогнула и наконец сползла, обнажив на секунду то, что она так старательно прятала: досаду, почти ярость от того, что её план дал трещину. — Я… не знала, — произнесла она, и в этих словах прозвучало не столько удивление, сколько обида от того, что информация ускользнула из её безупречной системы контроля. — Теперь знаешь, — Лионель не дал ей шанса вернуть инициативу. — И давай не будем возвращаться к этому. Ни сейчас, ни позже. Он опустил рукав, застегнул пуговицу — так же спокойно, как и закатывал. Но в его глазах лёд уже начал трескаться, обнажая пламя. — И ещё, — он чуть наклонил голову, и теперь в его взгляде не было ничего, кроме стали. — Если кто‑то в твоём окружении решит, что моя личная жизнь — это поле для манёвра, пусть трижды подумает. У меня нет желания превращать семью в предмет торга. А если кто‑то вдруг забыл, моя фамилия — Савиньяк. И у дома Савиньяк есть привычка защищать своё. Тихо. Без предупреждений. Фрида застыла. В зале вдруг стало тише, будто даже кофемашины перестали гудеть. Она хотела что‑то сказать, подобрать слова, которые могли бы вернуть разговор в прежнее русло, сделать из этого неловкую шутку, лёгкий флирт. Но ничего не нашла. Ни одного слова, которое не прозвучало бы сейчас как мольба. Она кивнула — коротко, механически, почти по‑военному. Развернулась и пошла прочь. На этот раз в её походке не было ни плавной уверенности, ни намёка на власть. Только спина, прямая до хруста, и плечи, чуть приподнятые, будто она пыталась укрыться от холода, который внезапно заполнил зал. А Лионель, как ни в чём не бывало, поднял голову и обвёл взглядом комнату. Его лицо снова стало маской безупречного проректора — ни эмоций, ни драмы, только работа. — Коллеги, время идёт, — его голос звучал так, будто последние минуты вообще ничего не произошло. — Вернёмся к статье по инфраструктуре. Ойген, ты готовил справку по износу корпусов? Давай цифры. Чётко. По делу. Дара смотрела на экран: «Всё ещё работаю с Райнштайнером». Полночь. Город затих, будто выдохся. Она написала: «Оставайся тогда в городе». Помедлила и добавила: «Росио меня сторожит, не сбегу». Усмехнулась — сама над собой, над этой горькой шуткой. И привычно пошла спать.

***

Росио вышел из гостевой спальни на шум. Не то чтобы он не мог уснуть: это забавное бурчание возле холодильника в пять утра его даже забавляло. Дара стояла в футболке и пижамных шортах и что-то яростно искала в холодильнике. — Не спится? — Росио аккуратно присел на край барного стула, сложив руки на стойке. — Я очень хочу сыра! Если я сейчас не съем кусок, я кого‑нибудь прибью! — И давно тебя тянет на сыр? — Росио вопросительно поднял бровь. — Ну, неделю точно. Это еще до аварии началось, раньше вообще как‑то не замечала. Росио склонил голову, любуясь этой совершенно потрясающей картиной. Он был искренне рад видеть её такой: живой, сердитой, настоящей. — Душа моя, — медленно протянул Росио, — а ты давно делала тест? — Какой? — искренне не поняла Дара. — На две полоски. Дара резко развернулась к нему, но жевать не перестала. — Да не может быть! У меня диагноз «бесплодие» уже семь лет, и всё у меня ок. — Возможно, твой организм просто ждал того, с кем он готов… эм… размножаться, — Росио старался говорить как можно мягче. — Да не гони! — отрезала Дара. Это был её главный аргумент. — Давай я съезжу в аптеку, — предложил Росио. Через двадцать минут Дара вышла из аптеки с пакетом, набитым тестами всех возможных видов. Ещё через сорок минут она сидела в углу дивана, обхватив колени, и смотрела на Росио исподлобья — взглядом, в котором читалось: «Если скажешь хоть слово, я снова кого‑нибудь прибью». Срок определялся примерно в пять недель. Она сделала 11 тестов. — Ты можешь злиться на меня, но я должен позвонить ему, — спокойно сказал Росио. — Кому? — зло бросила Дара. — Тому, кто в этом виновен. — С чего ты взял, что это Ли? — она состроила гримасу. — Может, я нагуляла. — Ну да, — хмыкнул Росио. — Вы когда расписались? Дара замерла, мысленно пересчитывая дни. — Примерно семь с половиной недель назад… — Ну вот, — Росио мягко улыбнулся. — Ты будешь чудесной мамой. — Я не хочу и не буду, — голос Дары дрогнул, но она тут же спрятала это за прежней злостью. — Куда ты денешься, — тихо, но уверенно ответил Росио. — Ли пора оттаять. — Не звони ему, — повторила Дара, стискивая пальцы. — Сначала мне нужно разобраться в себе. — Я не скажу ему новость. Это сделаешь ты. Но он приедет сюда сейчас же, и вы поговорите. Иначе твоё дитя успеет закончить школу, пока ты будешь во всём разбираться. Лионель приехал через двадцать пять минут после звонка Росио — довольно помятый, в спортивном костюме. Дара даже моргнула, пытаясь совместить этот образ с тем Лионелем, которого она знала: безупречным, в идеально сидящем костюме, с лицом, не выдающим ни одной эмоции. Спортивный костюм на нём выглядел почти как маскарад — будто он выскочил из дома, не глядя, хватая первое, что попалось под руку. Росио только коротко кивнул ему и ушёл на кухню, оставив их друг напротив друга. — Дара, — Лионель сделал шаг вперёд, голос звучал твёрдо, будто одной этой твёрдости было достаточно, чтобы всё исправить. — Мы должны поговорить. Это наш ребёнок. Она подняла на него глаза — не заплаканные, не мягкие, а холодные, будто выточенные из другого льда. В них читалось: «Росио всё ему сказал, подлец». — Не наш, — сказала она ровно, сквозь зубы. — Мой. Это мой ребёнок, и это мои проблемы. Ли замер, будто слова ударили его физически. — Ты не можешь так говорить. Мы женаты. — Формально, — она горько усмехнулась, и в этой усмешке не было ни капли веселья, только горечь. — Ты сам сделал так, чтобы это было только на бумаге. Мне даже тесты Росио покупал, а не ты. — Я был занят, — произнёс Лионель, и сам поморщился от того, как отвратительно это прозвучало. — Но это наш ребёнок. Значит, так, — голос сам собой стал командным, привычным, будто приказ мог удержать рассыпающийся мир. — Ты сейчас садишься. Никаких встреч. Я отменяю всё на неделю. И ты идёшь к врачу. К лучшему. Сегодня же. Вместе идем. Дара медленно подняла голову. В её глазах не было слёз — пока не было, — только холодная сталь, режущая без жалости. — С чего ты решил, что я его оставлю… — она не договорила, голос оборвался сам. Абсурдность этой фразы повисла в воздухе — её понимали оба. Глаза Ли метали молнии. Он в два шага сократил дистанцию и прижал Дару к себе, крепко, но осторожно, будто боялся сломать. — Не смей так говорить, милая, — прошептал он, почти задыхаясь от страха потерять её в этих словах. — Не смей. — Отпусти меня, пожалуйста, — Дара впервые за несколько дней говорила с ним без брони, почти шёпотом. Слезы наконец прорвались и потекли по щекам, а он осторожно стирал их пальцами, не давая скатиться дальше. — Я не выдержу больше, — её голос дрожал, рассыпаясь на осколки. — Я сделаю аборт. Я не буду иметь ни единой претензии, всё подпишу, все твои документы… Только, пожалуйста, отпусти. Лионель замер, и на секунду весь его привычный контроль рухнул, обнажая панику — острую, слепую, беспомощную. Ему было стыдно и больно от того, что именно он довёл её до этого края. — Хорошая моя, подожди… Что случилось? Почему ты так говоришь? — он шептал, сам понимая, что это не его слова, не его интонации — он нес чушь, совершенно ему не свойственную. Но только так сейчас можно было дотянуться до девушки, которая дрожала в его руках и не могла остановиться плакать. Дара обмякла, будто из неё разом вынули стержень, на котором она столько дней держалась. Плечи опустились, голова уткнулась ему куда‑то в плечо, и она больше не пыталась прятать слёзы — они просто текли, без всхлипов, без надрыва, как вода из треснувшего сосуда. — Я всё подпишу, — пробормотала она глухо, в ткань его олимпийки, словно эти слова были не обещанием, а сдачей позиций. — Всё, что нужно. Никаких претензий. Никаких вопросов. Только… не заставляй меня быть той, кем я сейчас не могу быть. Не тяни меня туда, где у меня нет сил находиться. — Не говори глупости, милая, не нужно, — Лионель прижался губами к её макушке и шептал слова, как мантру, будто они и правда могли вывести её из этого оцепенения. — Ты сейчас взволнована. Может, это гормоны… Это наше дитя, и у нас всё получится. Куда я тебя отпущу? Я же жить без тебя не смогу… без вас. Он говорил и сам чувствовал, как слова сыплются из него — неуклюжие, торопливые, не те, что обычно сходили с его языка. Но сейчас привычные чёткие фразы казались неуместными, почти жестокими. — Мы дом с тобой купим, — продолжал он, цепляясь за эти простые, почти детские обещания, будто они могли склеить то, что сейчас трещало по швам. — Сама всё выберешь. И детскую — всё как захочешь. Куда захочешь… Ты только не волнуйся. Я же без тебя не смогу. Слова путались, мысли тоже. Но сквозь эту растерянность пробивался холодный, привычный расчёт — тот самый, который не выключался никогда. Пока он шептал ей эти несвязные клятвы, краем глаза глянул на часы, быстро прикинул, во сколько открывается частная клиника, прикинул, когда нужно будет позвонить администратору, когда переносить встречи, что отменить, а что перепоручить. В голове уже выстраивался план — не для битвы, не для переговоров, а для того, чтобы просто удержать этот день от распада. Дара не слушала про дом и детскую. Она слышала только его голос — низкий, чуть дрожащий, не такой стальной, как всегда. И от этого дрожания в нём ей становилось чуть легче дышать, будто она могла позволить себе не тянуть всё в одиночку хотя бы эти несколько минут. Она чуть крепче вцепилась пальцами в ткань его олимпийки. — Я не хочу ничего выбирать, я терпеть не могу эти ремонты. Просто отпусти меня домой, на остров, — проговорила она, и в этой просьбе не было ни ультиматума, ни силы — только усталое, выжженное дотла желание оказаться там, где её никто не ждёт с планами и надеждами. При этом Лионель чувствовал, как она всё крепче сжимает его рукав, будто сама себе противоречит, цепляясь за него, пока просит отпустить. Он понимал: сейчас от него не нужны решения, не нужны списки дел и варианты домов. Сейчас нужно просто давать тепло — то самое, что они когда‑то накопили вместе, крупицу за крупицей, в разговорах ни о чём, в молчании рядом, в привычке быть вдвоём. Дара продолжала, давясь слезами, слова вырывались из неё, как из прорванной плотины: — Если я соглашусь, всё станет хорошо… на неделю? А потом — нет, я опять не смогу. Я опять тебя увижу с кем‑то… нет. Я не хочу. Скоро я стану тяжёлой, неповоротливой. Буду уставать от двух лестничных пролётов, А ты… ты любишь лёгкость. Всё быстро, чётко, без лишних сложностей. И когда эта лёгкость кончится, тебе захочется её вернуть. Не со мной. С кем-то, кто не будет тянуть вниз, кто будет отвечать на каждый твой взгляд… Я не говорю, что ты плохой. Просто… я не хочу стать для тебя обузой. И ещё страшнее — боюсь, что ты будешь терпеть, делать вид, что всё в порядке, а сам будешь искать эту лёгкость где-то ещё. Нет, я так не смогу. Потом, когда я стану тяжёлой, ты пойдёшь по барам, а я буду сидеть дома и смотреть на это. Нет. Я не смогу… Лионель замер на секунду, будто каждое её слово оставляло на нём невидимую царапину. Потом кивнул, хотя она этого не видела. — Это точно гормоны, моя хорошая. Сейчас ты говоришь глупости, — тихо произнёс он, зная, что дело не только в гормонах. Он давал ей право выговориться, выплеснуть ту самую боль, которую она никогда не решилась бы выложить перед ним в спокойном разговоре. И от этой боли, от понимания, что часть её он сам и нанёс, ему становилось тяжело дышать. Он гладил её по голове, слушал, как из неё выходит страх — не абстрактный, а конкретный, шершавый, сотканный из мелочей, из теней, из старых обид, которые она прятала даже от себя. А в голове у него тем временем привычно щёлкали шестерёнки: как организовать в новом доме круглосуточную охрану, сколько нужно дополнительных водителей, машин сопровождения. Дом, в котором они жили сейчас, точно не подходил — слишком открыт, слишком уязвим. Нужно менять. Но куда её везти? К матери? Она туда точно не поедет. Дара ещё не знала, что Ли уже купил соседний таунхаус и хотел объединить оба здания в одно — просторное, закрытое, с внутренним двором, куда не долетал городской шум. Это были только планы, тихие, не озвученные, потому что он хотел прийти к ней не с решением, а с готовым убежищем. Сейчас же он не строил планов вслух. Он просто держал её, чувствуя, как постепенно уходит из её тела эта натянутая, звенящая жёсткость. Пусть она выговорится. Пусть выплеснет всё, что копилось неделями, месяцами, годами. Пусть скажет даже то, что несправедливо, — он выдержит. — Тише… тише, — шептал он, и голос его звучал непривычно мягко, без привычной стальной кромки. — Я никуда не пойду. Ни по каким барам. Ни сейчас, ни потом. Ты можешь быть любой: уставшей, злой, тяжёлой, лёгкой — мне всё равно. Главное, чтобы ты была рядом. Просто позволь мне быть здесь, пока тебе страшно. Она не ответила, только чуть глубже уткнулась в его плечо, будто пыталась спрятаться от всего мира за его спиной. И он стоял, не шевелясь

***

Кухня пахла остывшим кофе и чем-то горьким, как бывает, когда ночь тянется слишком долго. Росио сидел за столом, не включая верхний свет — только тусклый ночник над раковиной отбрасывал на столешницу неровный круг. Он не смотрел в сторону зала, будто, если не смотреть, там станет тише. Лионель вошёл так тихо, что половица всё равно предательски скрипнула. Росио чуть повернул голову, но не встал. Просто кивнул: мол, я тут. — Уснула, — шёпотом сказал Лионель, будто это было самое важное, что он мог сейчас сообщить. — Наконец‑то. Просто рухнула и уснула, даже не дойдя до спальни. Росио кивнул ещё раз. — На диване, — тихо подтвердил он. — Я плед накинул. Он не стал ничего добавлять про истерику, про то, как Дара кричала, что «никто не смеет решать за неё», а потом просто обмякла и закрыла глаза. Это и так висело в воздухе, тяжёлое и неловкое. Лионель подошёл к столу, но садиться не стал. Вместо этого он положил на столешницу телефон — на нём было открыто подтверждение записи. — На УЗИ, — буднично, почти механически произнёс Лионель, как будто речь шла о встрече с подрядчиком, а не о самом важном в его жизни. — В одиннадцать. В той клинике на Русском. Там тихо, без очередей, администратор меня знает. Всё уже сделано. Росио посмотрел на экран, потом на Лионеля. В его взгляде не было ни удивления, ни упрёка — только спокойное принятие того, что Ли решил это сам, без подсказок, без споров. — Хорошо, — ровно сказал он. — Это правильно. Лионель наконец сел, но не расслабленно, а так, будто каждое движение могло что-то разрушить. Он сцепил пальцы, потом снова расцепил. — А проект… — голос чуть дрогнул, и он тут же постарался это спрятать, сделав тон суше. — Её нужно убрать оттуда. Не на неделю. Насовсем. Пока… пока она не восстановится. Росио не стал спорить. Не стал напоминать, что Дара скорее умрёт, чем позволит кому-то «вывести её из проекта». Он просто кивнул, будто это была обычная рабочая задача, которую можно решить без драмы. — Сделаю, — спокойно сказал он. — Но не так, чтобы она проснулась и увидела, что у неё отняли работу. Это она воспримет как наказание. Лионель напрягся, готовый возразить, что сейчас не до тонкостей. Но Росио остановил его одним коротким жестом — не резким, а просто успокаивающим. — Доверься мне, — тихо произнёс он. — Мы сделаем это так, что она даже не поймёт, что её вывели. Я пока не знаю как, но я сделаю. Лионель медленно выдохнул, будто только сейчас позволил себе признать, насколько боялся, что всё пойдёт не так. — Главное, чтобы она не подумала, что это я… — он запнулся, подбирая слово. — Что это не приказ сверху. — Не подумает, — уверенно сказал Росио. — Потому что это будет не приказ. Это будет команда, которая прикрывает своего человека. За стеной тихо скрипнул диван — Дара снова пошевелилась во сне. Оба мужчины замерли, прислушиваясь. Когда снова стало тихо, Лионель опустил плечи, совсем немного, но это было заметно. Росио и Ли сидели на кухне у Дары. Она спала в гостиной после тяжёлого разговора с Лионелем — все уже знали о её беременности. Теперь мужчины пытались решить, как действовать дальше. Ли немного помедлил, подбирая слова, потом заговорил: — Я давно хотел с тобой поговорить, но мне нужно было время, чтобы всё перепроверить. Пару лет назад, когда молодой Фельсенбург поступил в академию, я через Арно подкинул ему конспекты по экономической безопасности. Ничего особенного — старые материалы, без серьёзных секретов. Но он на их основе провернул в Хабаровске очень интересную операцию — разыграл всё как по нотам. Он тогда был студентом первого курса и вообще занимался береговой охраной. Позже до него дошло, с чьей подачи он получил эти конспекты. А теперь, когда Рупперт понял, что мы собираемся делать с караваном, идущим через Хабаровск, он дал мне отличную карту — в том числе схему железнодорожных тупиков. Росио приподнял бровь и покосился на Савиньяка: — Странный жест со стороны того, кто пытался склеить твою жену. Ли зло усмехнулся: — Марсель тоже пытался ухаживать за Франческой. И чем это закончилось? Росио тихо хмыкнул, сдерживая смешок. Ли продолжил, не давая разговору уйти в сторону: — Именно в этом тупике мы всё и провернём. Мы ещё не решили, как студенты будут отвлекать внимание, но под этот пиар, как ты говоришь, мы сможем поменять вагоны — прямо в Хабаровске. Понимаешь? Вся эта техника — дроны, глушилки, прослушка — останется в Хабаровске и до Владивостока не дойдёт. Город просто не получит эту скверну. А Руппи использует её против своих же врагов. Нам нужно лишь подменить вагоны в тупике, пока поезд стоит на плановой стоянке. Ворон склонил голову набок, обдумывая план. — Знаешь, а мне нравится. Только удивляюсь, что ты принял его помощь. Ты ведь мог и заревновать. Взгляд Лионеля, которым он ответил Росио, будто мог резать металл. Дара обожала доводить его до такого состояния — но сейчас она спала в соседней комнате и ничего не видела. — Я принял условия, — спокойно произнёс Ли. — Для меня главное — оставить этот караван где угодно, но не во Владивостоке. — Хорошо. Тогда ставки растут. Вся грязная работа — на мне. Эмиль и Райнштайнер и Ариго — силовой блок, ты — стратегия и координация, Рупперт — данные, Дара и студенты — публичный контур и наблюдение. Ты остаёшься здесь: ты мне нужен в тылу, а не на линии огня. Если что-то сорвётся, у нас должен быть тот, кто сможет вести переговоры и держать удар. Лионель отошёл к окну, посмотрел на тёмный двор, потом бросил через плечо: — Я буду тем, кто закроет дыру, если она появится. И тут Ворон, будто нарочно разрушая эту тягучую серьёзность, чуть наклонил голову, прищурился и хмыкнул: —И как приличный человек, ты обязан жениться — но это ты уже сделал. Так хоть вином меня угости: я должен тебя поздравить. Хоть и без фанфар. Лионель на секунду даже не понял, о чём речь. А потом до него дошло — и уголки губ дрогнули, будто мышцы забыли, как улыбаться. — Я опять хочу с тобой подраться, — тихо, почти шёпотом, сказал он, отворачиваясь от окна, но в голосе не было раздражения. — Да это всегда пожалуйста, — спокойно парировал Ворон, кивнув на бутылку, которую незаметно вытащил из шкафа и поставил на стол. — Пара глотков. Не для веселья. Чтобы руки не тряслись. А всё остальное… остальное пусть подождёт, пока она проснётся. Лионель посмотрел на бутылку, потом на дверь в зал, за которой спала Дара. И наконец кивнул: — Пару глотков. И ни слова про планы. Ворон разлил вино в два низких бокала, один подвинул Лионелю. — За то, чтобы утро было не таким страшным, как кажется в семь утра, — тихо произнёс он, чуть звякнув стеклом. Лионель коснулся краем своего бокала чужого, не поднимая его высоко — чтобы не греметь. — Спасибо, — просто сказал он. И впервые за эту бесконечную ночь выдохнул так, будто с плеч свалился не груз решений, а сама необходимость всё держать под контролем. За стеной Дара тихо вздохнула во сне и наконец-то устроилась спокойно. На кухне же двое мужчин — каждый по‑своему — просто посидели в тишине, которая теперь уже не давила, а берегла.