Вернутся к фанфику

Глава 10. Заново

3 февраля 2026, 21:05
Они оба не пьют алкоголь. Саша потому, что выбрал здоровый образ жизни. Лёша больше потому, что ненавидит изменение состояния и хочет жить. А при употреблении спиртного это станет с его уебищным здоровьем ещё проблематичнее. Ему бы и курить перестать, в идеале, тогда и до шестидесяти проживёт, а не закончит, как Паша Техник. Однако новый, две тысячи двадцать шестой год он начинает, проснувшись, с щедрых ягодных затяжек ашкьюди на ледяном воздухе, позабыв, как трясется за своё здоровье или как ненавидит холод. Когда предыдущим утром троица холостяков их компании скидывалась в камень-ножницы-бумагу на право отдельно спать на кровати вместо того, чтобы делить со вторым проигравшим диван в гостиной, Лёха, естественно, проиграл. А самое ужасное, что в его личном понимании проигрыш заключался не в потере возможности в тишине и покое улечься на ортопедический матрац одноместки. Лёша удостоился чести спать рядом с Раговским, когда мог бы делить диван с Парадеичем, который, естественно, их обоих нагнул и выиграл. Фрама, который ложится хуй знает во сколько и не факт, что спал эту новогоднюю ночь вовсе, вдруг оказывается с Лëшей на крыльце. – Че не спишь? – Это я у тебя спросить должен, как будто, – Кореш хмыкает, не глядя, как Саныч расчехляет свои сигареты. – У меня режим не такой убитый, как у тебя. – Зато вид убитый. Новый Год же, Лëх. Погнали, я выпью, ты сока попьёшь или че там Бейби-Боны любят? – Ха-ха, – парирует Лёха и ожидаемо отказывается. – Спонсировать твой алкоголизм ещё больше, нет уж, извольте. – Как знаешь, – Фрама размахивает сигой в воздухе, оставляя романтичный дымный шлейф, и зевает. – Угадай, сколько я спал? – Ты спал? – Это правильный вопрос, – он улыбается и затягивается. – Че можно делать всю ночь. – Ты прям меня так плохо знаешь? – Пить, – Лёша сам отвечает, и Фрама лыбится. – Ты каким-то дохуя пьяным не кажешься, вообще-то. – Да я уж не всю ночь выпивал. Я не настолько ебанулся уже с алкоголем этим вашим. Да и с Парадеичем разве сопьешься. – Это ты с ним всю ночь сидел, что-ли? – А сам как думаешь, почему белоснежка сопит там щас без задних ног? – Я че, знаю? Прям ходил и проверял. – Да вы и спали вместе небось. Лёша цыкает, метафорически на него плюнув, пока Саныч беспечно покуривает, особо не вдумываясь в то, что и как говорит. Почти как обычно, на самом-то деле. Даже так Лëхе с ним комфортно. Уже как-то и похуй, если и он догадается про гомо наклонности, потому что лучший друг добряка Илюши Эксайла и их признанный психолог вряд-ли будет людей хуесосить за то, в какой пол они влюбляются. – Тяжело ему, бедолаге, – Саша звучит спокойно, вроде равнодушно, но Лёша достаточно его знает, чтобы уловить ноты сочувствия. – Блондинке? – Ну так, – Фрама шмыгает красным – уже не только от внутреннего градуса, но и уличного – носом в качестве кивка. – На вас обоих смотреть больно иногда, честно говоря. – Ой, не урчи, – Кореш морщится, и друг пихает его в бок. Вероятно, сильно он не планировал, но алкашу без сна вряд ли удаётся достаточно координацию контролировать, так что Лёша обиженно матерится. – Убитые прям оба, – Ермолаев хмурится и напоминает накликанного батька, и эта шальная мыслишка заставляет Кореша улыбнуться, хотя и тема его напрягает. – Хорош уже нас обоих как единое целое обсуждать, – он пререкается. – «Вы оба», «вам двое», бе-ме. Мы отдельные ячейки общества, между прочим. – Да расскажешь, – Саныч отказывается. – Круто, вообще-то, что вы сблизились из-за схожих ситуаций, подбадриваете, и всё такое, молодцы, уважаю, правда, – он кивает своим мыслям уверенно. – При всём уважении, Лёш, знаешь, что вам обоим скажу, всё-таки? Не нужны вам женщины, ну, типа, ты не пойми неправильно, вся хуйня. Вы не ищите их щас, в общем. Отдохните. Может, вам вообще не нужны они, Лëх? – Фрама хмыкает деловито, разглядывая свою обувь и докуривая. – Для себя поживите, ну, как сейчас. Да хоть друг с другом сойдитесь, похуй, примем. Лёша тихо усмехается, краем глаза преследуя каждое Сашино вальяжное действие. Не знает, что страшнее: насколько эта идея вечно отвергается то им самим, то Парадеевичем или насколько неизвестна серьёзность этого дружеского высказывания. Фрама сказал это абсолютно спокойно, беспечно, будто речь идёт о ерунде какой-то, которой данная тема в России не является. Будто принять пару друзей-геев окружающим ничего не стоит. И Лёша прекрасно осознаёт, что Саня банально шутит. – В каждой шутке есть доля правды? – лукаво озвучивает Лёня великую цитату, затягиваясь вишней, и Саня коротко морщится, почти оскорбленно, а затем улыбается, будто Лёша последний идиот, что, в принципе, не далеко от истины. – Поебитесь по дружбе хотя бы, я хуй его знает, может, полегчает вам. – Ой, сходи нахуй. Ещё хоть одна такая шутка, и я, как Куертов, сношу всё к хуям. – И, как Куертов, поймёшь, что эти угрозы бессмысленны, – гордится Саныч в ответ, и Лёха, отсмеявшись, плюёт на него и забегает в дом, конкретно уже окоченев. Первую половину дня Фрама достаточно весело всех достаёт, так что Лёша не чувствует себя обделëнным невниманием великого алкаша, а затем с обеда пропадает в спальне до вечера, восполняя пропущенные часы сна, и все вокруг бесконечно сочувствуют Кире, которая только хихикает и любяще улыбается, привыкнув. Второй главный пьяница, Влад Куертов, уехал со своей относительно рано утром, так что его розовый от выпитого нос Лёше лицезреть не удалось: непьющая Юна очень хотела увезти своего молодого человека от спиртного подальше и проспаться. Раговский, счастливо отхрапевший ночью Лëше все уши, с утра решил подебоширить опять. В принципе, никто не возражает, потому что так только веселее: стрим ведь не идёт, значит, запреток смешным Владосовским тоном можно не бояться, а с них ржать. Лёша лениво пережëвывает крабовый салат, когда Данила с Владом подходят к нему, выкрикивая песни в импровизированные из пульта от телевизора и бутылку Йегеря микрофоны, пробивая на улыбку. Но край глаза следит за Сашей, смеющимся и болтающим с четой Яцкевичих в другом конце этажа, и настроения как не было, так и не появляется. Они безвкусно здороваются и переговариваются по херне, когда толкаются на кухне ради еды. «Доброе утро», «А дай мне тоже», и всё на этом. Соседи в общежитии общаются охотнее. Словно не было тех душевных бесед на диване, хромых признаний на балконе или в неоновоосвещëнной игровой и позора Лëши в канун Нового Года, то есть несколько часов назад. Дереализация никогда прежде не насиловала мозг, как этим утром. Лёша без каких-либо щелчков или препятствий решает в собственной голове, убирая посуду, что он напросто проклят на подобного рода вещи, типа счастливых отношений, взаимной любви или банальной веры в то, что всё может быть хорошо, потому что у него явно хорошо ничего не будет. «Лëш». И что это за ответ на мольбу дать шанс? Видимо, равноценный его предшествующему «Нет».

*

Второго числа Саша уезжает домой, третьего – улетает в Челябинск. Лёша узнаёт об этом своевременно – вместе со всеми и за час до Сашиного отъезда. И не то чтобы Лёша имеет право обижаться или удивляться, потому что даже не спрашивал. И не то чтобы у него была возможность. Четвёртого января Лёша приезжает в Электросталь. Антуражно и заботливо выпавший к празднику снег уже постепенно превращается в серое месиво из-за Московского непостоянства температур, и ехать в тусклый городок хочется ещё меньше, но Лёша решает, что надо, что дороги назад нет. Кое в чем ему необходимо убедиться. Всех сестёр и брата Лёша находит там тоже, как бы заранее уговорившись к родителям заехать. Не только потому, что собраться когда-то вместе нужно, но и из-за некой неохоты появляться там единолично, оставаться один на один. И это срабатывает, потому что весь вечер хотя бы не сводится к обсуждению только Лëшиной личной жизни, точнее её отсутствия. – Хорошо с друзьями отметил? – интересуется мама ласково, и Лёша кивает, конечно же. – Молодцы какие. А девушки свободные там были? – Да найдёт он себе сам, мамуль, – сестра вступается, но Лёша не чувствует себя вдруг особо-то уязвимым. – Не были, – он отвечает матери спокойно. – Зато Сашка Парадеич был, – как будто такой вопрос кто-то ставил. А Лёша почему-то сам решает обозначить. – Ой, Сашка, ну, слава Богу. – Как бы ты от горя за Сашку и не выскочил, – смеётся вдруг отец и получает нагоняй от жены за глупость, пока остальные дети веселятся. И Лёша лыбится тоже. Вроде и от соблазнительной идеи, удобно устроевшейся в голове, что с Сашкой он вполне может быть. А вроде и фальшиво побаиваясь, как бы все его подобные перспективные планы не полетели в тартарары. Как они, впрочем, уже и начали. Лёша оказывается в детстве из-за шума и гама родных голосов, перебивающих и перекрикивающих друг друга, на выдохе втискиваясь сейчас в месте за столом, где всегда еле как вмещался, годами напролёт, и непроизвольно улыбается. Следит за переходящими из рук в руки тарелки и бутерброды, за неугомонной матерью, не умеющей спокойно сесть и сидеть со всеми, за активно жестикулирующим отцом и сестрой, что пошла вся в него, за пустеющими мисками с салатами, к которым сам Лёня почти не притронулся, и смеётся. Оказывается одновременно и в детстве, и в загородном доме днями ранее, когда встречал Новый Год в кругу близких друзей, сидя через два человека от того самого Сашки. И в обоих случаях, вместе с отравляющей настольгией понимает, что обратно не хочет. Потому что в обоих случаях что-то было не так, многое, вообще-то. И в основном из-за самого Лëни, который либо не решался действовать, либо слишком поздно осознавал, что ему нужно. Так что сейчас, сидя в семейном кругу, параллельно окунаясь в прошлое, заглядывая на себя юного или на Сашино лицо вдалеке, а не рядом, слушая родительские намёки и причитания о жене и детях, Лёша больше не колеблется. Как бы он свою родню не любил и не ценил, себя и Сашу он любит и ценит тоже.

***

Илья пропускает его в наполненную напряжением из-за сборов квартиру с усталой, но живой улыбкой, и Лёша от его такого привычного вида приспускает от шеи плечи. Скидывает сумку, припарковывает чемодан в прихожей и раскидывается на диване, пока Каролина докладывает свои вещи, носится перед его глазами, почти в такт какому-нибудь взбудораженному метроному, а Илюха отдаёт последние указания своим хелперам по телефону, заряжает повербанк и ласково просит девушку поторопиться и всё проверить. – Я обычно заранее готова на все сто, правда, – она бросает скомканно, когда в очередной раз пролетает мимо Лëши, а он лишь машет рукой, приговаривая, мол, да чего волноваться, всё пучком, успеют они на самолёт. – Какой ты спокойный взрослый сегодня. – Да я всегда такой. У нас же Саныч главный паникёр. Фрама который. – Ой, не напоминай, – Илья жмурится, присаживаясь сбоку от друга, когда Каролина закрывается в ванной, что означает финишную прямую перед выездом в аэропорт. – Уже мне пять раз позвонил и повонял, что мы поздно. – Главное, ему не знать, что я встал два часа назад. Готовый чемодан собрал и погнал, с кайфом. – Ну тут даже я ахуел. Где твоя тревожность? Лёша вальяжно жмёт плечами и губами, уставившись в чёрный глянцевый экран телевизора перед ними, пропуская мимо внимания микродвижения настороженного Ильи. – Да вот похуй на всё немного стало. Спокойно, точнее. Кайфую по большей части. – Реально? Прям, полностью? – Ну, почти. Яцкевич неловко чешет щеку с отголосками щетины, прежде чем аккуратно спросить: – Хочешь поговорить? Обсудить. – Нет, – отвечает Лёша спокойно. – Нечего. Просто помолчим, подождём Каролиночку. И Илюша кивает, задавливая напряжение в губах и их уголки, что так отчаянно ползут к щекам. Ему не нужно спрашивать, чтобы знать. Не нужно уточнять, чтобы понять, что Лёша хотя бы в одном из важнейших аспектов, которые напрягали их обоих вторую часть минувшего года, выводы сделал окончательно. Лёня не просвещает Илью в детали своего позора оба раза за ушедший декабрь, а тот и не просит, полагая, что к нему обратятся самостоятельно, если будут в этом нуждаться. Именно так, на самом деле, и есть, и Кореш даже не думает друга снова в свои перипетии сознания впутывать. Парадеевич прилетает в Тайланд на один день позже них, когда остальные уже успели и обосноваться в номерах, и искупаться, и частично сгореть. Фрама говорит, что он лучше ебаного краба на спине набьёт, чем проебёт свой аристократический тон кожи, и все ржут, не подозревая, что это даже не шутка. Саня – уставший с дороги и заëбанный, но, как ему и свойственно, старается этого не показывать и резко прекращает потирать тёмные глаза, завидев друзей в фойе отеля. – Мы уже надеялись, что ты не приедешь! – острит Раговский и подходит здороваться первым, и Саша улыбается. Лёша тянется подать руку последним, когда Саня, возможно, забывает про него или не хочет контачить, но волей-неволей эту руку жмёт. И Лёша надеется, что вымученный вид друга обусловлен тяжёлым перелётом из Челябинска в Москву и из Москвы в Тай, а не тем, что Лёха космический долбаёб. Однако вместе с чувством вины и стыда, он сжимает челюсть, провожая ссутулую спину Саши, плетущегося в номер, взглядом, когда изнутри всё кипит от злости. Они закрыли тему? Будут делать вид, что всё, как раньше? Что делать-то прикажете? Отдых, тем не менее, проходит не так тухло, как можно было бояться. Ребята ходят на море, гуляют по набережной вечерами, катаются на яхте, снимая тупые, но весёлые тиктоки с танцем Гориллы, путешествуют до ближайших достопримечательностей, вроде утыкающихся в небо гор с изумрудного цвета флорой. Друзья наслаждаются видами, приобнимая своих дам, и Лёша обычно в эти моменты стоит где-то возле них и впереди Парадеевича, и плечи пробивает дрожь желания обернуться и на него взглянуть. Один раз он себе это позволяет. Но Раговский, чуть ли не в метре за Лёхой, перехватывает его взгляд с дебильной полуулыбкой, загородив половину обзора. Так что Кореш корчит рожицу и поспешно отворачивается обратно. Но успевает увидеть, как Саша действительно стоит там, сзади всех, запрокинув голову к цветастому небу и бегло взглянув на Лёшу в ответ. Кореш даёт волю улыбке при таких наблюдениях, пряча её за восхищением природой и шаловливой мыслишкой, которая его не отпускает, что он ведь Саше нравится? Поговорить об этом не удаётся. Хотя Лёше кажется, что он совершает достаточно неплохие поползновения в названную сторону. Однако Саня либо поддерживает короткий диалог, махом закрепляя рандомную нейтральную тему, к которой могут без проблем присоединиться остальные, стоит уловить им краем уха хоть слово, либо Парадеич будничной улыбкой ссылается на то, что торопится, либо притворится, что он кому-то там резко понадобился. Кореш готов поклясться, что у него идёт пар из ушей, когда он после таких этюдов возвращается к Гориллычу или Илюхе, которые могут лишь сочувствующие поджать губы и похлопать по плечу, не зная ситуации, но зная выражение на Лëшином кислом лице. Через несколько дней с Сашиного приезда, ночью, когда Лёша заëбан и счастлив одновременно, что ему уже не кажется странным, а обыденным, он валяется в кровати в гордом одиночестве, листая тикток со включённым телевизором на фоне, который, по идее, никому нахуй не нужен. Он зевает после того, как бурчит неосознанно: «Саша белобрысая дура», хоть на прямую его никто не оскорблял, не слал и не игнорил, да и напряжение кажется не таким же жёстким, как после Сашиного ублюдского предложения встречаться или раньше, когда можно было их взаимные перестрелки взглядами порой ножом резать. Тем не менее, Лёше не нравится. Но и адекватно пойти на контакт он не готов, потому что – а что ему, блять, сказать? Когда в дверь стучатся, внутри не может не поселиться надежда, что он увидит там причину своих грёз на яву и зуда в коже, поэтому в резких движениях оперативно подскакивает открывать, почти впечатываясь в стену. – Бля, я тебя ненавижу. – И тебе не хворать, – Даня на своеобразное приветствие не обижается, а сразу переходит к делу. – Слыш-чо, мой повербанк не у тебя? Найти не могу. – Я ебу? Если хочешь, силь ву пле, – Лёша делает шаг назад, пропуская друга внутрь. Данилыч взаправду нескромно обыскивает дружеские шмотки и сумки, шутливо приговаривая, что «пэбэшка точно здесь», на что Лёха пожимает плечами, развалившись на матрасе обратно. – Слыш, Гориллыч. – Да? – А как ты всё узнал? – То есть, он у тебя? – Да ты долбаеб? – Лёше приходится сесть, а Гориллычу сначала тупо проморгаться, чтобы заржать и понимающе акнуть. – Что значит «всё»? – Ну, ты же у нас, вроде, умник, который дохуя знает. И вот откуда ты знаешь? Только не заливай опять, что ты не дурак, и так далее. – Значит, вы с ним внатуре опять посрались? – Нет, – Лëха хохлится. – ...Не совсем. – Мы с Ильёй уже мысленно успели вас осудить раз сто. Отдых руините, козлы. – Не пизди. Воздух только от твоего пердежа руинится. – Либо сходитесь, либо забейте и дружите, как было, Лёня, ну правда. – Так, – Кореш выставляет ладонь, и Даня выдыхает, подбоченившись. – Гориллыч, бля, будь другом. Ответь на вопрос. – Да ты распиздишь кому-нибудь. – Что, блять, и кому я распизжу? Что я по мужикам и сплетничаю о друге, который тоже по мужикам? – вздох настолько тяжёлый, когда Лёша роняет голову в ладони, уперевшись локтями в колени, что голова кружится от количества резко подступившего кислорода. Даня по-отечески мотает головой. Лёха прекрасно осознаёт, что с этой проблемой уж точно никому не всрался, но всё равно решает, что раз Саша с кентами мучают его неисчерпаемой темой для размышлений, Лёша будет пытать их в ответ, пока проблема наконец не решится. Гориллыч хмуро пережëвывает губу с секунду, прежде чем заговорить. – Настя с Каей общается. Это заставляет Лёшу сморгнуть усталось и поднять глаза. – Нахуя? – Ну, просто, дружат, – Данила жмёт плечами. – Суть в том, что Кая ещё давно подозревала, что, ну, херня какая-то с Саней. Не то чтобы изменяет, типа, а что, ну... Воздух становится тяжёлым для лёгких, когда Лëня, замерев, как зачарованный, ловит серьёзный, абсолютно убеждённый и говорящий взгляд Дани. – Ты, в общем. В тебе было дело. Кая, конечно, не знала, что именно ты, но суть уловил, короче. Кореш даже не осознаёт, что кивает, как бы подгоняя продолжать. Гориллыч скупо усмехается. – В общем, они расстались, обоюдно, как взрослые люди. И Кая немного обсуждала это с Настей. Я, вообще, поздно узнал, относительно: увидел, что моя какая-то серьёзная ходит, из-за Каи и Саши переживала. Я попросил поделиться, чтоб легче стало, «Настюш, расскажи, вот он я», вот так. Она упиралась, конечно, – он со старческим выдохом продавливает матрас сбоку от друга. – боялась, че я там подумаю про вас, как дружить будем дальше, если Кая не ошиблась, – Даня жмёт плечами спокойно. – Ну, дружу с вами, как видишь – хуй от меня отделаетесь. Лёша не может не улыбнуться, теребя кончик своего уха, и делает выводы. – Значит, нихуя сам ты не догадался, Говнилыч. Тебе женщина твоя рассказала, дураку, ебать. – Тушé. Но, знаешь ли, у меня тоже мыслишки подобного характера по поводу вас проскакивали, и потом я сам допёр, что это не только со стороны Парадеича голубизной пованивает. Но так уж, я только шутить горазд. Не думал, что у вас всё это, ну, серьёзно. А оказывается... Лёша кивает. – Оказывается серьёзно. Даня поднимает над его спиной свою огромную лапу, чтобы с ободрящим шлепком опрокинуть. Кореш, конечно, в ответ верещит, что даже Илюха из номера с другого конца коридора пишет ему «Ты еблан орать?», но Лёше порядком безразлично мнение окружающих. Потому что он решает газовать. – А с Сашей ты говорил? Даня округляет глаза комично и странно усмехается. – А тебе всё расскажи, Лëня. Любопытной Варваре знаешь что оторвали? – Хуй, – Лëха кивает и бесцеремонно елозит на месте, надеясь, как бы это не оказались вши. – Он тебе говорил, что я ему нравлюсь, или че? – Так, – Даня щурится. Лёша тихо сглатывает с непривычки озвучивать эту тему так, как она есть. – Я не пойму, что между вами происходит, на самом деле. Вы говорили об этом всём? Хотя, иначе, почему так странно ведёте себя... – Ну, немного? – Ебать. И что? Признавались, из шкафа выходили? Как? – Не совсем. – Лëня. – Он мне встречаться предложил, – Кореш закусывает губу изнутри, пожав плечами и уводя взгляд, но открытую пасть Гориллыча видно отчётливо и так. – Потом я ему. – Лëня, – Даня хнычет. – Ты ему сначала «нет» сказал, что-ли? – Ну... – Дай угадаю, потом уже он тебя нахуй послал? В отместку. – Не совсем, Говнилыч, блять! Он, как баба, блять, нормальный ответ не дал. Хожу, ебусь, с ума схожу. – Да он мстит, Чореш, после того, как ты его с ума свёл. На это Лёша решает тактически промолчать. Даня протирает лицо ладонями, что-то бурчит в стиле заебавшегося бати, и поднимется со скрипом то ли кровати, то ли собственных суставов. – Ты мне повербанк новый должен после такой хуйни. – Да не брал я! Друг грозит пальчиком, шагая к выходу. – Я никому не скажу, Лëнь, – его голос смягчается. – Но попробуйте заново поговорить, а? Без хуйни. Скажи ему, как есть, что хуй стоит, и всё такое, – щëки обдаëт жаром, но Лëха не успевает на него напасть в свою защиту, потому что Даня ободряюще улыбается перед последующим хлопком двери. – Нормально всё будет. По глазам читай. Лёша опрокидывается на кровать обратно, раскинув руки, и наконец нормально вдыхает, восстанавливая стабильное состояние организма, потому что последние пару минут голова кружилась то ли от недостатка кислорода, то ли от его перенасыщения, то ли от кое-чего другого, похожее на детский восторг и трепет. Может, всё разом. Повербанк Данилычу он, естественно, следующим утром возвращает, улыбаясь, как полный мудак, и радуясь, что прошедшим вечером решил над другом банально подшутить. А в итоге хоть набрался решимости действовать дальше.

*

Лёша, Лёша, Лëша и его это идиотское выражение лица, когда он просит дать ему шанс, когда останавливает перед крыльцом на морозе, выдыхая округлые клубы разгорячëнного дыхания. Сашу передёргивает опять, и он натягивает улыбку для тайской девушки, стоящей спереди от него через стол с фруктами, и двигается себе за завтраком дальше. Он видит, как Раговский показывает ему средний палец с другого конца зала, обставленного резными столиками в белоснежных скатертях, заняв один из них и ожидая, когда Саша, как обещал, вернётся сменить караул, чтобы Влад тоже смог взять себе еды. Парадеич злобно лыбится ему, высунув язык, и занимает очередь у кофейного автомата. Саша боковым зрением видит, как знакомая вальяжная фигура своей плавной походкой приближается к нему, и морально готовится. Лёша припарковывается сбоку, держа уже дымящую рафом кружечку и касаясь, очевидно специально, локтëм этой же руки Сашиного. – Ути, бедный, – он дразнится и отпивает с надменным прищуром, и Саня выдаёт скупую ухмылочку, на него не смотря, делая вид, что потуги старушки перед автоматом ему интереснее. Лёша следует за его взглядом и, хмыкнув, тянется к Сашиному уху. – Откуда у бабулек вообще деньги в такие места гонять? – С дедов трясут, – шепчет Саша, двинув носом к Лëхе в ответ, чуть ими не соприкоснувшись, но легонько ощущая отросшие кончики тёмных волос, и на секунду успевает мазнуть взглядом по чужому довольному лицу. И Сашу это очень бесит – как сильно ему вся эта ситуация нравится, если бы не несколько нюансов, вроде Лëшиного непостоянства и невозможности зачастую его понять. Саша должен думать о своём будущем ресторане в центре Москвы, о грядущих съёмках, об идеях для стримов, которых нет уже половину месяца, о зубном в феврале, о походе в косметологию ради проколов в ушах, о здоровье ворчливого, но юморного деда, о достатке и радости матери, о хотелках заботливой сестры, которая тактически не рассказывает Сашины секреты, но говорит, что он может попробовать поделиться с мамой, потому что та примет его любым. И Саша не мало-мальски в это, правда, верит. Однако молчит. Саша должен думать о чем угодно, помимо Лёши, Лёши, Лёши, того его зачарованного взгляда новогодним вечером, когда они стояли, покрытые слоем пушистого снега, отморозившие конечности в сугробах после бега, падений и нескончаемого смеха, разделённого вместе, в один голос. Когда Саша хотел поправить Лëше соскользнувшую набекрень шапку, смахнуть белую крупицу с его ресницы, ущипнуть за красный кончик носа, чтобы услышать чужое негодование с последующей, буквально ослепляющей хлеще солнца улыбкой. Какую бы хуйню Лёша не снёс в любой из дней, как в тот, Саша всё равно подобно истукану залипает на его крохотные хитрые или встревоженные глазки, на его мягкие и отчётливые мужские черты, на его плавный силуэт с острыми углами – на него всего. Саша всё равно, как терпеливый по воспитанию человек и полный, влюблённый по уши идиот, поймёт. И будет ждать, когда же Лёня придёт пробовать заново. Саня не должен всё время об этом думать. Но вот Лёша просто подходит опять, и Саша снова не может не возвращаться в водоворот надежд и автономной улыбки на своих губах. Лëха бросается глупыми шуточками, что вынуждает делать так же в ответ, и пропадает наконец-то вдоль шведского стола, но Саша всё равно – произвольно или нет – скользит за ним беглым взглядом, пять раз находя его в ответ, пока наконец не идёт, не глядя по сторонам, прямиком к их столу, где дежурит уже Данила. Гориллыч за те минуты, пока Лёша не возвращается к ним, успевает Кореша как-то слишком жёстко похуесосить, не без доброты естественно, якобы ссылаясь на повербанк и нытьё насчёт сервиса, но Саня ловит его многозначительные выражения, смекая, что Саша, почему-то, такой же, как Лёша, долбаеб. – На что-то намекаешь, Гориллыч? – Саша выгибает бровь, краем глаза видя шагающую чету Яцкевичих. – Нет, что ты, Санечка. Да я понял, всё равно, что вам в лоб всё говорить надо, иначе нихуя информация не обрабатывается. – Дохуя умный, раз всё знаешь? – На свою голову, – Даня коротко ржëт и решает закончить мысль, даже когда Илья уже за его спиной. – К концу поездки с горячкой слягу из-за вас, ей Богу. – Я не хочу знать, – машет на них рукой Илюха, вызывая у Сани виноватую улыбку, и садится. В предпоследний день, перед самолётом обратно в Москву, когда Гориллыч пишет в чат трагичную новость о своей температуре в тридцать восемь и шесть, в личку Саше и Лёше поочерёдно прилетают эмодзи средних пальцев, хоть Кореш и не сразу догоняет, что «довëл».

*

Лёша достаточно думающий человек. По крайней мере, если знать его близко, это не покажется великим открытием или библейским откровением, да и многие зрители это знают тоже. Он, если с некоторого угла посмотреть, глуп, потому что порой опрометчиво доверяется рандомной информации, не всегда подключает эмпатию или не вникает в то, что слышит, и принимает за истину, из-за чего потом над ним по-доброму могут посмеяться, что его, конечно же, обижает. Но он вполне осознанный, раз вникает в детали, обрабатывает доводы, формулируя свои вместе с последующими заключениями, прекрасно понимает, когда нужно проявить сочувствие и знать о рамках и границах, когда не прав он или кто-либо другой. И за декабрь с январём Лёша успел обдумать всё вдоль и поперёк, сделать несколько кувырков в кровати, поорать в подушку, покорчить недовольные гримасы возле Илюхи или Данилы без каких-либо комментариев, чтобы понять, что виноват он и что именно ему необходимо найти путь, по которому можно ненавязчиво подобраться обратно к Санечке с его гармоничным внутренним миром, чтобы доказать, что Лёша не совсем уж еблан и мудак, что Лёша в этот раз действительно наконец-то серьёзен и больше обидной хуйни говорить не будет. За весь совместный отпуск их шарашкиной конторы случая поговорить так и не выдалось. Потому что наедине и надолго остаться у них шансов, естественно, не было, а стучать в чужой номер у Лёши не хватало смелости и сухости в ладошках. Так что он матерился под нос, скакал на месте у двери, прокручивая в голове всё, что стоило бы и что мог бы произнести, но в итоге находил это ужасным позором даже для себя и думал дальше, потому что огорошить Сашу недостойным, недотягивающим признанием нельзя было ни в коем разе. С глазу на глаз они, конечно, изредка оставались, если это можно было бы так назвать, но даже в тех случаях далёко Лёша не лез. Так, пошутит, приобнимет за плечи, поулыбается обаятельно – по большей части искренне и широко, потому что Саня (в целом и с отросшими корнями его небрежной причёски, почему-то, особенно) производит уж слишком не братское на него впечатление – и всё в подобном духе, как бы почву прощупывая, точно ли Саша не точит на него ничего за спиной. Парадеич это видит, конечно, отвечает так же радушно, но не слишком открыто, как мог бы, если бы не последние события – разделяемые их секреты, тема которых вслух так и не поднимается. Однако Саша однажды мельком негромко бросает ему что-то вроде: «Да расслабься, Лёх, всё же как раньше». И после этого Лёша словно от удара грома окончательно убеждается, что накосячил своими заскоками до такой степени, что Саша банально в серьёзность его намерений не верит. Лёше порой виделось, как Саша порывался сам ещё что-то в диалоге затронуть, коротко касался по-братски, но так же резво забирал руку обратно и сменял тему на нейтральную. И Лëха не может не рассчитать все фазы Луны и Сашины смущённые движения как зелёный свет. В самолёте их места оказываются рядом, потому что покупали они их ещё на той стадии дружбы, когда не было неловко аж до отказа сидеть вместе половину суток. Хотя, оборачиваясь назад, Саша не хотел бы менять билет или с кем-то рокироваться. Всё же, таинственный Лёха с его проблемами в башке и заразным смехом нравятся куда больше, чем заразный Говнилыч или нежный Илюша. А рядом с Корешом даже при взлёте и турбулентности почему-то хорошо спится его вечно гудящей голове. Саша резко смаргивает подступающий сон, когда Лёша окликает его негромко, боясь разбудить Владоса, разделяющего последнее сиденье в их ряду. – Слыш, Сашк. Ты когда в Челябинск в следующий раз? Саша жмёт плечами, не зацикливаясь на скользнувшем по плечам электрическом заряде. – Со мной хочешь? – он тянется к бутылочке минералки, гипнотизируя её крышку, пока Лёша сбоку нескромно за ним следит. – Ага, – он отвечает с довольной лыбой, которая не может не возыметь на Саню эффект, как бы это его не уматывало вот уже сколько лет. – Ты ниче? Не против? – Да нет, – Саша кивает еле заметно, прикрыв глаза, и с напускным безразличием пьёт. – Погнали. – О, плюс вайб, с дедом твоим на рыбалку сгоняем. Лëле и твоей маме подгоню че-нибудь. – Куда денешься, – забавный вид Лëшиной задумчивости при этих его серьёзных намерениях не могут не поднять Саше настроение. – Дом драить заставим, есче, держу в курсе. – Не-не-не, Санечка, подумай, вам такие проблемы не нужны. – Не-не, работать придётся, Чореш, всё! – Твоя мама меня защитит, – он вскидывает брови. – Она меня любит. Соскучилась, небось. – Так, – Саша прыскает и щурится. – Во-первых, не надо мне тут про мать. Во-вторых, я им и рассказываю про вас, – «тебя». – и стримы они смотрят, так что мои от твоей рожи наоборот устали. – Нет, – Лёша делает суровое лицо. – Я сказал «нет». Саня зевает. – Ладно. Я скажу, когда к ним соберусь. Лёша бросает что-то развесëлым тоном шустренько вперемешку с благодарностью, что слышно не так хорошо из-за гула самолёта и каталки стюардессы с едой, и через пару минут сопит уже вместе с Раговским на пару, симметрично склонившись с ним в разные стороны, и Саша соврëт, если скажет, что не улыбается, когда Лёша во сне клюëт носом ему в плечо, прежде чем отрубается сам.

*

Это катастрофа. Вот, что Саня думает, когда с бешеной улыбкой запускает ладонь в волосы, когда на дворе конец января, второй день после их прилёта в Москву, а телефон перед ним ожидающе светится Телеграммом. Дома непривычно тихо, потому что Бобка с Петровичем всё ещё под надзором Каи, с которой они условились, по старой дружбе, оставлять друг у друга питомцев, когда собираются уезжать – до тех пор, пока оба не обзаведутся новыми партнёрами. И эта возможность, уехать из дома опять на ночь или две, возможность не брать питомцев с собой, что не опровергнëт ложь, кажется Саше ужасно привлекательной. Лёша пишет ему первым тем полуднем, просто отправляет клип из ТикТока, почему-то в Телегу, а затем невзначай спрашивает, как дела и какие планы, как он обычно делает перед тем, как позвать либо в Пабг, либо увидеться лично. Саня не спешит отвечать ему, оценивает обстановку в чутка пыльной квартире, прикидывает для правдоподобия, что в сети он не был пару часов до Лëшиного сообщения, и собирается с силами. «Да заебись, если не учитывать, что меня соседи затопили. Думаю, у Илюхи перконтоваться придётся дня два» Саша решает, что упоминать Яцкевича не стоило, запоздало, когда ответ улетает и моментально читается, и получает матное сочувствие по поводу ситуации в стиле Кореша. По ту сторону явно происходят усердные мыслительные процессы, которые заставляют даже упомянутого Илюху появиться в сети, после чего Саша видит новое сообщение. «А че у Илюхи то, голубкам мешаться будешь? Гориллыч спидозный ещё, Влад еблан, давай у меня останешься? Я в обед проездом по делам на проспекте буду кстати, заберу тебя. Если ты конечно не любишь Илюшу больше меня))» Илюха, тем временем, озадаченно читает от Лëши просьбу в личке отказать пускать Сашу сегодня на порог. И, когда Эксайл отвечает ему: «??? Че случилось, в смысле на ночь попросит», Лёша с довольной улыбочкой понимает, что успел среагировать. Саша, конечно же, соглашается (ожидаемо проигнорировав последнее предложение), потому что он всегда лёгок на подъём и уламывать долго его не приходится. Ну, обычно. В итоге, стоит парням пересечься в городе, как Лёше, гению наëба, не хватает труда за пару минут раскусить, что Саша ему кособоко соврал, и что вряд ли у него дома какие-то траблы. Естественно, о догадке молчит. Да и у самого Лёши, разумеется, никаких дел сегодня в Москве не рисовалось. Точнее, не появилось до того момента, как Саня ему написал. Они хавают в рестике недалеко от центра, ведут светские беседы, периодически подпинывая друг друга от смеха под столом, мазком касаются рук друг друга, якобы невзначай, когда тянутся к общим тарелкам, меню или счету, который всё равно в итоге делят, переписываются с нечасто активными онлайн Куертовым и Фрамой, обмениваются кружками с Даней, в качестве поддержки показывая ему блага ресторана, куда он попасть по состоянию не может, на что в ответ посылаются нахуй, а сами внутри дрожат, как бы Гориллыч не снёс какой-либо лишней хуйни, не подозревая, что Даня играет за обе команды и даже в больном уме соображает адекватно. На том уровне, чтобы бросаться знакомыми гейскими шуточками, но ничего не портить. Видимо, ждёт, что в конечном итоге узнает хорошие или удручающие финальные новости из первых уст. Не ошибается, на самом деле. Столько натерпелся вместе с Илюхой, что Лёша с Сашей испытывают неподдельный стыд и раскаяние. Владу Куертову Лёша, вообще, планирует однажды рассказать побольше банально им наблюдаемого, но это лишь в перспективе. У Саши в перспективе обсудить по-человечески всё с самим Лëшей. Уже темно, чëрт бы побрал нелюбимую ими зиму, когда они едут уже прямиком к Лёше домой. Лёха трещит с позвонившей мамой, пока Саша сбоку нетайно подслушивает с широкой лыбой – потому что может спокойно на Лëшу пялиться, когда тот за рулём или на телефоне, и потому что Лëша всегда очень бережно и ласково говорит со своей роднёй, как Саша слышал всего один раз в отношении кого-то другого. Он понимает это только в этот момент, согреваясь на пассажирском сиденье Лисяна, поправляя вылезающую чёлку, расстегнув куртку от духоты, слыша тон, с которым Лёня позвал его в ту новогоднюю ночь у самой двери и боялся говорить откровенно. Саша ерзает на месте, забывшись от осознания, снимает перчатки, чтобы прощëлкать пальцы, снимает шапку, чтобы потрясти головой и почесать разогретую кожу головы и вставшие пушком волосы. Когда Лёша вешает трубку, тишина длится недолго, потому что он включает музыку, и ехать так уже проще. Они не особо уделяют Лëшиному плейлисту внимания, потому что Лёха якобы задумчиво следит за одной лишь дорогой, упираясь щекой в свободную на окне руку, а не за Сашей боковым зрением, который упорно строчит в телефоне, решая деловые вопросы по поводу ресторана, грядущих съёмок и выдуманного потопа, в этот раз сказав, что останавливаться совсем не обязательно. Лёха-то и не против. Он тихонечко подпевает охрипшим голосом нескольким песням, со стыдом вспоминая, что составлял этот плейлист сам, о чём Парадеевичу знать не обязательно, потому текст некоторых романтических русских треков повисает в воздухе вместе со жгучей неловкостью, пока Саня делает вид, что пропускает музыку мимо ушей, хотя уже подпевал половине тоже. Машину чутка заносит из-за снега, и Лёша нецензурно выругивается, на что Саня хмыкает. – Ублюдская зима, отмените нахуй. Илюхе заебись там, небось, в Тайе сидит своём. – Я, кстати, второго тоже туда опять, – даже не нужно смотреть, чтобы слышать, как Саша довольно улыбается, и Лёха вскидывает брови. – Вы не поахуевали? А кто будет в Москве сидеть, мёрзнуть, работать? – Ну, ты, видимо, – он с невинным видом пожимает плечами, и Лёша с восхищенным недовольством прыскает, барабаня по рулю. – Чтоб я? Да работать? Щас на радостях в сугроб заеду, там со мной останешься. – Не, Лëх, хуйня какая-то, давай лучше с нами в Тай обратно. – Я олигарх с Рублёвки или че? – Но я ж нет. – Ты Парадеич, – на него машут рукой. – Тебя все знают и любят, конечно у тебя дохуя денег. – А ты Лёха Чореш, – Саша хмурится. – Батя Хазяев. – То-оже верно, мерси, – Лёха польщëнно ведёт ладонью. – Но мы оба. – Тоже верно. Спасибо, что не забыл мне писят процентов от ребёнка вернуть, – Саша кивает, следя за пролетающими за окном заснеженными ёлками. – Прародители. – Прародители, – кивает уже Лёша и словно закладывает в это слово что-то своё, новое, и эта крошечная нотка в голосе заставляет Саню сжать челюсть и потянуться за телефоном обратно. – Да как тебя не укачивает в машине писать? Я бы уже три раза сблевал. – Практика, сынок. И талант. – Че ты только не можешь, – как бы с сарказмом вздыхает Лёша, совсем беззлобно, а Саня хмурится, зависая над чатом с прорабом, где диалог кончился пять минут назад, и думает, что надо бы происходящую в реальности беседу завести в должное русло. А не так, что они опять пиздят ни о чём. Саше, конечно, нравится, но его раскачивающемуся нутру – нет. Лёша чешет пальцем висок до покраснения свободной рукой, впиваясь второй в баранку, а взглядом в снежный горизонт, прикидывая, как бы заговорить, когда они доедут домой, как начать и продолжить, как заставить Сашу, прости Господи, уверовать, что Лёша наконец-то не ворчливый дед с биполярным расстройством, а чуть более похожий на ответственного мужчину парень. Он зависает в мыслях и начинает мелодично нашëптывать песню Монеточки ей в унисон, не сразу замечая, как губы Саши тоже беззвучно двигаются, и Лёша стреляет исподтишка в него взглядом именно тогда, когда на асфальте вырастает ледяной бугорок. По салону прокатывается сдавленный мат Парадеича и странный звук удара, так что Лёша понимает, что Сашин телефон выскользнул из рук и провалился куда-то под сиденье, только когда его об этом оповещают в слух. В принципе, в ту же секунду. Лёша как на автомате выруливает на обочину и дёргает ручник. Саня перемахивает на заднее сиденье и склоняется над полом. Лёша следует его примеру и по просьбе включает фонарик. – Блять, ну просто пиздец, – он шипит, видя на полу только грязь от подошв, заставляя себя думать о том, что следует родимый Лисян хорошенько помыть, а не о наэлектрезованных кудряшках в паре сантиметров от собственного носа. – Да бля-ять, сын собаки, – слышатся Сашины сдавленные негодования, пока он забавно корчится и морщит нос. – Лëх, ну ты можешь ещё менее сподручно фонарик держать? Лёша должен бы оскорбиться, но он только ржёт, что Саша говорит, как типичный российский батя, затем резко затыкается, но мысленно выдыхает, стоит увидеть на лице сбоку улыбку. Получить от человека, чей телефон пропал в недрах кресла спереди и, вероятно, слякоти, улыбку – хороший знак для нетрагичного продолжения вечера. Тем более для Лëши, который сейчас трясëтся за свою жизнь, но умудряется своим идиотским поведением друга подбодрить. – Я ебал, – Саша восторженно выдыхает в дедовской манере, когда достаёт мобилку, протирает её от, к счастью, небольшого кусочка снега и разваливается на кресле. Лёша молча следит за ним, боясь шевельнуться. Когда Саша открывает глаза, неизбежно сталкивается со слежкой Лëшиного тусклого лица. – Что такое, Лëх? – Саш, – во рту сохнет, но Лëша не даёт этому боязливому ощущению взять вверх. Он сжимает в кармане кулак, – давай поговорим, может быть, а? – О чëм? – Саня хмурится, прежде чем догнать. Саша никогда не славился тем, что любит говорить по душам. И именно об этом Лёша вечно просил его, заставлял других, трещал без умолку сам. А теперь вдруг в воздухе натягивается промозглое ощущение, словно устал ждать теперь Саша, когда же Лёша соизволит взять волю в кулак и начать. Раз уж слово Саше на насущной теме предоставить ранее не соизволили. – Ты серьёзно? Здесь, сейчас? – Да, похуй. – Тоже верно, – Саня пожимает плечом саркастически и бегает взглядом от окна к Лёхе. – Я хотел сказать, что то моё предложение, – голос проседает, – в силе, – Лёша зеркалит чужое действие от стресса непроизвольно, и Саша скомканно усмехается то ли из-за этого наблюдения, то ли из-за слов. – Да ну. – Клянусь. Саша смаргивает наигранность. И смотрит с откровенностью устало. – А как же «жена, дети»? Лёша надеялся, что те слова не окажутся озвучены снова, не будут упомянуты, но иного и быть не может. Лицо Саши не изображает ничего, когда он спрашивает, но в глазах, абсолютно теперь тёмных – либо из-за сумрака за пределами машины и внутри неё, либо из-за затаившегося гнева, едкой обиды, что Саше так не свойственна – широко плещется усталось, печаль и растаявшая надежда на то, что всё может быть нормально. Между ними нормально. – Прости меня. И Лёша просит искренне. Саша усмехается косо в бок, совсем тихо, почти нервно, и что-то внутри Лёши, что держалось на тончайшей нити, хрустальной паутинке, рвётся. Губы ударяет постепенно нарастающий тремор, и он хочет спрятать взгляд так же сильно, как и продолжать смотреть Парадееву глаза в глаза. И Саша это замечает. – Саш, – Лёша начинает так тихо, что сам себя еле слышит. Чуть жмурится, в надежде согнать муть и влагу с глаз, но это становится тяжелее, когда на своём плече он ощущает тяжесть чужой руки. Саша аккуратно притягивает его к себе, приобнимая, прикладывает лбом к плечу. – Прости меня, пожалуйста, – Лёше стыдно, что его голос звучит так, но иначе быть не может. – Сань, Санечка. Я мудак. – Нормально, – по волосам нежно проходится тёплая ладонь. – Всё нормально. – Я знаю, что долбаëб, вот щас понимаю абсолютно. Стыдно, пиздец, я клянусь тебе, стыдно перед тобой, перед пацанами, что их доебывал тоже. Одно дело признать, что мне когда-то нравился парень, а другое – признать, что от этого нельзя вылечиться, типа, нельзя из гея стать натуралом дохуя. То есть, не то чтобы от этого нужно лечиться, не то чтобы мне женщины никогда не нравились, я... – он рвано вдыхает, и голова кружится от Сашиного одеколона, ударившего в нос, вместе с этим поразительно Лёшу заземляя. – Я больше блондинка, чем ты, короче. Саша еле слышно, но ощутимо при контакте тел, усмехается этому. Они замолкают, вслушиваясь в гул пролетающих за окном по трассе машин и в жизнь за окном всё ещё заведëнного Лисяна. И шмыгать носом в устоявшейся тишине Лёше кажется ещё более неловким. – Я напиздел, Сань. – Про какой именно ты раз? – Саша улыбается, судя по голосу, и Лёша от этого почти улыбается сам. – Когда сказал, что разлюбил тебя. Знаешь, мне кажется, что нихуя я не переставал. – Ну, – Саня тормозит с ответом, словно колеблется, не уверенный, может ли наконец быть откровенен полностью. – Я же тоже тогда соврал, – однако в итоге говорит. – Я уже понял, – голос Лëши жесточайше ломается. – Поэтому и стыдно пиздец, Санечка. Ни себе, ни людям нормально жить не дал, как говорится, блять. Саша нежно гладит его по голове и спине, приговаривая что-то совсем тихо, явно успокаивающее, и почему-то от этого Лёше реветь, как сучка, хочется только сильнее. И вот оно происходит, хочет он того или нет. – Я тебя люблю, Саш, – конечно, хочет. – Саш, честно. Я тормоз. Звучит ужасно от меня, потому что я реально столько хуйни всегда творю и думаю, иногда, блять, вообще не думаю, наверное, но сейчас... Клянусь, блять, всем, чем могу, Сань. Люблю тебя, просто пиздец. Мне так это говорить приятно, ебать, ты не представляешь, так легко сразу на душе, я не знаю, хотя думал, что наоборот совсем будет, что это позорище и хуйня, но... – он задыхается и затыкается, пытаясь восстановить ритм и сердцебиение, пока Саша добродушно смеётся ему в волосы, и его дрожащее дыхание Лёше в макушку не может не заставить его тело колотиться пуще прежнего, уже от тепла и эйфории. – Но правда. Они отстраняются, когда Лëша подуспокаивается, и просто меланхолично сидят рядышком, откинувшись на задних сиденьях, таращась в лобовуху или окна, где проносятся мимо фуры, будто самое худшее ещё не позади, будто они не опустошены, хотя пытались наконец успокоить душу. И Саша – испепелëнный лестью от того, как Лёша только что говорил с ним тем самым тоном, которым обращается лишь изредка, к тем, к кому относится наиболее бережно – без задней мысли разбавляет паузу, спокойно заговаривает снова, решая, что его очередь. – Я тогда флиртовал с тобой, кстати, Лëнь. – Чего? – Кореш смахивает с щёк остатки влаги. – Когда? – Ну, тогда, – Парадеич дёргает головой. – Когда в Инсте впервые написал, чтобы контакт наладить, когда мы в Тринадцати сантиметрах были. Я тогда, в какой-то степени, не просто познакомиться писал, походу. Лёша с секунду заторможенно моргает, а затем разрывается искренним гоготом без капли издёвки, скорее ликования. – Реально?! Клянись! – Ну, бля, – Саша посмеивается смущённо тоже. – Оглядываясь назад, я уже не очень уверен, что все мои намерения в отношении тебя были дохуя натуральными. Лёша закусывает губу, впиваясь в освещённые жёлтым светом фонаря глаза, оттого совсем бездонные, своим дрожащим и сверкающим восторгом взглядом, и Саша от этого улыбается тоже, контакта наконец не избегая. – Это такой сюр, что я столько лет говорил о геях, шутил, блять, а в итоге предсказал, видимо. – Так ты же экстрасенс, Лëх. – Ебать, и правда! Они хихикают, развалившись совсем в расслаблении, не особо думая о том, что надо перебираться на передние сиденья и доехать до Лëшиного дома. Лёха со своей нежной задницей и любовью к удобствам думает, что готов провести эту ночь и так, в машине, душевном равновесии, с Саней. Саша признается, что соврал насчёт потопа дома. Лёха довольно отвечает, что понял это и сам, почти сразу, перед этим уговорившись с Илюхой не помогать и позволить Корешу «спасти белобрысую дурочку самостоятельно». И что по поводу дел в центре слукавил тоже. Саша лыбится, подбивая его локтëм. Лёша даже морщится. – Мы такие сладкие, я не могу. И Саня ржёт на весь салон. Минуты через две Саша потягивается и кряхтит, мол, чутка устал сидеть уже, жопа затекла, всё же, пройтись или добраться до дома будет неплохо. И вдруг оседает в замешательстве, когда в его кудри к корням над ухом точным мягким движением запускают пятерню прохладных пальцев. А, может, голова слишком кипит от подступившей в последние минуты информации и окрыляющей подростковой радости. Лёша смотрит прямо, развернувшись корпусом, нежно опуская ладонь ему на голову. Саша успевает понять, но не успевает ничего сделать, прежде чем Лёша заставляет их обоих прикрыть глаза. Саша с начала того вечера, почти всё время, стоило задуматься, только чуть кривил губы, ощущая, как в горле раздражающе колол вставший ком невысказанности, который Саша как всегда, как обычно, готов был проглотить. Смириться. Но, когда Лёша вдруг целует его, дышать наконец становится легче. Лёша прижимается своими губами к его, бережно, словно боится разломать или поранить, делится теплом и учтиво даёт пару секунд оклематься. А затем опаляет вдруг оба тела жаром из-за одного лишь мягкого движения их губ в унисон, которые сочетаются друг с другом, дополняют, отвечают. Голова идёт кругом, и машина явно улетает куда-то в кювет вместе с ними, когда Саша отдаётся ощущениям, поддаётся аккуратному, но уверенному Лёше, поражаясь, как в свои скорые тридцать они целуются и сходят с ума от этого, подобно обычным влюблённым подросткам. В какой-то степени, они ими остались. Хотя бы лишь для того, чтобы всё же пережить этот момент. И так, как полагается. Через пару секунд Лёша одëргивает себя, облизываясь, и таращится, словно загипнотизированный. – В этот раз по-нормальному, – он проговаривает дурманющим разум ласковым басом и смотрит в душу с вопросом, спрашивающим разрешение, одобрение, а не тем, который напрягает, вынуждая несколько недель, месяцев ждать и думать. И это заставляет Сашу прыснуть и улыбнуться во все зубы. Лёша успевает сделать так же прежде, чем Саша хватает его ворот куртки и тянет к себе обратно, завлекая в нечто менее юношеское и более смелое. Он притягивает его за шею бережно, прижимается губами к губам, пока чужая борода так непривычно, но любопытно – как нечто, способное вызвать зависимость – покалывает и щекочет кожу; докасается языком языка, и после, явно нескоро, они всё же отстраняются. На сантиметр, утыкаясь лбами, ощущая в полной мере их одновременное раскалённое дыхание с обеих сторон, согревающее друг друга и воздух вокруг. Лёша, словно изголодавшийся, снова целует его, и Саша ощущает, как в это невозможное мгновенье внутри него что-то безвозвратно лопается. – Санечка, – бережно зовёт Лёня, когда останавливается, и его глаза и руки, что тянутся к Сашиной коже, обеспокоенно подрагивают, не готовые к тому, что он видит. Лёша аккуратно проводит ладонью ему по розовеющей щеке, и они оба попеременно шмыгают, что даже почти забавно. Саша проводит руками по лицу, стыдливо вытирая и отгоняя слëзы. – Какой же ты мудак, Лёня. Лёша кивает и помогает успокоиться, готовый разреветься с Парадеевым на пару, но тот пытается задавить всё натужным смехом и мотает головой. «Я тебя тоже люблю, кстати, Лëш», – он говорит, словно это не витает в воздухе, и Лёша улыбается до одурения, играясь пальцами в отросших кудряшках и сцеловывая влагу с Сашиных глаз почти агрессивно от нетерпения.

***

ФреймТеймеру хватает месяца, чтобы вызвать их обоих на тет-а-тет по отдельности и получить одинаковые ответы по содержанию. «Пиздец», – говорит уже он, но злым не кажется, только немного потрясённым, когда жмёт им руки и желает удачи. Данилыч, Илья и Куертов узнают первыми, от Кореша, буквально в тот же вечер, как Лёша привозит Сашу к себе домой и ехидно липнет остаток ночи с широкой блаженной лыбой. Как радушно, может, друзья не приняли бы новости, времени привыкнуть приходится отвести. И Саша с Лëшей ловят радостные взгляды друг друга, когда через пару месяцев парни наконец перестают вести себя с ними хоть каплю скованно. И всё снова возвращается на круги своя – для них даже лучшие, чем прежде. Раговскому и Кокошке они вскрываться не планируют, хотя порой хихикают, представляя, какое «таблище это чудище» Влад может состроить. Андрей хороший, но тем не менее. В принципе, если хоть один из этих двоих узнаёт, то можно будет и не тратить время на второго. Лёша всё же летит с Саней в Челябинск весной, где сталкивается с проницательными глазами Сашиной матери и уверенной стойкой Лëли, которая, очевидно, знает больше, чем Лёха предполагал, когда сюда ехал. Он жёстко давится ужином на второй день их пребывания, когда они остаются вчетвером, без Сашиного дедушки, и Парадеич решает огорошить маму признанием в лоб. Они беседуют весь вечер, уверяя её втроём, что всё в порядке и сейчас, и будет, чему мама, конечно, верит, а сама сомневается, не плохо ли для них это кончится. Саша не знает. Лёша тоже. Но говорит с мягкой улыбкой, поглаживая Сашино крепкое плечо сбоку, что они как-нибудь да прорвутся. О родителях Лёши, естественно, речи быть не может. Он даже не уверен, скажет ли когда-нибудь сёстрам, но планирует однажды раскаяться перед братом, который всегда был ему лучшим другом. Саша прикидывает, что не обязательно признаваться, чтобы ничего не пошло наперекосяк или хуже, с чем Лёша бесспорно соглашается, а сам дёргает Саню за подол толстовки, заставляя смотреть себе в глаза, и суровым тоном убеждает, что всё в порядке. Саша выдаёт нервную улыбку и хочет ему верить, одобряя оптимизм, восхищаясь в очередной раз, как Лёша многогранен. – Точно не передумаешь, Лëнь? – он шепчет аккуратно в губы, когда нависает над ним и тянется к прикроватному выключателю, а Лёша крепче хватает его за загривок и оттягивает низ футболки, жадно скользнув рукой к его напряжённому торсу. – Больше такую хуйню не спрашивай.

*****

Лёша медленно моргает, разглядывая дату на календаре, вслушиваясь в далёкий лай дворовых и соседских собак за стенами и забором, утопая в ночной замкадовской тишине. Он шмыгает носом, недавно переболевший, трëт глаза и снова чекает время. До полуночи остаётся пятнадцать минут, а всё в его доме, и, как кажется, даже за его пределами потихоньку спит. Казалось бы, двадцать третье марта, весна, домочадцы со сбитыми режимами, а даже так Лёша расслабленно чешет живот в гостином кресле, наблюдая за тремя сладко храпящими собаками чуть поодаль от его ног. Телевизор или ноут включать не хочется, спать, вообще, тоже. Так что Лёша ещё некоторое время залипает в потолок и окно, мысленно прикидывая, на какой угол наклоняются верхушки сосен во дворе из-за ветра, и, тихонечко шаркая годовалыми тапочками в виде Патрика, поднимается на второй этаж. Первый проём от лестницы ведёт в спальню, и Лёша раздражённо цокает себе под нос, когда за открытой дверью в полумраке комнаты на кровати никого не обнаруживается. Лёша делает несколько шагов по коридору, чтобы аккуратно заглянуть к Саше. – Дурочка, – ласково бурчит Лёша, когда на диване возле рабочего стола видит светлую макушку. Компьютер горит явно не спящим, не то что его хозяин, режимом, и Лёша предварительно сохраняет открытые вордовские и не только файлы, сворачивая вкладки, прежде чем нажать на блоке кнопку выключения. Комната окончательно погружается во мрак, и Кореш почти наугад пихает коленкой задремавшего на диване мужчину. Саня тупо моргает, разлепляя ресницы, щурится, пытаясь осознать, где он и каким образом. Лёша без лишних объяснений посылает того шёпотом, будто ещё есть кого будить, в спальню, снова подпинывая, и Саша покорно встаёт, потирая глаза, смазано чмокает Лëшу в щетинистую щëку и плетётся прочь. Лёха хмыкает ему в след и опять смотрит время. Кривит рожу при резком появлении света, ослепляясь, сам себя же мысленно материт и выходит в коридор тоже. На часах без шести минут двенадцать. Он проплывает мимо всё ещё открытой спальни, где теперь хотя бы видно распластавшегося звездой на животе Парадеича, и спускается обратно, в кухню. Долго прикидывает, чего бы такого себе заварить, кофе или чай, и в итоге ставит кипяток, рассматривая имеющееся в навесных шкафчиках ассорти улунов, будь они прокляты – особенно Влад, который дарит их Лёше на зло. Петрович пугает эффектом неожиданности, когда вдруг оказывается рядышком и трётся о ногу. – Первый, кто меня поздравишь, м? – кокетничает Лёша севшим от долгого молчания предсонным голосом, присаживаясь на коленки и приглаживая коту за ушком. Вообще-то, Лёня вовсе и не зол ни на кого, на Сашу тем более, который за последние несколько суток спал-то суммарно часов шесть из-за работы и разъездов. Да и какая разница, что его не поздравят в полночь, если с утра его заколебут звонками и речами на самом торжестве предстоящим вечером? Чайник усердно кипит, пока Лёша сверлит его взглядом, постукивая пальцами по столешнице и прокручивая в голове сыгранную накануне катку в Пабге с парнями, и краем уха, как ему кажется, улавливает странную вибрацию со второго этажа с прикроватной тумбочки в их спальне, а затем ту дверь тихонько закрывают. Лёша только хмыкает. Настолько он белобрысой дуре чайником шумит, видимо, что голосовые от любовницы не слышно. Разливает себе кипяток, закидывает найденный в самом труднодоступном уголке ящика пакетик каркаде и с дедовским вздохом усаживается за кухонный островок, включая ТикТок. Сменяет клипы одним за другом, не замечая, как двузначные числа на временном табло сверху экрана сменяются четырьмя нулями. Однако поворачивает голову, когда одна ступенька лестницы предательски скрипит, и Лёша видит недовольное этим, из-за порчи сюрприза, лицо Сани. – Ну что, – он лыбится своими белоснежными зубами. И очевидно абсолютно, что те гудение и закрытие двери Корешу не казались, потому что – а как ещё сонному работяге не проебать тайминг для первого поздравления своему парню да без будильника? И Лёша не контролирует свою мимику, видя его, заспанного, чутка причëсанного даже – как видно, пальцами и наспех, но с усердием – и всё равно очаровательно лохматого, в пиджаке и галстуке поверх помятой футболки, в Лëшиных же домашних свободных штанах в клеточку, шагающего в его сторону с большим свëртком на руках и довольной улыбкой. И что-то на ушко собственным голосом подсказывает, что Лёша сейчас влюбился в этого парня заново. Бесповоротно, беспросветно. И с большим удовольствием. – Поздравляю вас, Алексей, – Саня почти кланяется. – Прошу распакоуку. – Бля, Сань, – Лёха морщится от испанского стыда, признавая из-за формы букет, ахуевая искренне, нахуя ему цветы, а затем, когда Саша вручает подарок ему и даёт рассмотреть лучше в тусклом зональном освещении над ними, Лёша видит внутри упаковочной бумаги закрученные и насаженные на шпажки носки и ржёт чайкой во всю голосину. И настроение поднимается так же стремительно, как лай их проснувшихся собак. – Ещё один подарок потом, – деловито подмечает Саша, отпивая из его кружки под шумок, пока Лёша радуется авторскому букету, и затем долго целует именинника в висок. – Бля, с этим ничего не сравнится, нахуй, – и плечи Кореша трясутся от смеха искренне, пока глазки сверкают, а псы прыгают хозяевам на ноги. И Лёша не знает, чтó именно вызывает такой его детский восторг от тривиального набора носков в креативной подаче. Но догадывается, что адресант. Телефон начинает разрываться сообщениями от друзей и близких, и Лёша с улыбкой бегло просматривает их, чтобы побыстрее притянуть Сашу к себе, обнять и поймать губы: поцеловать – как можно дольше – трепетом и теплом. Из раза в раз, как это стало позволительно, с той же бесконечной силой. – Поздравляю с двадцатисме, бля, с двадцатисемилетием, – Саня лохматит ему волосы безалаберно, и Лёша опять задумывается. – Тебе тогда столько же было. – Когда, – Саша моргает тупо, но быстро догоняет. – Реально, кстати. Только я на один год повзрослел, а ты на два уже. – Ебать, развиваюсь быстрее, значит, – Лёша вскидывает брови. – Ты ж блондинка. – Ну пиздец. – Мог ещё позже родиться, нахуй? Саня смеëтся, обнимает его крепче, стискивая до знакомого и неизменного ворчания, и неохотно отпускает, позволяя ответить настырному Гориллычу. И пока Лёша по-дурацки лыбится, просматривая пожелания и отправленные мемасики, Саша постит в своём телеграм-канале ему ещё одно поздравление. Ложатся спать они спустя почти час, потому что из-за эйфории и щенячьего кайфа время пролетает незаметно, но и вместе с тем высасывает много сил, особенно после активных и долгих поцелуев двух изголодавшихся друг по другу парней, словно их разделяла не работа пару дней, а сотни километров неделями. Саша с кайфом проваливается в сон, подгребая Лёшу под одеялом к себе, и Лёша с удовольствием прикрывает глаза, зевая Сане громко в лицо напоследок. Наслаждается тишиной вокруг и за окнами дома. Район, в который они переехали, достаточно спокойный, но и не душный, что Лёша вполне может предположить, как утром, когда они с Саней выйдут выгуливать псов или когда поедут за продуктами для праздника, кто-то из соседских обязательно выйдет пожелать ему здоровья и найти любви. Саша за его спиной подавится улыбкой и смехом, а потом потыкает наедине, мол, да, любви бы тебе, Лëха, жену да детей, за что в ответ получит отборную порцию мата и красные Лëшины уши. Как бы Корешу не нравился его предыдущий дом или старая квартира Сани, с которыми столько всего связано, этот дом он любит больше. Не просто потому, что он красивый и удобный, или места на их многодетную семью хватает, или район дружелюбный и ухоженный. А потому, что теперь нет тех рандомных углов, где они зажимались со своими бывшими женщинами, или пол, где они сидели по ночам, тревожась и ругаясь со страхами и внутренней гомофобией. Теперь нет тех назойливых воспоминаний о прошлом, о многом, с чем тот дом и та квартира связаны, хоть и хорошее осталось там тоже. Да, это место подальше от Хазяйских офисов в центре Москвы, нежели Сашина прошлая квартира в забитом районе, но ближе ко МКАДу и Яцкевичам, чем Лёшин старый коттедж мог похвастаться, так что мотаться разъездному Парадеевичу гораздо удобнее. Места на две машины, работающих мужиков и вереницу питомцев, которые поразительным образом достаточно быстро и спокойно поладили друг с другом в сожительстве, хватает с лихвой – на их общем доходе вполне удаётся снимать хороший дом с вероятным выкупом. Фрама на новоселье во всю голосину ржал, что их чисто пацанской берлоге не хватает только футболок «Без баб», и Лëха с ликованием принял идею Ермолаева их однажды им подарить. О чем он, конечно, благополучно забыл, но оно и к лучшему – хер с ними. Лёша проглаживает у Петровича затылок, когда тот пробирается к ним в кровать, и не по собственной даже воле оказывается снова в освещённой ясным светом сказочной весны двадцать шестого кухне, старой кухне Саши. Подходит к нему, колдующего возле плиты, протирая ото сна глаза, и пристраивается сзади, обмотав ещё мягкими и тёплыми ото сна руками чужой торс. Втискивается Саше под руку, и тот утренним осипшим голосом беззлобно ворчит, что Лёша мешает, а сам отвечает той же лаской, пару раз боднув чужую макушку носом. – Лëнь, ты конечно горячий мужик и всё такое, но, мне кажется, этот запах гари идёт от нашей яичницы. Лёня бурчит что-то неразборчивое, но послушно перемещает голову и двигается чутка в сторону, и Саня всё ещё притягивает его к своему боку, второй рукой орудуя лопаткой. Лёша вслушивается в удары из грудной клетки над ухом, приложившись щекой, и ощущает себя незаконно хорошо и тепло. – Сань. – М? – Давай ты ко мне переедешь. Саша немного молчит, явно обрабатывая услышанное, что в некоторой степени должно Лёшу напрячь, однако своей макушкой он явственно ощущает, как чужие щеки напрягаются в улыбке. – Настолько хорошо яйца жарю? – И не только яйца, – Лëха хмыкает. – Не, я серьёзно, Саш, – голос чуть хрипит, стоит его понизить то ли от стыда, то ли от страха. – Мне реально тяжело пиздец. Я хочу всегда рядом быть, мне нужно. Забыл, что-ли, когда я говорил, что тактильный дохуя? – Почти три года назад на стриме? – Ладно, не забыл, – Кореш усмехается радостно и чмокает Сашу в шею, пробивая на мурашки обоих. – Ты тоже у нас сладкий и гладкий, м. Давай съедемся, пожалуйста? – А чего не ко мне? – отвечают вопросом на вопрос спокойным тоном, и Лёша лыбится. Тема поднялась. И теперь они её действительно обсуждают, чтобы решить. – У меня дом ахуенный. – И дорогой, небось. – Сказал тип с трешкой в центре, – Кореш тычет его в бок, во что в отместку его ожидаемо зеркально щипают. – Сука. А ещё у меня дома воспоминаний романтичных наших много. Мы же впервые, по-настоящему, поцеловались тоже почти там. – Почти, – Саша фыркает. – А ещё там ты сказал, что нахуй меня ради жены и детей. – Блять, – Лëха скулит. – мне это вечно припоминать будут. Я же потом покаялся в грехах своих, ебать! И с собаками в доме удобнее. И наша первая «брачная» ночь там была. – Ладно, – Саня тыкает его свободным пальцем и выключает огонь. – Я подумаю. – Нет, стоп. Отмена. – Ну пиздец, Лëх. – Не-не, Саш, я придумал, – Саша смотрит, как Лёша даёт ему пространство и улыбается так, как может только он сам, когда счастлив. – Будем свой дом снимать. Саша промаргивается с действительно задумчивым видом, накладывая завтрак, и кивает скорее себе, чем Лёше. – Хорошо. Посмотрим. – Ой, да иди нахуй. В общем-то, их обоих всё вполне сейчас устраивает. Здесь они обжились быстрее и уютнее за один месяц, чем когда существовали по одиночке почти год. Этот дом только их. И здесь всё общее. И их обоих всё устраивает.

*

Спустя семь месяцев с двадцать седьмого дня рождения Лëши, Саня возвращается домой ближе к вечеру первым и с уставшим выдохом скидывает верхнюю одежду. Коротко выгуливает их стаю, прикидывая, как забавно они все должны смотреться со стороны, затем бежит отогреваться домой, засовываясь в свитер, чекает чат с парнями, замечая, как Илюха уже скидывает клипы, что свидетельствует о том, что очередные съёмки успешно завершились, и идёт орудовать на кухню, проигнорировав вчерашнюю карбонару в Лëшином исполнении ради любимых макарон по-флотски. Минут через десять приходит Лёша. – Привет, – он появляется в проёме, только разувшись, шмыгает розовым носом, утапливая кулаки в карманах, явно замёрзший. Саня улыбается ему, перемешивая фарш в сковороде и мельком отслеживая кипение в кастрюле. – Добро не отморозил своё? – он интересуется шутливо, а вместо нормального ответа Лёха фыркает и загадочно дёргает подбородком в сторону стола. – Заценил? – Чего? – Саша непонятливо поворачивается, прикрывая сковороду крышкой. – О, подгон? – глаз зацепляется за квадратную коробочку, что меньше ладони, которую Саша не увидел за банкой энергетика, и, шустро вытерев руки о кухонное полотенчико, открывает еë. Изнутри на него смотрит позолоченное мужское кольцо, с выгравированным детализированными узором. Почти перстень, хотя не настолько крупный. Саша вообще такое носить не стал бы. Но, в общем и целом, красоту и проделанную мастером работу признаёт, особенно когда вычитывает на обратной стороне крышки CARTIER. Саня одобрительно кивает, выпячивая деловито нижнюю губу, и одним движением достаёт изделие из подушечки, чтобы изучить повнимательнее. – Э, куда руками грязными своими, – Лёша ругается, отрываясь наконец плечом от дверного косяка, и опять шмыгает. Бедный, замёрзший, немного мрачный на вид. Саша решает, что надо срочно ставить чайник или Кореша смешить, отчего обоим станет теплее из-за Лëшиного заразительного смеха. – А че, это не мне? – звучит и не оскорбленно, и не обиженно, но с явным непониманием. Лёша отрицательно мотает башкой, что ушанка глупо соскальзывает, а Саша, не думая, тянется и стаскивает её, как на автоматизме, непроизвольно приподняв кончик губ при виде лохматого, как будулай, Лëши. – На твою лапу мало будет, это я себе взял, так-то. – А, – тянет наконец Парадеич и улыбается, рассматривая перстень заново. – Тогда вообще огонь, да, Лëх. Ты давай раздевайся уже, отогревать тебя бу... Голос Сани на последнем слове затихает, а продолжение фразы уносит течением реки из вещей, которые могут повременить, когда Саша поворачивается на Лёшу и лицезреет, как тот, пока он говорит, неторопливым и дëрганым движением достаёт из кармана руку и раскрывает кулак. Саша тупо моргает. – А вот твоё, – Лёша говорит спокойно. Саша подминает свои губы, уставившись на светло-серебристое колечко на чужой ладони, и решает, что ему надо уточнить. – Лëх. Это ты серьёзно или я еблан? – Если хочешь, – смотрит Лёша без толики сомнения или шутки, – на колено встану. Я готов. Потому что правда готов. Саня резко ведёт носом. Нервно, почти напуганно, и поворачивается боком, истерически посмеиваясь, зарываясь пальцами второй руки, которая не занята Лëшиным кольцом, к корням волос, продолжая неверяще качать головой. А Лёша, наблюдая со стороны, пугается тоже. Но свою ладонь не убирает. И действительно опускается. – Вотофак, Лëня, – выдаёт Саша на выдохе. – Саш, – Лёша наседает серьёзно, застыв на месте. – Это же «да»? – Лёша, дурак, – только и способен прошептать Парадеевич мягко и подходит к нему, отставив коробку, приземляется к нему. Аккуратно утыкается лбом в лоб, и Лёша вдруг ощущает странную вибрацию по своим пальцам, чтобы с восторгом обнаружить, как Сашины руки трясутся. Саша кладёт одно кольцо ко второму, Лёше в центр ладони, и бережно берёт её своей, дрожащей. И не прячется, не стыдится, а позволяет Лёше эту свою слабость перед ним видеть, чувствовать, как они уже освоились за пару-то лет – в которые они встречаются, чего даже Кае, если говорить откровенно, не удавалось добиться. – Согласен, да. Они одновременно шмыгают, хоть и влаги на ресницах у Саши как всегда не видно, однако глаза, с которыми он заглядывает в трогательные карие, что напротив, зачарованно блестят. – Ими, как бы, обменяться надо. – Давай. Тремор пробивает пальцы неожиданно сильно, хоть они оба сопротивляются, и Лёша почти выпускает одно из рук и ругается смачно матом, когда вылавливает над самым полом, а Саня злобно гогочет, пробивая тихую волшебность момента. Добавляя другую, особую. Только их. – Они не обручальные, конечно, – подмечает Лёня негромко, когда плавным движением надевает серебряное Саше на безымянный правый палец. – Не парные даже. – Да я заметил, – говорит Саша мягко, счастливо улыбаясь, и повторяет зеркально каждое бережное действие. – Да и без разницы. Нам же лучше. Суть-то одна. Лёша гордо кивает, самому себе скорее, разглядывая их ладони в неверии и восторге, почему-то уверенный, что вот сейчас он проснётся, окажется в той холодной кровати из старого одинокого дома, когда только расстался с Вишенковой, и будет вынужден пережить всё заново. Однако Саша тепло, с усилием от желания и вереницы чувств, целует его, опровергая и прогоняя страхи, свои в том числе. – Лёня, – зовëт его мягенько, улыбаясь, и Лёша стыдливо поджимает губы, опять шмыгая, потому что оледенел он не от смертельного мороза, да и влага в носу и на ресницах у него не поэтому тоже. – Бля, я сто различных исходов пережил, пока шёл, нахуй, – он признается экспрессивно, и Саня хмурится. – Ты че, Лëш, с чего ты взял, что я бы тебя послал? И что вообще отказал бы. – Не, – Лёша улыбается грустно и краснеет, тоже не от холода. – Я боялся, что с размером объебусь или типа того. Эти пидорасы возвраты в рот ебали. – Ема, – Саша хихикает. – А откуда ты вообще знаешь мой размер пальца? – Ты после секса спишь, как убитый. Саша в ответ пихает его в живот и стягивает куртку. Они не договариваются носить кольца на постоянной основе, хотя это витает в воздухе, подобно аксиоме, но уславливаются надевать каждый раз на разную руку в надежде, что шифроваться это как-то поможет чуть лучше. Мол, Саша сегодня на правой руке, Лёша – левой (и он даже приобретает себе другие рандомные для массовки, чтобы в его стиль без подозрений и отторжения вписывались), изредка – идентично. Однако Илюхе и Куертову хватает первых десяти минут при общей встрече, чтобы их пробить. Гориллычу и Фраме требуется чуть больше времени в силу того, что они как обычно на своей волне и ходят вокруг по периметру. Никто особо наблюдения свои не комментирует, но Даня в присущей ему манере прикалывается старой песней про глаза, словно столько лет не прошло, а Саныч как бы невзначай намекает Парадеевичу наедине, что идея не плохая и аудитория из-за таких разных атрибутов вряд ли прознает. Саша благодарит, конечно, упоминая, что идея авторством уходит Лëхе, и что парни, так-то, догадались, к их сожалению, сразу. – Ну, мы другое дело, Саш, – улыбается Фрама по-отечески почти и вдаривает по плечу. – Мы и поняли про вас, двух голубков, всё давно, и кольца, которые одновременно появились, заметили. За дураков совсем нас не держи тоже, знаешь ли. И Саша смеётся, глядя, как из противоположного угла помещения Лёша, окружённый Даней и Владом, одними глазами комично просит о помощи. А Саша из раза в раз готов всё бросить, чтобы из раза в раз его выручать.

*

Костя редко ездит в Россию обратно, домой, в основном остаётся в Штатах, кайфует там и радостно пересекается с остатками Хазяев либо когда приезжают они, либо когда все гоняют куда-то на Юга. Однако в Дискорде, чатах и играх появляется. Особенно поздно ночью, по Московскому времени, как сейчас, когда они с Корешом остаются вдвоём наедине в войсе и просто трещат о жизни. Лёша вальяжно раскачивается в кресле, почëсывая бороду и спокойно рассуждая о ценах и каталоге в Стиме, как вдруг Костян выдаёт: – Спокойный ты стал, такой, что-ли, Лëх, – по голосу улыбается. – Повзрослел. Лёша хмыкает польщенно. – Может, и так. – С Саней Парадеичем как будто много общаетесь, – Костя зевает. – И ты у него перенял. Вы не встречаетесь? Лёша сначала откашливается воздухом, чтобы с истеричным смешком уточнить. – Чего? Ты серьёзно ща? – А, бля, сорян, Лëх. В этой Омэрике гомосеки мерещатся уже. – Вот как, – Кореш заинтересованно понижает тон. – То есть, ты на полном серьёзе думал, что мы с Саньком вместе, и вся хуйня? Клянись прям, – Костян в ответ издаёт какой-то ленивый звук, похожий отдалённо на равнодушное согласие. – Хуя се, – Лёша восхищается. – И ты, вот, спокойно? Типа, похуй, если мы с ним реально вместе? – Ну да, – друг рыгает в микрофон и поглаживает пузо. – Насмотрелся я. Да и вы братки мои, как будто пережил бы ради вас, есче, Лëх. – Тогда, что если я тебе скажу, что мы с ним вместе? Прям по-пидорски вместе. Костя громко чешет нос, чтобы потом усмехнуться. – Первое правило Твича. Лёша громко ржёт. И прежде, чем он успевает другу ответить, со спины его ругают, заставляя обернуться всем телом. – Лëня, блять, – заспанный Саша со слипшимися глазами и умилительно сморщенным от недовольства носом стоит в дверном проходе в оранжевой футболке дальнобойщика, которая ему в облипку, и ерошит вьющиеся пряди, закидывая пару на лоб. – Давай потише, ну ëбаный ты насрал, я спать пытаюсь. – Ой, хорошо, извини, пожалуйста, жёнушка моя, – Лёша посылает ему воздушный поцелуй, Саня показывает ему фак в ответ и плетëтся обратно в спальню, пока Лёня с дурацкой улыбкой провожает его взглядом, обводящим выученный, чарующий по сей день, как в первый раз, и уже до дрожи родной силуэт. А когда оборачивается и возвращает своё внимание конфе, микрофон возле ника Плохого Парня изображает таинственное молчание. – Работал много, вот отсыпается щас, – Лёша поясняет буднично, приподнимая хитро уголки губ. – Костян? – Ладно, – Костян отзывается с толикой скептицизма и присущей ленью. – Это звучало убедительно. Ну так че, ещё каточку? Но Лёха вдруг с улыбкой решает, что спать ему хочется больше. Поваляться с Сашей ему принципиальнее. О чём он друга без задних мыслей гордо оповещает.

Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!