13 - ДАЙ МНЕ НЕДЕЛЮ

Дара сдирала себя с кровати, будто сбрасывала чужую, тяжёлую кожу. Силком натягивала беговые кроссовки, застёгивала их механически, не глядя — просто чтобы пальцы делали хоть что‑то, а не сжимались в кулаки до белеющих костяшек. Ни один трек не подходил под эту пробежку: всё звучало либо слишком бодро, либо слишком горько. Но упрямство гнало вперёд. Если сейчас даст себе раскиснуть — не доведёт дело до конца. А подвести Росио она не могла. Это была единственная мысль, за которую получалось держаться. Она пыталась прыгать — но тело не слушалось, будто чьито тяжёлые руки удерживали её внизу. Бег тоже не шёл: ноги заплетались, дыхание сбивалось на втором шаге, и вместо стремительного рывка получался лишь торопливый, неровный шаг. Берпи были и вовсе не по силам — организм протестовал, к горлу подкатывала тошнота. Тогда Дара сменила тактику. Вместо берпи — приседания: неглубокие, аккуратные, по чутьчуть, ровно столько, сколько выдерживали дрожащие бёдра. Вместо бега — быстрый шаг, такой, чтобы сердце стучало, но не рвалось из груди. Отжимания — на коленях, короткие серии, без геройства: пять, потом передышка, потом ещё три. Главное — двигаться. Главное — не замирать ни на секунду. Потому что стоило остановиться, как тишина врывалась внутрь, и там, в груди, снова оживало это стекло — острое, безжалостное, готовое впиться в каждую мысль. Любое воспоминание царапало до крови, оставляло тонкие, но глубокие порезы, которые не заживали. Она не гнала себя до изнеможения — просто не давала себе места для тишины. Ритм был тихий, скромный, почти стыдливый: приседание, шаг, передышка, снова приседание. Тошнота накатывала волнами, но Дара сжимала зубы и делала ещё один круг. Ещё одно приседание. Ещё несколько шагов. Достаточно, чтобы заглушить голос внутри. Достаточно, чтобы не рассыпаться прямо здесь. Было больно и раньше — было, и она справлялась. Но тогда боль была понятной, привычной, как старый шрам. А теперь это было что‑то новое: острое, чужое, ломающее изнутри. «Снотворное нужно менять» – пронеслось в голове, - «от него тошнит». Слёз не было. Она пыталась заплакать по дороге обратно, пыталась выпустить хоть каплю, хоть каплю этой тяжести, чтобы стало легче нести остаток пути. Но глаза оставались сухими, и это было страшнее всего. Приходилось вариться в этом состоянии, чувствовать, как оно оседает на стенках, въедается в кожу. Туанхаус стоял у самого края посёлка, за которым начинался спуск к морю. Ветер с воды должен был бы освежать, но сегодня он только забирался под форму, холодил кожу и делал всё ещё более реальным, слишком реальным. Дара зашла в туанхаус, закрыла дверь и прислонилась к ней спиной. Хотелось просто исчезнуть на пару часов. Не отвечать на сообщения, не смотреть в телефон, не видеть ничего, что напоминало бы о том, кто она и с кем была. Дару бесило до дрожи то, как изящно её, человека, для которого секс никогда не был поводом для знакомства, всё же втянули в эту систему — так ловко, так неотвратимо. А теперь с той же холодной точностью выталкивали обратно, будто проверяли, сколько трещин выдержит стекло, прежде чем рассыпаться. И хуже всего было то, что она сама на это согласилась — сама шагнула в эту ловушку, думая, что сумеет остаться собой. Нужно было бежать. Давно, резко, не оглядываясь. Эта преданность тут никому не была нужна — её не ценили, её просто использовали как удобный инструмент, как ещё одну функцию в общем механизме. Она уже отдала всё без остатка, выжгла себя дотла, и теперь внутри не осталось ни тепла, ни любви — ни для кого. Даже для себя. «Спасибо, Лионель Робертович, — пронеслось в голове с ядовитой, горькой усмешкой. — Вы очень чётко показали мне моё место. Я тут для утех и развлечений. Удобно, наверное». Она опустилась на диван, подтянула колени к груди, обхватила их руками. И снова попыталась заплакать. Хоть каплю. Хоть слезинку, чтобы эта пустота перестала быть такой звенящей. Дара закрыла глаза. Тошнило. Рассыпаться нельзя. Росио ставит на нее. Дела ждут. Жизнь ждёт, даже если сейчас она кажется чужой и ненужной. И Росио не заставил себя ждать. Резкий стук в дверь заставил Дару вздрогнуть, глаза распахнулись, будто из темноты её грубо выдернули в реальность. Ворон стоял на пороге и улыбался — так, как умел только он: легко, будто ничего не случилось, будто весь мир по-прежнему крутится как надо. В руках был огромный букет белых роз. Он знал, что дарить. Дара даже не стала спрашивать, как он миновал охрану. В последнее время её жизнь вообще напоминала не закрытый посёлок, а проходной двор, где чужие решения врывались в её тишину без стука. — Я впервые у тебя в гостях, — Росио шагнул внутрь и неторопливо огляделся, будто изучал не интерьер, а саму Дару сквозь эти стены, мебель, свет. — Добро пожаловать, монсеньор, — буркнула Дара и, не задерживаясь, пошла вглубь дома, пытаясь справиться с огромным букетом. — Кофе или вина? Или, может, вы голодны? — Пожалуй, — Росио прошёл следом и без церемоний уселся на край большого мраморного стола, постучал по гладкой поверхности пальцами. — У Ли фетиш на эти столы? Везде у него такие. Что он с ними делает? Дара замерла на секунду, потом пожала плечами, не поднимая глаз: — Хз, монсеньор. Может, трахает кого-то. Но это стол мой. И дом это мой. Она снова отвернулась, поставила цветы в вазу, взялась за рутину: достала тарелки, что-то выставила из холодильника, начала сервировать. Движения были механическими, быстрыми. Росио молча следил за ней, не торопясь, выжидая. И когда тишина настоялась, ударил точно в самое больное — мягко, без крика, но так, что у Дары внутри всё оборвалось. — Смотрю, ты без браслета, — его голос звучал почти буднично, но в глазах была сталь, не дающая спрятаться. Дара застыла у кофемашины. — Да. Пришлось отдать, — проговорила она, не оборачиваясь. Потом, будто пытаясь скрыть дрожь в голосе, бросила через плечо: — Кофе или чай? — Кофе, чёрный, и без сахара. Пока гудела кофемашина, заглушая тишину, Росио смотрел на неё и всё понимал. Видел, как дёргаются плечи, как голова чуть вздрагивает, как движения становятся резкими, будто она пытается разогнать эту боль скоростью. Он знал: за этим шумом она плачет. Тихо, без всхлипов, так, как плачут, когда уже не осталось сил. Когда Дара наконец повернулась, слёзы действительно текли по её щекам, но лицо оставалось отстранённым, почти пустым — будто она отделила эту слабость от себя, чтобы не сломаться окончательно. Она поставила чашку на стол и посмотрела на Росио пустыми глазами. — Что-то случилось, монсеньор? Он выдержал паузу ровно столько, чтобы она успела собраться, а потом рубанул спокойно, деловито, как отдают приказ, не терпящий возражений: — Я отправляю тебя в Москву. Через 2 недели, как ты закончишь занятия в университете. Дара даже не моргнула. Ни вопроса «зачем?», ни попытки понять, что это значит. Просто кивнула, будто это было самое естественное, самое правильное решение, какое только можно было принять в этом мире, где всё пошло не так. — Хорошо. Что я должна сделать? — голос Дары звучал ровно, будто она спрашивала про список покупок, а не про свою дальнейшую жизнь. — Да ничего особенного. Просто презентуешь свой курс и твоих учеников, и вы все вместе вернётесь обратно. Она чуть склонила голову, будто примеряла эти слова, проверяя, ложатся ли они на ту пустоту, что сейчас жила внутри. — А если я не захочу обратно? — спросила тихо, почти шёпотом, но так, что Росио услышал. Он замер, будто споткнулся о её вопрос. Потом медленно поднял взгляд. — Ты хочешь остаться в Москве? — Нет, — она покачала головой, взяла кусочек сыра, рассеянно его укусила, пожевала немного и добавила, быстро, словно боялась, что не хватит смелости договорить: — Но если после этого вы дадите мне возможность уйти… я буду вам благодарна. Росио не ответил. Он лишь закусил губу, будто пытался удержать внутри слово — жёсткое, горькое, способное всё разрушить одним выдохом. В его глазах на миг мелькнуло что‑то похожее на боль, но он тут же спрятал её, не позволив проступить наружу. Лишь едва заметно кивнул — словно скрепляя печатью сделку, которую ему совсем не хотелось заключать. Ворон протянул руку, ладонь вверх, открытая и твёрдая. Дара, помедлив всего секунду, аккуратно вложила в неё свою. Росио посмотрел ей прямо в глаза и, не произнеся ни слова, коснулся губами её пальцев. В этом жесте не было ни страсти, ни игры — только тихая клятва и тяжёлое понимание. Сделка состоялась. Дара будет свободна — как только доведёт проект до конца. И тогда он молча вышел. Не хлопнул дверью, не бросил напоследок ободряющей фразы, не попытался её утешить. Просто шагнул за порог, закрыл дверь за собой — тихо, почти неслышно. И в этой тишине было больше сочувствия, чем в любых словах: он перестал её терзать, потому что услышал главное. Услышал, что ей нужно не спасение — ей нужно право уйти, если сил держаться больше не останется. Дара осталась стоять посреди комнаты, прислушиваясь к этой новой тишине. Она не бросилась следом, не позвала его обратно, не попыталась ничего объяснить. Просто смотрела на закрытую дверь, чувствуя, как тяжесть, которая столько дней давила на плечи, чуть‑чуть, самую малость, стала легче. Не потому, что всё наладилось. А потому, что кто‑то наконец её услышал.

***

Лионель проснулся резко, будто из темноты его вытолкнуло не утро, а чувство вины — тяжёлое, липкое, оно осело где‑то под рёбрами и не давало сделать глубокий вдох. Он не сразу понял, сколько проспал, и потянулся к телефону, словно тот мог дать не только время, но и хоть какое‑то оправдание. Вечер воскресенья. Рабочий день только завтра. Значит, есть время — пусть немного, пусть всего лишь вечер, — чтобы попытаться починить то, что он сам же и разломал. Лионель Робертович Савиньяк — в эту минуту не грозный наследник рода, не человек, чьи распоряжения меняют планы целых отделов, а просто мужчина, который слишком поздно понял, что натворил. Он открыл приложение, отслеживающее местоположение машин Дары, и взгляд зацепился за точку на карте: парковка дорогого, но до обидного незнакомого ему ресторана. Он сам хотел её туда пригласить — давно, ещё когда между ними всё было просто и понятно. Но всё время находились дела поважнее, а когда они наконец оказывались рядом, уже не оставалось сил на «давай поужинаем». Вернее, если он её видел, становилось не до ужина — всё сводилось к коротким встречам, к торопливым разговорам, к тому, чтобы успеть хоть что‑то выхватить из стремительно убегающего времени. «Она там, чтобы поплакаться в жилетку?» — мелькнула мысль, и тут же за ней пришла другая, куда более горькая: «А у неё вообще есть такие подруги, которым она может поплакаться? Она о них никогда не говорила… Или ты просто никогда не спрашивал». Эта мысль ударила сильнее любой упрёки. Ли стиснул зубы, чувствуя, как внутри всё сжимается от осознания собственной слепоты. Какой же он кретин. Но сейчас не время тонуть в самобичевании. Сейчас нужно сделать хотя бы маленький шаг. Хоть что‑то. Он поднялся и начал собираться, двигаясь по квартире с какой‑то нервной, собранной энергией — будто если будет действовать быстро, не даст себе передумать. И тут взгляд наткнулся на браслет. Лежал на полке, спокойный и неумолимый, как напоминание о том, что он потерял, даже не заметив, когда это началось. Ли замер, и на секунду ему стало физически мерзко от самого себя. Взять его с собой? Чтобы она надела сама? Или не давить, не торопить, не пытаться вернуть всё одним жестом? Он не знал, что будет правильнее, и от этой неопределённости становилось только тяжелее. В итоге, так и не приняв окончательного решения, он аккуратно убрал браслет в футляр и спрятал во внутренний карман пиджака. Водитель и охранник уже ждали у подъезда — спокойные, привычные, будто ничего особенного не происходило. Лионель отдал распоряжение коротко, без лишних слов: — Отвезите меня к ресторану. А потом сразу в магазин — за самым большим букетом белых роз, который найдёте. Охранник и водитель молча кивнули. Для них это была не драма, а очередной каприз начальства, давно не вызывающий ни удивления, ни вопросов. Машина плавно тронулась, увозя Лионеля навстречу тому, что он должен был сделать уже давно. И пусть впереди его ждала не лёгкая прогулка, а тяжёлый, возможно, болезненный разговор — он был готов. Дара сидела напротив, и в этом взгляде, который скользил по её лицу, было что‑то такое, от чего на один вечер хотелось поверить: она — центр чьего‑то мира. Пусть ненадолго. Пусть только пока горит свеча между ними и официант не торопится с основным блюдом. — Признаюсь, я очень удивлён, что ты согласилась поужинать, — проговорил он тихо, будто сам до конца не верил в свою удачу. Дара чуть прикрылась бокалом, пряча улыбку — или то, что должно было быть улыбкой. Вина не хотелось, но нужно было немного выпить, что б поймать волну, начать плыть по течению. Флирт лёг на губы привычной маской, но глаза оставались пустыми, как окна в доме, где давно никто не живёт. — Ты мне льстишь, — бросила она легко, но в этом «легко» звенела натянутая струна. Он чуть откинулся на спинку стула, огляделся по сторонам, будто проверял, не подслушивает ли кто их крошечный, хрупкий мир. — А ещё мне кажется, ты очень сильно грустишь, — сказал он просто, без нажима, но от этой простоты у Дары внутри что‑то дрогнуло. — Не хочешь сбежать? Она усмехнулась — грустно, почти с иронией: — Нет, мой дорогой. Во‑первых, у меня тут машина на парковке, и я пила вино. Во‑вторых, на этих шпильках не побегаешь. — Мы можем уехать на такси. Куда‑нибудь на набережную. И я могу носить даму на руках — как тебе такой вариант? Дара снова улыбнулась. Улыбка вышла тонкой, как лезвие, но всё же улыбкой. Он помолчал немного, потом заговорил снова — о чём‑то отвлечённом, о пустяках, о том, как его мама всегда волновалась, когда они с отцом задерживались, и у неё на лице застывало это самое выражение: смесь тревоги и гордости, будто она знала, что они обязательно вернутся, но не могла не бояться, пока их нет. — Сильно заметно? — тихо спросила Дара, когда пауза стала слишком длинной. — Врать могут губы, — спокойно ответил он, не отводя взгляда. — Но не глаза. И Дара вдруг подумала: сколько же девушек он подцепил на эти слова? И сразу ли целовал, или сначала выводил на набережную, давал им почувствовать себя единственными, прежде чем сделать следующий шаг? Она закусила губу — красиво, так, как умела, будто это была не попытка удержать слёзы, а часть игры. Но в груди всё равно было холодно — такой пронизывающий, въедливый холод, что не брало ни мягкое золотистое сияние ресторанных ламп, ни старания Росио сгладить острые углы, ни даже упрямая мысль о том, что она делает это назло. Что если Лионель вдруг узнает, то хоть на миг почувствует ту самую пустоту, которая теперь жила в Даре, будто поселилась там навсегда. Только от этой мысли легче не становилось. Наоборот, она будто расширяла дыру внутри, делала её глубже, злее, беспощаднее. Потому что где‑то в самой глубине сознания Дара признавалась себе: тому, у кого нет сердца, сделать больно нельзя. Его не прошибёт ни обида, ни упрёк, ни даже самое горькое предательство — он просто пожмёт плечами и пойдёт дальше. И тогда она цеплялась за другую ложь, более удобную: будто пришла сюда, чтобы хоть чем‑то заполнить эту зияющую пустоту. Хоть какими‑то эмоциями — пусть даже фальшивыми, натянутыми, вымученными. Пусть это будет не тепло, а просто движение, не свет, а отблеск чужого огня. Официант подошёл, чтобы уточнить, нужно ли повторить вино, и Дара кивнула. Пусть сегодня кто‑то другой решает хоть что‑то. А она просто посидит здесь, в этом тёплом полумраке, и притворится, что ей не хочется, чтобы этот вечер когда‑нибудь заканчивался. — О, какие люди! Ты не против, если я отойду и поздороваюсь? Хотя мы с тобой вдвоём знаем, какой это примечательный человек, — он чуть приподнялся, будто уже собирался встать, но не успел. Лионель Робертович появился у столика так, словно не шёл через зал, а просто возник из воздуха — резко, бесцеремонно, нарушая хрупкую иллюзию уюта. Он подтянул стул и сел рядом, не спрашивая разрешения, будто имел на это полное право. И в этом жесте было столько привычной властности, что у Дары внутри всё сжалось. Она поморщилась — на долю секунды, не больше, но этого хватило, чтобы Лионель заметил. И всё же она совладала с собой, натянула на лицо маску вежливости, холодную и безупречную, как тонкий лёд. — Руперт, познакомься, пожалуйста, — голос её звучал ровно, будто она представляла двух коллег на деловой встрече, — Лионель Робертович Савиньяк. Наш с тобой преподаватель и, по совместительству, мой муж. Руперт замер, всё ещё наполовину приподнявшись, и неловко застыв, с этим своим обезоруживающе милым взглядом. Он моргнул раз, другой, медленно опустился за стол, наконец взял себя в руки. — Очень приятно, — произнёс он, и в этом «приятно» слышалось столько напряжения, что оно почти звенело в воздухе. — То есть… да, мы, конечно, знакомы. По университету. Но… приятно увидеться вне лекций. Лионель не улыбнулся. Не протянул руку для рукопожатия. Просто посмотрел на Руперта так, будто оценивал, насколько тот достоин сидеть напротив его жены. Потом перевёл взгляд на Дару — и в этом взгляде не было ни злости, ни упрёка, только какая‑то усталая, горькая прямота. — Можно тебя на минуту, — сказал он спокойно, но в этом спокойствии чувствовалась сталь: это не просьба, а граница, которую он провёл между «там» и «здесь», между прошлым и тем, что должно произойти прямо сейчас. Дара сжала под столом пальцы в кулаки. Ей хотелось сказать «нет», хотелось остаться на этом месте, где ещё пять минут назад она могла притворяться, что всё нормально. Но вместо этого она медленно кивнула, отодвинула стул и встала. Потом повернулась к Руперту — и впервые за весь вечер посмотрела на него прямо, без маски, без попытки казаться лёгкой и беззаботной. — Прости, Руперт, — сказала она тихо, но твёрдо. — Мне правда жаль, что вечер так оборвался. Но нам с Лионелем Робертовичем нужно поговорить. Это… должно остаться между нами. Пожалуйста, не рассказывай никому об этой встрече — ни в универе, ни где‑либо ещё. Для меня это важно. Руперт чуть нахмурился, будто пытался понять, где в этой фразе прячется подвох, потом медленно кивнул. — Конечно, — проговорил он, и в его голосе не было обиды — скорее растерянность человека, который внезапно оказался на обочине чужой, слишком большой для него истории. — Я никому не скажу. — Спасибо, — Дара чуть склонила голову, словно этим коротким кивком пыталась вернуть хоть каплю утраченного достоинства. — Я… освобожусь, и позвоню. Спасибо за вечер. Они вышли на улицу — прохлада вечера ударила по разгорячённой коже, будто пыталась смыть с них остатки ресторанного полумрака. Машина, которую Лионель отправил за цветами, ещё не приехала. Город жил своей обычной жизнью: гдето сигналили, мимо проносились такси, а здесь, у входа, время будто застыло в неловкой, звенящей паузе. Ли протянул руку, коротко и требовательно: — Ключи от машины. Дара чуть помедлила, пальцы на мгновение замерли на брелоке, будто она всё ещё могла чтото изменить одним движением. — Ты решил наконецто её забрать? — в голосе скользнула горькая усмешка, не злая, а скорее усталая. — Садись на пассажирское. За руль тебе точно не нужно, — он не стал объяснять, не стал оправдываться. Дара механически протянула ключи, потом скользнула на переднее пассажирское сиденье, не давая возможности открыть ей дверь. И в тот миг, когда дверь захлопнулась, она невольно бросила взгляд назад — на вход ресторана. Руппи как раз выходил на ступени, щурился от уличного света, будто пытался разглядеть, что происходит, понять, куда исчезла эта странная, хрупкая близость, которая только начала зарождаться между ними. Дара отвернулась, уставилась в окно, будто за стеклом мог найтись ответ, который она никак не могла подобрать. Стекло было тёмным, отражало только её собственное бледное лицо и силуэт Лионеля, который быстро, привычно настраивал под себя управление, связывался с охраной короткими, рублеными фразами. Наконец машина сорвалась с места, плавно, но решительно, будто сама хотела унести их подальше от этого вечера, от чужих взглядов, от неловких слов. — Нам нужно поговорить, — Ли произнёс это не как просьбу, а как факт, который нельзя игнорировать. — Ты думаешь, есть о чём? — Дара не повернула головы. Её голос звучал ровно, но в этой ровности было столько льда, что он мог бы заморозить весь салон. — Или ты просто хочешь поставить точку там, где она уже давно стоит? — Я не ставил точку, — Ли говорил тихо, будто боялся, что громкий голос разобьёт и без того хрупкую нить, которая ещё тянулась между ними. — Конечно, её поставила я, — Дара коротко выдохнула, будто сама устала от этой тяжести. — Остановись вот тут, у магазина. Мне нужно воды. — Она махнула рукой в сторону яркой вывески, не глядя на него. Лионель на секунду замер, а потом резко сменил тон — из колючего, оборонительного он вдруг стал настороженно‑заботливым: — Ты себя плохо чувствуешь? — Он вгляделся в её лицо, будто пытался прочесть по малейшему движению мышц, насколько всё серьёзно. — Немного. Видимо, снотворное у меня просроченное — мутит от этих таблеток. Да останови же ты, Ли! — В её голосе прорвалась усталость, почти отчаяние, и это подействовало сильнее любого крика. Лионель послушно крутанул руль, машина мягко прижалась к обочине. Дара не очень резво выбралась наружу, движения были чуть замедленными, будто тело не хотело подчиняться. Ли уже потянулся за ней, но она бросила через плечо: — Я справлюсь, подожди в машине. Он замер на полпути, пальцы так и остались лежать на дверце. — Чтобы ты улизнула через чёрный вход, и я больше тебя не нашёл? — В этом вопросе не было упрёка — только страх, голый и неприкрытый, который он даже не пытался спрятать. Дара на секунду остановилась, будто эти слова её задели, но не злостью, а чем‑то другим — чем‑то, что заставило её чуть опустить плечи. — У меня сумка в машине, — сказала она уже тише, почти спокойно. — Я вернусь. Ли постоял возле машины, глядя, как она идёт к автоматическим дверям. Внутри всё сжималось от мысли, что она действительно может просто исчезнуть за полкой с товарами, раствориться в этом будничном шуме, и он её больше не увидит. И он пошёл следом. Не потому, что не верил ей, а потому, что сейчас не мог позволить себе ни секунды сомнения. Дара взяла бутылку воды и, уже подходя к кассе, наткнулась взглядом на своего преследователя. Он не пытался заговорить, не делал вид, что зашёл за чем‑то своим, — просто шёл рядом, молчаливый и тяжёлый, как огромная серая туча, накрывшая небо над её головой. Она не сказала ни слова. Просто пробила воду, расплатилась и пошла обратно к машине. Белый крузак охраны уже стоял сзади — тот самый двухсотый. Трёхсотку разбила Дара, и эта деталь сейчас всплыла в голове нелепым, горьким штрихом: будто всё, к чему она прикасалась в этой жизни рядом с ним, рано или поздно ломалось. Садиться в машину не хотелось — там было душно, воздух будто пропитался невысказанными словами. Стоять на улице было холодно. Дара поморщилась, но всё же открыла дверь и села. Отпила воды, потом подняла взгляд и встретилась с его чёрными глазами — глубокими, напряжёнными, очень красивыми. С этим мужчиной ей нравилось проводить ночи. Но на этом всё и заканчивалось. И именно это «всё» сейчас резало больнее всего. — Лионель, — начала она, нервно теребя в руках бутылку, пластик тихо хрустел под пальцами. — Нас разведут так же быстро, как поженили. Тебе нужно сделать всего один звонок. Я думаю, даже подотрут историю внесения изменений, и всё будет у тебя хорошо. Отпусти меня, пожалуйста. Я не смогу больше. Я вот тебе говорю, и мне кажется, что все эти слова я уже тебе говорила. Пожалуйста, отпусти. — Ты не уйдёшь, — говорит Лионель, и в его голосе звучит не просьба, а приказ, привычный и тяжёлый, как сталь. — Пока вокруг нестабильность, пока есть угрозы, ты будешь под моей защитой. — Под защитой или под надзором? — Дара не повышает голоса. Она смотрит ему прямо в глаза, и от этого взгляда ему становится неуютно, будто она видит то, что он сам прячет. — Я нашла датчики в машине. Ты следишь за мной. — Это ради твоей безопасности! — Безопасность — это когда я знаю, что ты рядом, если мне страшно. А не когда ты знаешь, где я была. Он делает паузу, будто впервые слышит эту разницу. — Я не хочу, чтобы с тобой случилось то же, что в покушении, — проговаривает он, и голос срывается, ломается на середине фразы, выдавая то, что он столько времени прятал за холодной сдержанностью. — Ты вообще в курсе, что возле казино целью была ты, а не я? Они пытались выйти на меня через тебя. Я не могу тобой рисковать, пойми же ты… Просто не могу. Он делает паузу, будто пытается собрать слова, которые рассыпаются, как сухие листья под ветром. — А полгода назад, когда ты разбила машину, пытаясь меня прикрыть… я думал, что потеряю тебя. До сих пор помню этот миг: звонок, обрывки фраз, — и эта ледяная пустота внутри, будто мир уже рухнул, а я просто ещё не успел это осознать. И каждый раз, когда тебя нет рядом, я снова там, в той секунде, когда всё могло закончиться. — Именно поэтому ты и не приехал в больницу? — Дара зло усмехается, не поднимая глаз, упорно глядя в панель перед собой, будто в этих линиях и шкалах можно найти хоть какое‑то спасение от боли. Ей невыносимо об этом вспоминать — она столько времени прятала эту обиду глубоко внутри, не позволяла ей прорваться наружу. Но теперь плотина треснула, и слова хлынули сами, не давая Лионелю вставить ни слова. — Поэтому ты прячешь наш брак? Поэтому не можешь вписать меня в свой график, будто я какая‑то неудобная сноска в плотном расписании? Потому что боишься? — Да, — он выдыхает это слово, как признание вины. — Да, боюсь. Боюсь, что если они поймут, что ты для меня важнее всего, они ударят по тебе. И я не смогу это пережить. Дара медленно качает головой. — Ты пытаешься защитить меня, делая меня невидимой. Ты ставишь датчики, чтобы знать, что я в безопасности. Но ты не спрашиваешь, что нужно мне. После сессии ты не сказал ни слова, и просто пропал. А мне нужен был ты. Лионель опускает голову. — Я не умею по‑другому, — шепчет он. — А я не хочу учиться жить в твоей броне. В этот момент он вскидывает голову, и в нём вдруг проступает тот самый Лионель Савиньяк, которого знают в ректорате: твёрдый, властный, привыкший, что его слово закрывает спор. — А ты теперь часть дома Савиньяк, — говорит он жёстко, но не зло — скорее устало, будто повторяет правило, которое сам обязан соблюдать и которое не может отменить. — И тебе придётся научиться жить в броне. Этому придётся научиться. Фамилия не делает исключений ни для кого. Ни для наследников, ни для жён. Дара замирает. Не от страха перед его тоном, а от того, как точно он попал в самую суть её боли — и как безжалостно это сформулировал. — Значит, вот какой у меня выбор, — проговаривает она медленно, словно пробуя слова на вкус, чтобы убедиться, что поняла правильно. — Либо я надеваю броню и учусь не чувствовать, не обижаться, не замечать твои фото с чужими бабами в клубе, не задавать вопросов, когда ты стоишь рядом с Урфридой, и улыбаться, пока внутри всё горит. Либо я остаюсь собой — и тогда я не вписываюсь в дом Савиньяк. — Не в этом дело, — пытается возразить он, но уже без прежней твёрдости. — Просто… так устроено. — Именно в этом. Ты говоришь «придётся научиться», будто это навык, как ездить верхом или держать вилку в нужной руке. А это не навык. Это отказ от себя. И я не хочу его осваивать. Она делает паузу, и в этой паузе столько тишины, что слышно, как шумит вечерний город за окном автомобиля. — И ещё, — продолжает Дара, и теперь в её голосе нет ни дрожи, ни надрыва, только спокойная, горькая ясность. — Ты появляешься с другими женщинами. В клубе, на приёмах, в новостях светской хроники. С Урфридой — постоянно. Ты делаешь это демонстративно, будто специально подчёркиваешь: «Я свободен». А я сижу дома или прихожу на ту же презентацию, улыбаюсь, будто всё нормально, и потом получаю в личку фото: «Смотри, с кем Ли сейчас». Лионель резко вскинул голову — будто слова ударили его наотмашь. — Я понимаю, что через полгода я тебе надоем и тебе захочется других ночных приключений, с другими дамами. Это, наверное, нормально, Ли. Но зачем тогда ты надел на меня браслет, если тебе всё ещё хочется азарта и охоты? Почему ты считаешь, что можешь развлекаться с кем угодно, а я должна держать лицо «как часть дома Савиньяк»? Это странно… Дара выдохнула, голос дрогнул, но она не остановилась: — Да, я не пошла по барам, чтобы трахаться в туалетных кабинках. Я просто сходила на одно свидание. А ты возник, как грозовая туча, и одним своим видом разогнал всех. И при этом тебе будто можно всё. Ли поморщился, и перед глазами вспыхнули непрошеные картины: Дара в полутёмном баре, кто‑то прижимает её к стене, её рука запутывается в чужих волосах, сжимает их в кулак на затылке… От этих образов внутри всё сжималось, накатывало бешенство, горькое и острое. Он прикрыл глаза ладонью, медленно досчитал про себя до шестнадцати — и только потом заговорил: — Это не то, что ты думаешь. Это часть игры. Урфрида — это временные трудности, старые договорённости. Видимость, которую я обязан поддерживать, чтобы выиграть время. — Видимость, — повторяет Дара, и в этом слове столько горечи, что оно звучит как приговор. — Ты жертвуешь моим достоинством ради видимости. Ты говоришь, что боишься за меня, а сам выставляешь меня на посмешище. Ты прячешь наш брак от врагов, но подставляешь меня перед всеми остальными. Он хочет возразить, но понимает, что возразить нечем. Он просто ранил ту, ради которой всё это затевалось. — Я думал, ты понимаешь, как устроены эти правила, — тихо говорит он. — Думал, ты видишь, что это маска. — Я видела маску. И устала смотреть, как она становится твоим лицом. От этих слов у него внутри что‑то обрывается. Не гнев, не желание спорить — а именно обрыв, как если бы он вдруг увидел себя со стороны и понял, насколько уродливо это выглядит: его страх, его защита, его «правила игры» — всё это сложилось в одну картину, где он не оберегал Дару, а медленно её уничтожал. Она поворачивается к двери, и в этом движении столько окончательности, что у Лионеля внутри всё обрывается. Он не хватает её, — просто выдыхает, будто из него разом выкачали весь воздух. Лионель блокирует замки дверей. — Не уходи, — говорит он тихо. Не приказывает. Не требует. Просто просит, как человек, у которого осталась одна-единственная карта. — Дай мне неделю. Дара замирает, пальцы чуть сжимаются на ручке, но она не токает ее. Не открывает. Просто сидит, не оборачиваясь. — Одну неделю, — повторяет он, и голос его звучит непривычно уязвимо, без привычной брони главы дома. — Не чтобы я всё «починил» по щелчку. Не чтобы я устроил какой‑то красивый жест. Просто… дай мне эту неделю, чтобы я попробовал жить не как глава дома, а как твой муж. Чтобы я перестал прятать нас. Она медленно оборачивается. В её взгляде нет ни надежды, ни радости — только усталость и осторожное, едва заметное любопытство: а вдруг на этот раз он правда попробует не играть по старым правилам? — Зачем? — спрашивает она ровно. —Сейчас я соглашусь, мы поедем домой, что б ты трахал меня всю ночь, чтобы через неделю ты снова исчез на три недели, а потом вернулся с очередным «я не могу отчитываться перед тобой за каждый день»? — Затем, что если я не попробую сейчас, я никогда не научусь. И ты будешь права: я просто прячу за «домом» то, что не умею быть рядом. Он подается к ней, но не приближается вплотную — оставляет между ними пространство, которое она сама должна позволить ему сократить. — Я сниму все договорённости, больше не буду появляться с Урфридой. Официально. Пусть семья знает, что у меня есть жена, и что я не собираюсь этого скрывать. И я буду рядом. Не по расписанию. Не «между звонками». Просто рядом. Даже если мы будем просто сидеть и молчать. Дара чуть склоняет голову, будто взвешивает каждое слово, проверяет их на честность, словно в интонации Лионеля можно отыскать ту самую трещину, за которой прячется привычная уклончивость. — Я не прошу сидеть со мной постоянно, нянчить меня или, не дай боги, выбирать между мной и работой. Я просто прошу предупредить. Одного звонка, одного сообщения: «Сегодня не смогу, дела затянулись». Это не контроль, Ли. Это уважение к тому, что я тоже здесь, тоже жду, тоже считаю минуты. Но мы с тобой уже разговаривали этот разговор. Сколько раз я верила, а потом снова натыкалась на эту твою «необходимость», которая всё перечёркивает? Если через неделю всё вернётся на круги своя… если опять будешь прятать браслет, будто он — стыдная тайна… я не выдержу этого снова. — Хорошо, — произносит она наконец. — Одну неделю. Но не как приказ. А как просьба человека, который наконец‑то говорит честно. Но браслет я не надену. Лионель медленно кивает, будто боится спугнуть это хрупкое «хорошо» любым лишним движением. Слова Дары бьют точно в грудь — не со злостью, не чтобы добить, а просто как голая правда, от которой некуда спрятаться. Браслет лежит у него в кармане пиджака, холодный и тяжёлый, словно теперь он весит вдвое больше. Он не пытается вложить его ей в руку, не делает вид, что она просто капризничает. Просто знает: во второй раз она так легко его не наденет. — Спасибо, — тихо говорит он. — Этого хватит. Дара отпускает ручку двери. Сидит в машине рядом с ним. Не бросается ему на шею, не улыбается. Просто сидит — и этого уже достаточно. Лионель выдыхает, будто сбрасывает с плеч что‑то огромное и давнее. Разблокирует двери, коротко кивает и идёт к машине сопровождения. Возвращается с огромным белым букетом — таким, что его видно издалека. Протягивает Даре, не прячась, не оглядываясь, будто впервые не пытается сделать всё «тихо и правильно», а хочет, чтобы видели. — Пусть видят, — говорит он просто, без пафоса. — Пусть знают, что я пытаюсь. Дара чуть задерживает дыхание, потом осторожно берёт букет. Не прижимает к себе, не прячет в нём лицо — просто держит, будто пробуя на вес эту новую правду между ними. — Ладно, — кивает она едва заметно. — Начнём с этого. Лионель, включает зажигание. Машина плавно трогается, увозя их прочь от тяжёлых слов и старых обид — в эту одну неделю, которую Дара ему дала. И он вдруг понимает: не в цветах дело и не в жестах. А в том, что она осталась. И теперь главное — не потерять это доверие снова.