Часть 1

Я почти не слышу себя. Моё тело действует отдельно, а разум отключён. Я кричу не своим голосом. Что происходит? Когда всё это началось? — Я ненавижу тебя, чёрт, ненавижу! Просто умри, исчезни, ублюдок! — мой голос срывается. Я действительно бьюсь в истерике. — Истеричка, ты заткнёшься сегодня или нет? Заебал, — ты подходишь почти вплотную и замахиваешься. Чёрт, как же это забавно. Ты хоть и несколько сильнее меня, я всё равно мог бы дать отпор. Хотя бы попытаться. Но у меня нет сил, чтобы даже просто оттолкнуть тебя. Тебе так плевать, что я захлёбываюсь своими слезами. Почему ты так любишь лишь ненавидеть меня, Чхве Сан? Почему я продолжаю любить тебя? Я ненавижу это чувство. Я ненавижу любить тебя. Почему ты не покидаешь мой разум и моё сердце? Почему продолжаешь причинять мне боль? Неужели я и правда заслужил всё это? — Как же ты заебал, сукин ты сын, — ты действительно бьёшь. Я падаю, забиваясь в угол этой мерзкой комнаты. Всё, что связано с ней, когда-то было для меня домом. Теперь я ненавижу это место. Что же с тобой стало, мой любимый Сан-и? Почему ты стал таким жестоким? Я так хочу ударить тебя в ответ. Я хочу ненавидеть тебя настолько же сильно, насколько и ты меня. Но я не могу. Слёзы обжигают мои щёки, а всё моё тело дрожит. Ты хватаешь меня за ворот твоей же футболки и рывком поднимаешь на ноги, крича что-то мне в лицо. Я не могу разобрать слов, но знаю, что ты очень зол. Почему мы так сильно ругаемся? Я правда слишком сильно ревную? Но что мне остаётся, когда ты приходишь с засосом на шее, а потом утверждаешь, что вы с тем парнем, Чон Уёном, просто друзья, так как вместе работаете? Я не хочу видеть всего этого. Не хочу так жить. — Отвечай мне, Сонхва, когда я с тобой говорю. Оглох? Придурок, почему тебе постоянно нужно в чём-то обвинять меня, а? Даже моё имя из твоих уст теперь звучит совсем не так по родному, как раньше. Ты не тот. Ты изменился. Мне действительно страшно находиться рядом с тобой. Что я сейчас делаю? Почему я смеюсь? Чёрт, как же это смешно. У меня буквально кулаки чешутся начистить твою мерзкую рожу, но я не могу. Ты отпускаешь меня и я вновь падаю. Ноги ватные, они не держат меня. Ты уходишь, хлопая дверью и я снова остаюсь один. Мои мысли съедают меня. Я чувствую, будто умираю и это самая мучительная смерть для меня. Почему же моё грёбаное сердце всё ещё любит тебя? У меня даже нет причин, чтобы всё ещё чувствовать эту любовь. Я просто обязан ненавидеть тебя прямо сейчас, но это бесполезное, невероятно тупое сердце бьётся лишь от любви к тебе, продолжая беспомощно болеть и истекать кровью. Я ведь всё помню. Я помню, как три года назад ты признался мне в своих чувствах и как сильно ты боялся, что я отвергну тебя. Помню, как ярко ты улыбался и радовался почти до слёз, когда я ответил тебе взаимностью. Помню, как сильно ты был похож на кота, когда требовал ласки. Помню, как защищал меня даже тогда, когда это было не нужно. Помню, как ты поддерживал все мои начинания. Помню, как напевал для меня мои любимые песни, зная, как сильно я люблю твой мягкий голос. Помню, как рисовал мои портреты карандашом. Я всё ещё храню их все. Помню, как ты прикасался ко мне. И как поцеловал впервые, я тоже не забуду. Мне немного неловко вспоминать наш первый секс, ведь я так сильно смущался, а ты боялся сделать мне больно. Чёрт, я как наяву слышу, как ты обещаешь мне, что никогда не сделаешь больно, что никому не позволишь. Мы ведь были друзьями со средней школы. Тогда я защищал тебя от твоего одноклассника и даже пару раз получал от него, а ты обрабатывал ссадины на моём лице, приговаривая, что оно того не стоило. Потом ты слишком сильно полюбил тренировки и стал больше меня в два раза, что до сих пор забавляет, ведь ты теперь даже ростом немного выше. Я помню каждую секунду, проведённую с тобой. Помню, когда ты приходил ко мне на работу и заказывал свой любимый капучино, обращаясь ко мне исключительно "мой бариста." А я заходил в бар, где ты работаешь до сих пор, хотя алкоголь совсем не люблю. А ещё я помню, как три месяца назад ты познакомился с Уёном на работе, когда тот только устроился. Помню, как ты радовался, говоря, что, кажется, у тебя появился действительно ещё один близкий друг, кроме Ёсана, что вечно занят работой. Я до сих пор помню, как постепенно ты становился всё более и более холодным, как стал часто уходить с Уёном, оставляя меня одного. Я ведь так старался для тебя, а ты уходил к нему. «У Уёна проблемы, я должен поддержать его, так что дома не жди.» «Мы сегодня с Уёном собираемся в бар, буду поздно.» «Сегодня не приду, останусь у Уёна.» Уён то, Уён сё. Неужели я хуже? Похоже, ты забыл даже про Ёсана, что в какой-то момент стал для тебя почти братом. Ты знаешь Уёна всего три месяца, а я с тобой с четырнадцати лет. Уже целых девять. Почему ты забыл про меня? Почему оставляешь меня одного с разбитым сердцем каждый раз? Я помню, как пару месяцев назад ты пришёл подвыпивший, а я стал устраивать сцену ревности, ведь мне казалось, будто Уён тянет тебя вниз. Это даже сценой не назвать, но ты впервые так сильно разозлился тогда. Ты кричал на меня, а потом ударил. Тогда-то я и понял, что я не могу ответить тебе, как бы сильно ни злился. Просто не могу оттолкнуть, ударить или хотя бы уйти. Не могу даже подумать, чтобы причинить тебе боль в ответ. Я помню, как пару дней назад ты пришёл вусмерть пьяный, а ещё до ужаса злой. Я ведь всего лишь хотел спросить, что случилось, чтобы поддержать тебя, а ты сказал, что хочешь расслабиться. Чтобы я не трахал твои мозги. И ты сделал это. Ты не был нежен, как раньше, ты не думал о подготовке и тебе было плевать на мои просьбы остановиться. Ты продолжал вколачивать меня в этот грёбаный диван. Было безумно больно, но тебе было абсолютно наплевать. Ты так сильно сжимал мои бёдра, что на них до сих пор синяки. Я сидел в ванной, кажется, час, пытаясь смыть с себя всё это, но ты словно под кожу въелся, словно смешался с моей кровью и течёшь по венам, почти полностью её заменяя. Когда я вышел, тебя уже не было. Ты вернулся лишь утром и уснул прямо на пороге. А сегодня ты пришёл, на удивление, довольный и с этим чёртовым пятном на шее. Почему ты так поступаешь? Просто скажи мне, что не любишь меня, просто скажи, что хочешь быть с Уёном. Зачем ты меня мучаешь? А сам ведь всегда ревновал, когда я просто заводил друзей. Ты видишь, что я не могу уйти от тебя сам, так почему не возьмёшь ответственность за это на себя? В конце концов, это ты больше не нуждаешься во мне так, как нуждался раньше, называя меня своим смыслом. — Неужели это всё моя вина? — я даже не знаю, кому говорю. Слёзы по моим щекам больше не текут. Теперь лишь моё тело мелко подрагивает, но я ничего не чувствую. Ты словно вырвал мою душу только что, а после растерзал её прямо на моих глазах с самой настоящей жестокостью. У меня нет сил подняться, но я так сильно хочу закурить, так что я должен выйти на улицу, ведь ты не любишь этот запах и жалуешься потом на кашель. Ты, наверное, убьёшь меня, если я покурю здесь в окно? Я беру себя в руки и выхожу из этой чёртовой квартиры, что уже до тошноты и напоминает адское пекло, прихватив пачку сигарет и зажигалку. Мне плевать, что люди на улице увидят синяки на моих руках. Плевать, что они увидят моё опухшее от слёз лицо. Плевать, что на улице холодно этой осенью, а я в одной лишь футболке. Мне кажется, что даже холода я уже не почувствую. И я выхожу. Уже темно, но огни города никогда не потухают. Однако, они такие же серые и безжизненные, как всё моё бытие. Я сажусь на скамейку у подъезда и закуриваю. Затягиваюсь глубоко, почти до жжения в лёгких, а после выпускаю такой же серый, едкий дым куда-то в небо. Слёзы снова текут. Я не могу их остановить, хотя так хочу. Холодный ветер обдувает моё лицо. Кажется, кто-то садится рядом. — Извините, я не хочу вам мешать или типа того, но... Вы, кажется, плачете? С вами всё в порядке? Может быть, я мог бы вам чем-то помочь? — я оборачиваюсь в сторону этого человека. На вид мой ровесник. Какая ему разница до моих проблем? Своих мало? Но я так хочу сейчас уткнуться в чьё-нибудь плечо и разрыдаться, кричать так, чтобы сорвать голос. Но не могу же я сделать это, когда рядом незнакомец, который почему-то кажется мне несколько грустным? У меня не получается ответить. Я смотрю в его глаза и пытаюсь выдавить хоть слово, но могу лишь жалко всхлипнуть, пока новые потоки солёных рек продолжают обжигать мою кожу. — Эй, вам плохо? Пожалуйста, скажите, чем я могу помочь! — он выглядит обеспокоенным. Я утыкаюсь в свои же ладони в надежде спрятаться. Меня трясёт от холода и страха, злости и обиды. Чем он может мне помочь? Я даже предположить не могу. Я почти задыхаюсь прямо сейчас, однако кое-что вводит меня в ступор. Я чувствую, как на мои плечи накидывается тёплая ткань и вновь поднимаю глаза. Он в одной футболке. — Вы весь дрожите, так что, пожалуйста, возьмите мою куртку. Я не знаю, что с вами произошло, но вам, похоже, очень больно сейчас. Знаете, когда мне было очень больно, никто не помог мне, но я хочу помочь вам. Если вы не можете говорить сейчас, то я оставлю вам свой номер. Если захотите, то можете позвонить мне в любое время, — он вытаскивает из сумки небольшой лист бумаги и карандаш, а после протягивает мне уже со своим номером и именем, написанными аккуратным почерком. — Ким Хонджун, — всё, что мне удаётся, так это прочесть его имя по слогам. — Верно, — он кивает, но не уходит. Ждёт, когда я встану, чтобы зайти внутрь? Я закуриваю ещё одну. Он тоже. Мы сидим в тишине. Я снова больше не плачу, но всё ещё не могу ничего сказать. Он просто сидит рядом, выдыхая этот дым. Я вижу его впервые, но почему-то мне становится немного комфортнее. Я словно в безопасности. Не хочу, чтобы он уходил. — Спасибо вам. Я Пак Сонхва, — мой голос звучит хрипло. Я выбрасываю окурок и поднимаюсь, протягивая ему его куртку. Он улыбается, а мне становится страшно, ведь я не помню, когда улыбался сам последний раз. Я киваю на прощание и иду в подъезд, но он идёт за мной. Это несколько странно, ведь я не видел его в нашем доме прежде. Мы едем на лифте на один этаж. Мне немного неловко, ему, очевидно, тоже. — Похоже, мы с вами соседи. Я заехал сюда сегодня утром, — он останавливается у соседней квартиры под номером 156. — Если вам будет плохо, то... можете прийти, потому что сегодня я буду здесь. Я не знаю, почему говорю вам это, если честно, но я правда хочу вам помочь, потому что для меня это тоже когда-то было важно, — и он уходит. А я возвращаюсь в квартиру, что мы снимаем вместе с Саном. Мне не хочется находиться здесь. Его всё ещё нет. А что, если, когда он вернётся, мы снова будем ссориться? Что, если Хонджун услышит всё это? Ведь ночью довольно тихо, так что в соседней квартире всё может быть слышно. Стыдно. Как же, блять, стыдно. Почему я не могу уйти? Я так сильно хочу закончить всё это, но боюсь остаться без тебя, мой милый Сан. Почему? Я медленно опускаюсь на диван. Не знаю, как долго я сижу так, но вскоре слышу звук открывающейся двери. Вернулся. Я чувствую, как моё сердце ускоряет свой ритм. — Детка, ты дома? — неразборчиво. Слишком неразборчиво. Детка... Это даже смешно. Похоже, ты перепил и окончательно двинулся умом. Мне действительно очень страшно. Что ты сейчас сделаешь? Ударишь меня или будешь кричать? Снова захочешь взять моё тело силой? — Ты пьян? — я говорю тихо, лишь бы не разозлить тебя вновь. Ты буквально вваливаешься в комнату. Запах алкоголя такой, что опьянеть можно только от него. Ты плюхаешься рядом со мной и пытаешься обнять. Зачем? Мои глаза вновь наполняются слезами. Снова этот ад, в котором мой котёл самый горячий, словно он не с кипящей водой, а с настоящей лавой. Я слабо пытаюсь оттолкнуть тебя, но ты не позволяешь мне, сжимая и без того уже синее запястье. Мне кажется, что оно вот-вот треснет. Больно. — Прекрати, ну я же люблю тебя и ты это прекрасно знаешь. Какого чёрта отталкиваешь меня? Мы оба знаем, что я сильнее, — я опускаю глаза. Да, мы и правда оба это знаем. Я вижу, что у тебя стоит. И мне страшно. Так сильно страшно. Я всё ещё слабо пытаюсь вырваться, но ты валишь меня на диван и оказываешься сверху, прижимая мои запястья к постели, кажется, вкладываешь в это всю свою силу. — Пожалуйста, Сан, отпусти, я не хочу, — я делаю ещё одну попытку, но мои штаны уже летят на пол. — Возьми хотя бы смазку. На удивление, мне везёт, ведь ты, похоже, меня ещё слышишь, раз тянешься к тумбочке рядом и достаёшь оттуда этот чёртов тюбик. Я не хочу. Я действительно не хочу тебя. Но разве у меня есть выход? Я знаю, что ты не позаботишься о подготовке. Я стараюсь сдержать слёзы, чтобы не разозлить тебя, ведь ты не любишь, когда я плачу. А ещё не любишь, если я становлюсь слишком шумным, хотя раньше говорил, что тебе нравится мой голос. Мне так мерзко сейчас от нас обоих. Ты срываешь моё нижнее бельё, а следом и свою одежду. Наспех смазываешь меня и себя, а затем входишь. Медленно, но не останавливаясь, даже не давая мне возможности привыкнуть. Больно так, что я больше не могу сдерживаться и срываюсь на плач. Я хочу кричать. Ты останавливаешься на половине лишь на мгновение, а после входишь до конца одним рывком, заставляя меня вскрикнуть. Смыкаешь пальцы на моей шее, что уже ощущается как один большой синяк. Сразу срываешься на быстрый темп. Тебе плевать на дрожь моего тела. Плевать на мои слёзы. Я даже не пытаюсь останавливать тебя. Лишь молча захлёбываюсь своими слезами. Как же я сейчас жалок. А на самом деле я так хочу попросить о помощи прямо сейчас. Я уверен, что ты отключишься сразу, как закончишь, благо, надолго тебя не хватает, особенно если ты пьян. Но если после этого я выйду, то обратно уже не зайду, ведь если разбужу тебя, то ты меня, наверное, убьёшь. Даже не знаю, хорошо это или плохо, потому что жить мне, честно говоря, совсем не хочется. Но что, если я позвоню этому Ким Хонджуну? Он и правда... поможет мне? Спасёт ли он меня от этих бесконечных страданий? И можно ли вообще меня спасти, если я добровольно на это соглашаюсь?