Вернутся к фанфику

Глава 9. По-настоящему

30 декабря 2025, 03:34
– Мы лучшие друзья, вообще-то, – Илья восклицает обиженно. – Естественно, мы знаем. – Нихуя себе, – Лëха хохлится. – И чо это за птичка уебищная вам нашептала? – Наверное, потому что мы не слепые? – И не совсем тупые! – откликается скучающим тоном Горилла из-за стены, и Илюха дёргает на Лёшу головой, мол: «Слышал? Уяснил?» Лёша фыркает. – В любом случае, мы не встречаемся. И не будем. – Да рассказывай, – Илья машет на него рукой, и из кухни с уставшим видом, вздыхая, выходит Данила с миской креветок. Когда он нарисовался сегодня на пороге, коротко оглядел их с Ильёй и заявил, что про пиздострадания Лëши по Парадеевичу прекрасно осведомлён, ужасно хотелось пинком под зад или при помощи перца его прогнать и учинить Илюхе скандал, мол, кто тут обещал не разбалтывать? Но, обсудив и прояснив детали, оказалось, что Данилыч просто... Догадался сам. Не то чтобы Лёшу этот факт радует. Но хотя бы есть с кем теперь весь ужас насущный обсуждать. – Вот именно, Лëнь, че ты выдумываешь? – Выдумываю что? Вы ебанулись? – Сам говорил, что он тебе нрави... – Ну, ошибся я, ебать, может быть! – Лëха защищается, нервно подскочив на диване, и жуёт губы. Тремор с каждой секундой сильнее отдаётся в теле, пробивая током каждую клеточку. Страх склизким комком прокатывается по внутренностям, и Лёша сам не уверен, чего он боится, от кого он обороняется и ради чего. Друзья глядят на него неподдельно и неприятно сурово. С пугающими искорками разочарования. – Лёш. Хорош уже мозги ебать. И нам, и Сане. И себе тоже. – Тут только вы мне мозги ебете. Проспи́тесь, нахуй. Даня недовольно мотает головой, и они с Илюхой, переглянувшись, одновременно взрываются. – Почему ты так? Ребёнок ебаный. Твои слова и грамма не весят или что, блять? Хотя, нашёл я у кого спросить, – Яцкевич зарывается себе ладонью в чёлку, сжимая челюсть. – Это реально неуважение уже, Лëха, – Даня подмечает, и Кореш не успевает ответить. – Саня ведь от своих слов и чувств не отказывается. Илья с этим активно соглашается, разгорячëнный, не знающий, какой урон они с Данилой наносят третьему в комнате. Лёша немеет. Конечности ощутимо леденеют медленным, но стремительным темпом, когда у него внутри всё кипит до свиста в ушах. – Да идите вы нахуй, – он бурчит в пустоту и подскакивает к прихожей словно на автоматизме. Тело горит, а руки подрагивают от злости и нервов, и Лёша искренне ненавидит то, как подобные разговоры заставляют его чувствовать. Кажется, что с каждым разом тема Парадеича и недомолвок с ним сводит с ума всё сильнее и явственнее. При этом, находясь с Сашей рядом, не думая о лишнем и просто наслаждаясь моментами, которые они создают и разделяют вместе, как старые знакомые, как близкие люди, Лёша чувствует себя достаточно счастливым. До той секунды, пока не поймает себя на мысли, что хочется Саши как-то по-особенному докоснуться, подойти, сесть рядом, закинуть руку на плечо, подколоть или подбодрить. Лёша всегда был тактильным. Ему априори нужны люди рядом, контакты с ними. И этот момент с Сашей он перерастёт, как и годы назад, он остынет. Не может же он сводить сам себя с ума вечно. Потенциальный конец их дружбы или превращение её в нечто бесформенное и неловкое Кореш предотвратил: тактически Сашеному предложению отказал и при встрече старается себя вести так, словно и не было ничего, ведь Саша всё ещё хороший человек, его друг. Лёша ведь заслуживает за свои действия уважения, верно? Он делает то, что должен, как правильно. В глазах Парадеича благодарности он особо не читает. Но напрягает это не то чтобы сильно. Потому что из чужого взгляда Лёша вдруг снова не может понять ничего. Снова, как тогда, как в тот период, когда их связь словно оборвалась, ослабла: Саша нашёл себя нужным в компании других людей, а Лёша нашёл себе лучшего друга в лице Гориллыча. Но то время было не правильным, и быть так, как тогда, сейчас не должно. Лёша неловко ерзает на месте, когда прокручивает эту мысль в своей голове повторно. И поражается. Схуяли ему близость с Сашей дороже близости с другими друзьями? Они с Сашей не переписываются с той ночи, после того вопроса. Лёха не уверен, что ему писать и стоит ли. Саня, очевидно, не горит желанием об этой ситуации и себе напоминать. Словно это поможет Лёше о нём не думать. Видятся они, как и планировалась заранее, у Ильи на новых съёмках, и всё проходит цивильно. Как прежде по минимуму взаимодействий на камеру, потому что так давно уже спокойнее из-за бурной порой реакции фанаток и прожигающих иногда взглядов проницательных или подозревающих друзей. Как всегда шуточки и спокойные лица, потому что ролик Илюхи – база, ничего необычного, все знакомы и близки, всем комфортно, все готовы завозить и раздавать плюс вайба. Саша в основном игнорирует почти весь день Лëшино существование. Лёха понимает, что так делать разумно. Однако всё равно почему-то злится. Саша буднично прощается со всеми, жмёт руки и так же жмёт её Лёше, вместо того, чтобы перед уходом обнять. Лёша осознаёт каждой клеточкой своего сгнившего мозга, что так и нужно, что всё в порядке. Однако всё равно почему-то злится.

*

Видимо, мир настолько очищается, что не проходит и тридцати дней, как Лёша решает навестить малую Родину вновь. Он твердит себе, бубнит сам с собой в машине по пути, что едет чисто ради банальной идеи встретить родню, ради брата и сестры, которых видит реже Деда Мороза, и совсем не потому, что ему вдруг жизненно необходимо развеяться, сменить фокус, найти какие-то ответы на бесформенные вопросы в дальнем уголке сознания. Не то чтобы Лёша верит, что разговор с родителями и знакомые закоулки ему бесконечно помогут, однако он очень этого хочет. И ответы Лёша получает. Но они ему не нравятся. Они сидят семьёй за столом и болтают, как годы назад, когда Лёха был совсем юным и беспечным парнишкой, когда у него не было проблем с селезёнкой, но уже начались с весом и паничками; когда вопреки подростковому максимализму и долговечному инфантилизму всё вокруг казалось серым и бессмысленным, а Москва – единственным красочным и несбыточным билетом в яркую жизнь. Теперь проблем с едой, жильём, надёжным окружением, самооценкой и покупкой хотелок Кореш не испытывает. Но почему-то жить настолько просто и беспечно, как он предполагал в пятнадцать, не получается до сих пор. Хотя, не то чтобы это удивительно, потому что подростком он остался в глазах не только других людей, но и своих собственных. Родители смеются с шутки Лëшиного брата, немного обсуждают его насущные проблемы и переключаются на самого Лёню, интересуясь, как там на личном уже, как там его друзья, как там тот самый «Сашенька». И Лëха отвечает, что всё у него стабильно, как прежде, штиль и гладь, без девушек на горизонте пока что, и как бы невзначай упоминает планы. Вообще, общие планы, когда-то обсуждаемые с Сашей. – Да вот, – он ковыряет бедную рыбу в тарелке до пюре-подобного месива. – С Сашей думали в Челябинск слетать, как тогда. Его родню проведать. – Очень славно, – мама прикрывает глаза мечтательно, и почему-то вдруг на пару секунд воцаряется мрачное молчание, в которое Лёше даже не удаётся переглянуться с братом или сестрой. – Жалко его всё же так. Вас обоих жалко, естественно, я имею в виду, – она горько вздыхает, поджимая губы, и отец шумно ставит стакан на стол. – Да, хороший Сашка парнишка. – Жалко? Чего нас жалко? – Лёша не понимает. – Да что сложилось у вас всё таким образом. – Да ладно, – сестра вклинивается аккуратно. – Будет у них ещё всё. – Конечно, – говорят родители в унисон. – Главное, что вы есть друг у друга, – мама кладет свою тёплую ладонь поверх Лëшиной, замёрзшей, и он робко улыбается. – Невестки появятся ещё. Вы же хорошие такие, заботливые, мужчины настоящие, нормальные. – Мама ваша дело говорит, – кряхтит отец, наевшийся, пробивая детей на улыбку. – И жена будет, и дети. Всему своё время. Молодые пока, в самом рассвете. Перед глазами ядовитой вспышкой рисуется смиренное лицо Парадеевича. Его эталонный полупрофиль, опущенный взгляд и скованная улыбка после похожих Лëшиных слов, которую сейчас Лёша непроизвольно копирует. – Да пора бы уже, как будто, – у Лёши по плечам проползают крохотные ледяные змейки, когда мама робко, но начинает причитать. – Невестку. Внуков. – Дождёмся, дождёмся, – отец подмигивает всем своим троим чадам, те давятся улыбками, и весь стол смеётся. Лëха замолкает первым, затыкаясь тарталеткой. На пути домой он благодушно и заботливо вызывается подбросить брата до станции, а сестру до дома. Брат разваливается на заднем, как покорный и привыкший член многодетной семьи, а Света с комичным бабушкинским вздохом усаживается сбоку от Лëхи спереди, чтобы сначала созвониться с мужем, а затем долгие минуты помолчать. Лёша постукивает пальцами по баранке, приложившись щекой в левую руку, которая локтем упёрлась в дверь. И думает одновременно обо всём и ни о чём. Словно пропадая в прострации, в какой раз, что уже проще назвать минуты, когда в этом мире он непосредственно присутствует. – Слыш, – в плечо тыкают твёрдым пальцем, и Лёша относительно очухивается, переводя взгляд на сестру. – Чего такой? – Какой? – Ну, убитый. – Нормальный я, – Лёша защищается, но родня закатывает глаза и цокает, потому что его измученный вид от них, во-первых, не скрылся, а, во-вторых, никуда после вопроса в лоб не делся. – Ага, расскажешь, – Света бурчит, однако не продолжает. Не станет нагло лезть под кожу, как и брат. И, вероятно, именно поэтому язык у Лёши расплетается. – Не получается у меня нихуя. – Что именно? – Я думал, у тебя как раз всё супер стало, – подают голос сзади серьёзным и удивлённым тоном, и Лёша осознаёт, что несёт херню, как обычно. И нужно либо на попятную сдать, либо объясниться. – Да не, я... О другом немного, типа, блять, – он шумно вздыхает через нос, и сестра его перебивает, потому что очевидно, он и так не придумал, что и как сказать. – Надумываешь опять? – Наверное. Не знаю. – Не знаешь? Ну тут, как будто, априори варианты ответа только «да» или «нет». – А вот я не знаю, блять! Семья одновременно вздыхает на весь салон, что было бы Корешу смешно, если бы не так обосрано на душе. – А в чëм дело-то, Лëх? Лёша жуёт губы, сжимая руль, сверлит красный светофор, обрушивая в голове его всеми возможными матами. Ладно, он бы хотел думать о светофоре. Но в эту минуту нихуя ни о чём не получается, кроме как о правильном подборе слов и спасении своей жизни. – Да дура есть одна. – Чего сразу дура, – Света ругается, и Лёша реально скоро заржëт из истерики. – Девушка скажи. И в чём проблема заключается, не пойму. – А я в душе не чаю, родная, что со мной вообще, – он разминает свободной ладонью лицо, словно измотан или хочет спать. – Нужна мне она или нет. Фляга свистит у меня, клянусь. И ещё, знаешь, боюсь... Короче, разочарую я всех. – Да куда уж больше-то, – поддерживает брат с задних кресел, и Лёша морщится. – Баран. – Ты боишься, что она родителям не понравится? – Да не то чтобы она мне прям нравится, – собственный голос звучит неправильно тихо и низко, пока Лёша взглядом цепляется за идущую под ручку парочку по тротуару. Сестра прыскает. – Если бы она была тебе безразлична, мы бы сейчас об этом не говорили, наверное, а, Лëш? Своё надо брать, слышишь? – Пошёл, добился, сделал и живёшь счастливо, – брат сзади пожимает плечами, и Света выставляет палец в небо, мол: «Услышал? Уяснил?» – А чтобы родителей наших разочаровать прямо-таки? – она вопрошает в воздух. – Опять надумываешь, родной, – и качает головой. – Ты ведь не наркоша какой, или аферист. Вкус у тебя есть: девочки хорошие все были. Не сатанист, не убийца, я надеюсь, не гей тоже уж, я думаю. Чо переживаешь? – Не гей, – кивает Лёша эхом сестринского голоса. Себе под нос больше. И в голове нарастанием гудит. – А всё равно, знаешь, как будто говна поел. – Поговорите с ней, что-ли. – Говорили уже. – Серьёзно? И что в итоге? – Да нихуя, как видите, в итоге! Мы же не может, это... – он запинается. И продолжение повисает в воздухе, для каждого своё и в итоге одинаковое. – Не примет никто меня, короче, если что. – Лëх, – зовёт брат добродушно. – Да и похуй. Это ж твоя жизнь. – Легко сказать. – Легко сказать, – он подтверждает. – А как ещё тогда? Ты взрослый и успешный парень. Сам решаешь, что со своей жизнью делать, разве нет? Всегда так было, с детства, когда под стол ходили. – И мнение других тебя тоже не так сильно волновать стало, если меня моя память не обманывает, – сестра улыбается. – Чего ж сейчас не так? Лёша молчит, стиснув губы и просверливая взглядом мутную в ночи линию горизонта. – Не знаю. Я еблан, наверное. – Ну, а она дура, прости Господи, – сестра добродушно смеётся, заразив этим брата на заднем, и хлопает их смурного Лёшу любовно по плечу. – Отличная пара! Забавно. Лёша опять ненароком становится свидетелем беседы сестры с её мужем и параллельно жуёт губы в дискомфорте. Он случайно пихает от задумчивости супружескую пару, выходя из магаза возле станции, сразу же активно извиняется, признавая ошибку, и тяжело вздыхает про себя, глядя им в след. Он проходит мимо охраны в Светином подъезде хмурой тучей, когда провожает, краем уха улавливая, как суровые мужики в форме обсуждают новые пендосские сериалы, где ненужной гомосятины больше, чем сюжета, и морщится от мигрени, напиздев сестре, что ему плохо от недосыпа, и отказываясь от «остаться на чай». Лёша всё же получает ответы этим днём, которые до этого даже знал сам – ему нужна женщина, семья, дети. Но эти ответы ему не нравятся. И тоскливый выдох вырывается из груди, когда он чешет репу в одиночестве, таращась в окно на скромный Московский снегопад, и прокручивает в голове одну простую истину: если итоговый из нескольких вариантов тебя не устраивает, то свой выбор ты уже сделал.

***

Кореш в очередной раз проклинает Тик-Ток и его ублюдские алгоритмы, когда вместо угарных клипов с хештегом, связанных с Хазяевами и Твичом, ему подсовывают эдиты двух, порой и четырёх летней давности, где он счастливо обнимается с кем-то из своих бывших девушек, и Лёха искренне хуеет, что спустя столько времени кто-то до сих пор рассматривает вероятность их с Акулич воссоединения или в принципе наличия по сей день чувств и потенциала, как пары. Ну, нравится людям, очевидно, кому-то, больным на голову, что Лёша сделает? И сердцу не прикажешь. Так что он, как по шаблону, пролистывает, порой блокает и едет дальше, думая, что пора бы уже эту брейнротскую залупу со своего телефона удалять. А затем ему попадаются красивые эдиты их скваду или персонально Парадеевичу, и что-то Лёшу останавливает. Репостить и лайкать он не намерен, потому что хочется повредничать. И вот залипать на прекрасно подобранные кадры и как обычно безупречного уёбка Парадеича желания не наблюдается тоже. Но свой сгнивший мозг и клокочущую под ребрами мышцу контролировать не выходит. И все эти двухмесячные шутки про Парадеевича из двадцать первого года, редкие просьбы фанатов Лёши тоже постричься и вернуть прайм вкупе с клипами из социальных сетей стабильности моральному состоянию не доставляют. И едкая мыслишка пойти у общественности на поводу, развлечь их, действительно всё крепчает в уме. Инфоповод? Слабенький, но вполне, на кого нужно подействует. Потому следующим утром Лёша расчехляет бритву и пляшет с ней в ванной перед зеркалом на потеху себе и собакам. Проглаживает голую, хотя бы на несколько дней, челюсть, разглядывая своими довольными глазами, и уговаривает себя, что это всё ради Премии Slay. Контакт знакомого барбера – после короткого взгляда на свои патлы – Лёха сверлит почти минуту, может, даже больше, и в итоге телефон демонстративно для самого себя выключает. Не. Стричься-то ему нахуя.

*

Через пару часов Илюша выпускает новое видео со смешными заданиями, и Лёша, как верный пёс и друг, идёт его смотреть на стриме, заодно поражая общественность отсутствием растительности под носом, убеждая их тоже, что всё из-за Премии. Покачивается на кресле, почесывает нос, лыбится, хихикает иногда, вкидывая ещё шутеек, и подозрительно затихает, когда в кадре много Саши. Следит за ним глазами серьёзно, словно видит угрозу или изучает неопознанный объект. И в моменте, где Саня утаскивает Сатира с собой на пол при разделённом ржаче, Лёша не сдерживает колкий, а вроде и спокойный порыв, изнутри частично разозлённый и почему-то вдруг обиженный. – Бля, вот у Парадеича наклонности явно. Чо он не признается, что хомо. Чат летит, хохочет, поддакивает, и Кореш прекрасно осознаёт, что со зрилами делает, при этом тормозит с собственным мироощущением. Ебать он сказанул. Ебать он уёбок.

*

За день до Слэя парни как бы невзначай пересекаются. Раговский загадочно лыбится, когда его спрашивают про костюм, и говорит, что к нему едут доспехи за десять тысяч, во что окружающие, разумеется, не верят, но заинтриговать Владу удаётся. Лёха же не очень и скрывает, что будет в красном оверсайз смокинге. Ненароком вспоминает их с Нюркой планы на этот год месяцы назад, мол, пойдём для номинации пары года во всём белом, парном. Но данная идея уже никому не актуальна. Да и на дресс-код Кореш, как и наверняка многие другие гости, срать хотел, поэтому никаких доспехов или хотя бы соответствующей цветовой гаммы на нём не будет. Когда Гориллыч с Владом отвлекаются друг на друга и работника Мак-авто, принимающего их заказ, Саня, сидящий вместе с Лёхой на задних сиденьях, между делом, как бы невзначай в беседе ему недавний косяк всё же припоминает. Лёша еле заметно съëживает плечи и колеблется секунду, чтобы раскаяться. – Да я еблан, – он шепчет громко и мотает головой, и Парадеич многозначительно хмыкает. Обиженным не выглядит. Весёлым, впрочем, тоже. – Прости, Саныч, пожалуйста, реально, я не буду так больше. Хуйню снёс, уебище то ещё. – Да расслабься, Боже, – Саша улыбается и толкает в плечо. – Кто уж из вас, сучар, так не шутит. То я женщина, то пидор. Удивительно, как всем сквадом меня по кругу не пустили ещё. Лёху это искренне пробивает на коронный смех чайки, и он успевает лишь сначала тихонечко усмехнуться, как Влад с Даней вдруг гогочут на весь салон. – Ебать, какие у вас там разговоры интересные, – оборачивается на них Влад с довольным лицом. – Не, если мы собрались все трахать Парадантоса, то я за, естественно. – Блять, какие же вы, – Горилла вытирает скупую мужскую смешливую слезу и выруливает к окошку выдачи заказов. – Машина гомосеков, я ебал. Но не в том смысле! Лёша почти видит со стороны, как мрачнеет выражение его лица, но он решает и так лишнее внимание не привлекать. Может, Данила и допёр, наверняка не без помощи Илюхи, что Саня к мужикам и Лёше неровно дышит (и эта шальная мыслишка Кореша нездорово веселит), но вот Владос их пока пусть дальше нихуя не видит и беспечно шутит. Хоть из-за кого-то ещё остаётся ощущение, что весь мир не против Лёхи Чореша и что не все дохуя проницательные. Был бы Лёша на месте Влада, тоже до конца глазки закрывал бы, чтоб дать спать спокойно и самому себе, и окружающим. Тема достаточно шустро, что в их кругу свойственно, сменяется новой и новой, и мышцы в теле расслабляются, позволяют Лёше с блаженной улыбочкой растечься по сиденью, одним лишь боковым зрением прослеживая сбоку Сашины немногочисленные движения. – Да инфоповод создать же, как нехуй! Вот, например, – Влад вскидывает руку вверх и машет ей назад, указывая на Кореша. – Побрилось чудище, и всё – инфоповод. – Ну это хуйня инфоповод, – Даня качает головой. – Вот если бы он, как пошлая блондинка, патлы отстриг свои, тогда да. – А че вы, как крысы, меня обсуждаете? Я слышу, есче. – Тиш, тиш, Лёня, взрослые говорят, – отрезает Говнилыч улыбчиво и переключается обратно на Влада под оскорблённую смешную рожицу Лёхи и смешки Саши. Саня семимильными шажками почти проваливается в транс, маяча взглядом по лобовому стеклу и нестабильной погоде за ней, уже нагло пропуская мимо ушей речи кентов, потому что не то чтобы идущая тема в его сознании много весит. Если говорить откровенно, хочется банального выйти из машины, вернуться домой и греться у телевизора. И одновременно с этим Саня остаётся, потому что пошевелиться от Лёши прочь не может тоже. Подобно верной шавке. Внатуре пудель, видимо. – Че, кстати, – обращаются сбоку явно к нему. – Отметил, как я помолодел? – и Кореш деловито обводит ладонью подбородок. Саша смотрит на него пристально, поджав губы, и его взгляд носится от одной черты лица напротив к другой, отчего Лёше даже становится неловко. – Че, хуйня, да? Соскуфился я, ладно, признаю. А у Саши в этот момент в голове всё на свете, от пытающейся припугнуть химозной шипучки на кончике языка до самого настоящего фейерверка, разрывающего соседям окна. Нутро крутит, язык тяжелеет, сердце на скорости поднимается к горлу, а в черепной коробке пульсирует пожелтевшая картинка юного Лëшки, вместо которого здесь сидит до ужаса похожий на него мужчина. А самое страшное, что нравятся Саше они оба. – Да не, – Саша отвечает скупо. – Нормально. Тебе так тоже идёт. – Отращивать буду обратно. Саня жмёт плечом и корчит лицо спокойного безразличия. – Не боишься, что колоться буду? – Дебил, – Сане удаётся дать ему подзатыльник, прежде чем парни спереди услышат их и обратят внимание, и Кореш, повеселевший, тянется влепить ему по башке тоже. – Надеюсь, ты про наркотики.

***

«Чувак, эта вечеринка отстой. Я бля ненавижу всех этих людей,» – прилетает в личку, когда Лёша лениво вертит головой по сторонам, и, прочитав, ржёт, переглядываясь с Владом на соседнем стуле. – В лицо скажи, интернет герой. – А я скажу! – Раговский вскидывается и продолжает есть, явно нацеленный вообще раздобыть где-нибудь Йегерь. – Если выиграю че-нибудь. – Разошёлся, уебище, – Кореш усмехается и отворачивается, ожидая, когда озвучат призёра очередной номинации. И даже не удивляется особо, когда снова называют имя Глеба Сасавота. – Слэй кинг тоже он заберёт, клянусь, – произносит еле внятно Влад, и Лёха уважительно кивает. Проглядывает в очередной раз гостей и в паре столов от своего всё-таки находит её. Даже их. Аня, облаченная в серебряный наряд, сверкающая подобно звезде, мило беседует с коллегами по цеху и, разумеется, через стул от неё в девушке в тёмных доспехах Лёша признаёт Каю. Кореш явно залипает, разглядывая ту часть огромной залы, изучая каждую деталь Нюрочкиного образа, порой посматривая в бок и на Каечку, будто из приличия или по старой дружбе, чëрт его поймёт, и отводит взгляд лишь тогда, когда Аня делает движение, похожее на разворот к нему в анфас. А пересекаться с ней лично или заглянуть глаза в глаза он не то чтобы готов или хочет. – Чувак, эта вечеринка отстой, – звучит скупо, когда Лёха откидывается на спинку стула со смурным видом, и Влад сначала усмехается. – Чего так? Грязная брюнетка обиделась, что ничего не выиграла? – Ой, бля, – Лёша морщится уничижительно. – Пылесборник-то мне этот нахуя. – А че тогда? – и тут Влад хмурится, более осознанно осматривая друга. Мельком обегает взглядом гостей вокруг, ни за кого не цепляется, но явно доходит сам. – Из-за неё тильтуешь? Лёша жмёт плечами, жмурится коротко. – Да не прям. Хуй знает, короче. – Да ладно, мне уж не пизди. Я ведь друг твой, а, Чореш. И Чореш чуть более расслабленно хмыкает, даже приподнимая уголок губ. – Как только будет последняя номинация, я съебываю. – Справедливо, – Влад кивает и хлопает по плечу. – Я с тобой. Адам Сендлер так-то тоже рано съебался. – С костюмчиком ты, вообще, реально разъебал, – улыбается Кореш ему во все зубы, когда с дедовским скрипом встаёт из-за стола. – Ща вернусь, не скучай. – Не льсти себе. Заветная надпись «WC» всё маячит перед глазами с ебучими стрелками, и Лёша, словно ведомый, бродит туда сюда, извечно тормозит из-за знакомых лиц, которым необходимо с ним попиздеть, протянуть руку, пококетничать, раз он холостой, и побесить его, очевидно. Хотя Лёха соврëт, если скажет, что улыбается им всем неискренне. Однако ещё радостнее его рожа выглядит, когда до желаемой двери остаётся совсем немного. Но на прямом пути случается то, чего избежать хотелось этим вечером больше всего. – Ой, простите. Ой, привет, – Аня вежливо улыбается ему, глядя чисто, невинно, по-доброму, как она всегда умела. И Лёша секунду теряется, прежде чем зажато улыбнуться в ответ и выдавить максимум радости в звуках, исходящих из своего рта. – Приве-е-ет, Аня, – а «Нюрочка»? – как ты? – Чудесно, но эта вечеринка полный отстой, – она улыбается, а Лёша истерически усмехается, уверенный, что один его глаз точно непроизвольно мигает. – И не говори, – он чешет репу, шмыгая носом, и спешит ретироваться. – Я, это, в уборную. Хорошо проведи вечер! – Спасибо, – она коротким ласковым движением докасается его руки и так же плавно растворяется в толпе, оставляя Лёшу позади. И Лёша идёт дальше. Он топчется перед зеркалом, жёстко проводя ладонью по лицу, упираясь второй в холодный каменный пласт вокруг раковин, стоя в абсолютно, на удивление, пустой уборной. Светлой, буржуйной, модной дохуя, с достаточно толстыми стенами, чтобы звуки криков, речей и смеха приятно приглушались, не доходя в полной мере до Лëшиной измотанной головы. Напротив, из отражения на него смотрит до ужаса знакомый мужчина. И в то же время Лёша совершенно не может его порой понять. Он умывается в последний, контрольный раз, мотает головой в разные стороны, раскрывает глазки пошире, смаргивая усталость, поправляет чёлку и довольно хмыкает. Аня вспыхивает серебряной вспышкой, до безумия красивой. Но в животе ничего не крутит, щëки не плавит, взгляд не блестит, а дотронуться или обнять её не хочется. Потому что Лёша не любит её. И испытывает всё вышеперечисленное не из-за Ани, при всём её обаянии и красоте души. А из-за кое-кого другого. Потому что Лёша не любит её. Лёша любит не её. Он выходит в шум и пёстрые цвета, расслабленно улыбаясь, словно пробудившийся ото сна. Шагает в паре метров от Каи, кивает ей приветливо, на что та в ответ неловко поджимает губы в улыбке и отходит. Черты Парадеича в какой-то мере, очевидно, действительно присутствуют. Остаток вечера проходит, на удивление, лучше, чем до целительного похода в туалет, что Владос не оставляет без тупых комментариев и шуточек, а Лёха только рад поддержать. Достаточно чиллово просиживает штаны на Слэйе, аплодирует номинантам, свистит завозам Сатира и Бустера и так же, относительно беспечно, проводит следующие пару дней. Ездит к Илюше на съёмки, веселится в Шести комнатах, залетает к Гориллычу на стрим, тайно и в ЛС осуждая его за идею читать фанфики по Хазяевам, но уже больше живёт, чем выживает, чем просто существует. Залипает на Парадеевича, застывает в мыслях, шутит веселее и проявляется ярче, чем месяцы назад, с трудом догоняя, почему. Виной ли тому расставание с уже нелюбимой женщиной и свобода от оков мерзкого обмана? Виной ли тому предложение и техническое признание Саши ему, совсем недавнее? Лёша не уверен. У него ведь ещё есть время подумать. Хоть ему и кажется совсем наоборот.

***

«Сегодняшний день – это просто Ад», – он выдаёт охрипло, еле держа телефон, и не врёт. Не только потому, что высокая температура мучает двое суток без перерыва. Но и потому, что Саши рядом в это время нет. Не то чтобы Лёха беспомощный инвалид или безнадëжный немощь, но при адской боли и общем жёстком гриппном недомогании каким-то магическим образом он думает не об одном лишь выздоравлении, а том, как хочется снова увидеть нахохлившегося Саню у себя на заборе, затем лохматого после пробуждения с огромной кружкой, из которой валит ароматный пар, и грозно придвигающего другую такую – с ядрëным Терафлю. От которого Лёше бесспорно затем станет лучше. Как и от заботливого Саши на его кухне в принципе. Однако Парадеевича рядом нет. На скорой, очевидно, его сюда в больницу к Лëне учтиво не подкинули бы, да и в принципе не то чтобы Лёша эти дни чудесно осведомлён о том, где Александр находится и как живёт. Не то чтобы они ссорились. Они ведь и не поговорили толком. И, очевидно, в этом вся проблема. В дверь учтиво постукивают и открывают. – Тук-тук, принцесса, к вам можно? – негромко спрашивает Данила, заглядывая, и проходит к койке, и Влада Куертова за чужой объёмной спиной и не из-за совсем собственного здравого ума Лëха обнаруживает не сразу. Лёша устало им улыбается. – Че ты, Лëх, как тут? – Да хуевенько, – он признается честно. – Но вас увидел, и получше стало. Друзья одновременно тянут довольное «Ой», переглядываясь, и занимают разные от Кореша стороны. Влад проходит к его тумбочке и ставит щедрый кулёк ярких апельсинов. – Я ненадолго сам, к сожалению, – он говорит. – Если тут вообще можно долго навещать. Но проведать друга надо в любом случае. – Ой, Владик, я даже на секунду рад тебя видеть, – кряхтит Лёша и не то чтобы врëт хоть на каплю. – Вы вообще приехали хотя бы. Я не ждал. – В этот раз без костюмов, – Говнилыч грустно вздыхает. – Спасибо, Господи. Кенты посмеиваются, и после заглядывает медбрат, даёт новые указания, гостям в том числе, потому что наличие масок и перчаток не сильно, если что, их спасёт, и говорит, что дистанция два метра и что осталось им тут минут пять. – Как серьёзно. Карантин так карантин. – Ну так я и не после операции здоровый лежу, а спидозный-грипповой, – печально прикрывает влажные глаза Лëха и ощущает, как его клонит в очередной то ли сон, то ли обморок. – Надеюсь, хоть не заражу вас. – Ну, вместе в больничке лежать веселее, – Влад хмыкает. – И от отпуска я бы не отказался. – Поверь, нихуя я тут не отдыхаю. – Бедненькая брюнетка, – кривляется Даня, играя голоском, и, завидев недовольную рожу Кореша и услышав усмешку Куертова, всё же решает, что пришло время им удаляться. – Ладно, Лëнь, отдыхай давай. Чтобы через пару дней уже в строю был! Огурчиком. – Твой папаша, гнида, служил во Вьетнаме?.. – бурчит Лёша уже на краю с бессознательным миром, тупо улыбаясь, и парни хихикают при виде такой жалкой и забавной одновременно картины. – Апельсины, кстати, поешь, – напоминает Влад в дверях. – Санька передал. Сказал, приехать не сможет. Ну, давай, Лëх, держись тут. Лёша, как кажется его больным ушам, очень громко нервно усмехается в потолок и наконец проваливается в сон, в котором успешно танцует с цитрусовыми братьями и играет ими в футбол с Парадеичем у себя на заднем дворе в Электростали. Как хорошо, что в больнице грипп могут вылечить и за три дня, потому что такие фруктовые трипы сведут с ума за четыре окончательно. Лечится Лёша, кстати, дней шесть.

***

– Ну не знаю, – он рыгает, как бы подтверждая. – Че Клукошко думает? – Вот сказал, что думает пока, – Илья серьёзно дорезает огурец и закидывает в салатницу. – Подожди, когда этот травоед срать захочет, – отзывается Гориллыч, вальяжно раскинувшись на диване сбоку. – И будут тебе новые Шесть комнат. – Ну да, – Эксайл улыбается. – Так он реально с Ютуба уходит или завозит, я не пойму? – Завоз, сто процентов, – Даня ведёт по воздуху ладонью, и Лёша хмыкает. Илья же жмёт плечами. – Андрюха реально непредсказуемый, – он говорит. – Я сам не знаю, уходит он или маринует. Но, вообще, Андрюха говорит, что всерьёз. Раговский тоже. – М-да, – Лёша вздыхает разочарованно. – Надеюсь, он не настолько еблан. Демки, конечно, толковые, но бля. Уходить в реп? Когда ты в толчке придумываешь идеи на миллионы? – Согласен, – Даня кивает. – Да и круче «Глаза не врут» уже не будет. – Ой, блять, – Лёша устало жмурится, и Илья с кухни прыскает тоже. – Гориллыч, эту песню любишь сильнее, чем эти два, – он указывает носом на Кореша и продолжает готовить. – придурка друг друга. Лёша от смущения в ответ шипит. – Да ну хорош вам уже. – Ну че ты, Лёня, – Горилла вздыхает сочувственно. – Ещё в стадии отрицания? Лёша мешкается. – В стадии своего ума, скорее... – Расскажешь, – Яцкевич противится. – В своём уме был бы – не тупил. – Саня вот мужик в этом плане, наверняка. – Да вы даже не знаете, что было, – Лёша хмурится. – Обсуждали уже, – Илья поворачивается, скрещивая руки, и напоминает. – Мы не тупые. – Глаза не врут. – Да сходи нахуй. – Я бы на твоём месте такими фразочками не бросался, – лыбится Говниллыч слишком довольно. – Да ну правда, Лёня, что ты как маленький? Не стесняйся своих чувств, малыш, нравится он тебе! Открыточку напиши, валентинку, шоколадку подари, – подгоняет он сюсюкающимся тоном, и Лёня закипает. – Ну вообще по факту, – Эксайл соглашается просто, а Лёша мотает головой. – Вы с Саней такими щенячьими глазами друг на друга смотрите, что я прям поражаюсь, как только мы с Гориллычем единственные, кто пока понял. – Слыш-чо, если до Нового Года не решите уже что-нибудь, то я вас, гомосятину ебливую, на необитаемый остров отправлю на пару дней. Может, получится че. М, Илюх? – Да, имба идея, кстати. Мы хоть отдохнём. А эти порадуются. – Хватит, – Лёша роняет голову к ключицам, и друзья моментально замирают при звуке его сорвавшегося в непривычной манере голоса. – Хватит, блять, так говорить, как будто... Как будто я, блять, особенный. Для него, – ладонь дрожащим движением скользит по лбу в чёлку, и парни поджимают губы, когда Лёша сглатывает, но в его горле всё равно остаётся сухо. – Я же верить начинаю. Друзья ошарашенно переглядываются. – Строите из себя, – он вскидывает руки, словно прося Бога помочь подобрать ему нужное слово. – Дохуя добрых, блять. И очевидно же, блять, что нихуя вам не надо, чтобы мы с Парадеичем сошлись, объективно, признайте уже. Даня с суровым видом принимает положение поудобнее, продавливает диван сбоку своим весом по-новой, а Лёха вдруг неприятно ощущает, словно наседают на него. – Лёш, – Данила придвигается, кладя руку на спинку дивана за нахохлившимся другом. – Похуй. Похуй, что кто думает, даже что мы думаем, потому что это, во-первых, твоя жизнь, я тебя удивлю. И, во-вторых, какая разница если вы мешать никому не будете? – Даня активно взмахивает рукой, морщась от серьëзности собственных речей и обсуждаемой темы, пока Лёша с Ильёй покорно, притихнув, его слушают. – Соситесь по углам, живите вместе, плевать! Настоящим кентам, вообще, я считаю, похуй должно быть, без шуток. Вы не чужие люди нам, столько мы натерпелись уже друг от друга, из-за вас с Саней в том числе. Так что мы с Илюхой стерпим, примем и вся хуйня. Остальные, я думаю, тоже, если узнают, – он глядит на Яцкевича, стоящего посреди зала, и тот согласно кивает. – А сейчас важнее, чтобы ты, Лёша, наконец выдохнул и стал счастлив, потому что, ну... – Данила вдруг мнётся с продолжением, и Илюха неожиданно трезвым и смелым тоном заканчивает за него. – Потому что заебал ныть. Парни с дивана поднимают головы и в аристократическом, как следует делать всё в этой буржуйской квартире, ахуе глядят на него, комично моргая. – Ебать ты выдал. – Простите, простите, – Яцкевич тушуется, теперь больше на себя похожий. – Ныть нужно, конечно, это нормально, ты не бесишь меня или типа того. Но... – Пупуня. – Гориллыч, бля, – Гавнилыча, довольного собой, по-матерински осаживают. – Но, просто, Лёш, честно, по хуйне страдаешь. Башкой подумай, не знаю, ты же сам понимаешь всё наверняка. Не совсем тупой. Лёша будто пристыженно и явно хмуро изучает лица кентов, не издавая и звука, и пытается обработать услышанное. Собственное тело признаков жизни, паники или отвержения полученной информации, словно вируса, не подаëт, что поразительно. – Вот скажи, – Илья начинает, сложив ладони, то ли как отец, то ли как коуч. – Если бы, условно, перед тобой поставили выбор, что ты можешь сойтись с Аней Вишенковой, она любит тебя, у тебя те же чувства к ней, всё такое, и никто вокруг не осудит, то есть, в принципе людям будет всё равно, с кем вы там и как, то ты бы был счастлив? Лёша тупо моргает. – Наверное, нет, – он опускает взгляд на сцепленные на коленях пальцы и поджимает губы. – Дело было не в ней или окружении, а в том, что я к ней чувствовал, к сожалению. Как уебище заруинил. – А вот ты дослушай как раз, – с подозрительным энтузиазмом в голосе, но равновесием на лице перебивает Илья. Даня возле них, словно ребёнок или зритель, скачет восторженно-участливым взглядом от одного друга к другому. – Второй вариант. Послушай, Лëх, серьёзно, не перебивай. Гориллыч, въеби ему, если что, пожалуйста. – Как нехуй. – Да вы ахуели. – Ну так вот. Второй вариант, Лëх. Тебе дают выбор встречаться с, прости Господи, Парадеичем, у вас к другу другу те же чувства (в голову никто не лезет, то есть, от текущей ситуации отталкиваемся в обоих вариантах, окей?), и окружающим так же похуй, что вы сошлись, как вы там и что. Тогда ты бы был счастлив? Кореш испытывающе смотрит Илье в глаза долгие секунды с абсолютно ничего не выражающим лицом, отчего Эксайл с Гориллой почти испуганно вынужденно переглядываются, будто готовые капитулировать и вывешивать белый флаг. Лёша медленно моргает, отворачиваясь к окну. – Бля, Лëнь, ты аж побледнел. – Да, – он говорит сухо чуть надломившимся голосом. Друзья молчат, когда Лёша жмурится. – Блять, конечно, да.

***

– Боже, наконец всё, – Влад вскидывает руки к небу, вдыхая морозный свежий воздух, когда они всей шайкой наконец выходят на улицу. – Нихуя себе, – Илья смеётся почти оскорбленно, подумав, что съёмки в его ролике ужасно изматывают. – Да не-не, – Влад поспешно предотвращает конец своей карьеры. – Покурю хоть, как нормальный человек. – Не говори-ка, – Лёша с удовольствием затягивает ашкьюди, всего вторую за неделю к пятнице, чем нельзя не гордиться, пока Раговский роется в кармане за своими сигаретами. – Паровозы, – морщится Парадеевич, проходя вперёд, за таким же не восхищенным Ильёй, и Лёша с Владом небрежно фыркают и дымят уже напрямую им в лица с хитрыми рожами. – Сыновья собаки. – Так, а схуяли про мать вечно говорит он, а прилетает за оски мне? – Лёха неожиданно прозрел, и кенты закономерно с него ржут. – Потому что ты Чореш, – тянет Данила радостно, и тут нехуй спорить. Спустя минут десять светских и не очень бесед парни прощаются, и Лёша спешит, как угашенный, отогревать нос и конечности в родимый Лисян первым. Заводится, включает музыку, настраивается и, когда уже собирается выруливать из двора, видит единолично стоящего Парадеевича, что вызывает себе такси и переминается с ноги на ногу от холода. Окольной мыслью Лёша думает, что, вообще-то, эта черта всегда была именно ему, а не Сане, присуща. Смотрит на это почему-то чем-то жалкое зрелище и издаёт задумчивое «пу-пу-пу», решая, что «нет», он оставит Саню здесь, не водитель же он его или мамка Терезовна, в самом деле. Саша шмыгает спрятанным под натянутым сну́дом носом и глупо моргает, поднимая голову, когда слышит перед собой медленное трекотание шин об обмерзший асфальт. Стекло переднего пассажирского места так же медленно опускается, и Саня видит суровое лицо водителя. – Ну садись быстрее, дует пиздец.

*

– Лёх, ты че? – Парадеич легонько тыкает его в плечо и удивлённо моргает. – Я, вроде, не так уж и долго, – он убирает телефон в карман, видимо, только что закончив писать и звонить по делам. – А, – а Кореш, решивший прежде предусмотрительно остановиться, чтобы друга параллельно не тошнило, и, очевидно, закумаривший, лениво протирает глаза. – Спал хуево сегодня. Пацаны орут вовсю на гирлянду новую, – и это, конечно же, пиздëж. – М, – и не до конца ясно, понимает ли это Саша, однако лицо у него относительно равнодушное. – Погнали я поведу. Не хочется с полуспящим водилой ехать, честно говоря, – и отстегивается, улыбчиво хмыкая. – Чот умирать я пока не готов. – Ой бля, – Лёша отмахивается от него и открывает дверь. – Блондинка за рулём как обезьяна с гранатой. Вообще, предыдущей ночью он спал относительно нормально. Не то чтобы идеально и сладко, потому что заснуть тяжело, даже прождав до двух, хотя режим Лёши больше дедовский, чем подростковый, то есть до полуночи уже надо на боковую, и потому что те шесть, дай Бог восемь часов, которые он проводит в кровати, перед глазами не остаётся ничего, кроме чёрной картинки и порой каких-то странных белых кучерявых вспышек. Без контекста, без чувств – Лёша банально при пробуждении большего и не помнит. Так что, как бы последний месяц беспокойно Лёша мог не спать, он ведь всё равно спит. И сейчас, почему-то, пока Саша заместо него на водительском сиденье пролетает светофоры, внутри любимой куртки по телу разливается тепло, надавливая на веки, и Лёша действительно настолько спокойно, что он натурально и приятно задрëмывает. – Лëх, – Саня опять тыкает его минут через десять, хотя для Лёши словно час. – Че, спишь? – Да я ж сказал, – Лёха зевает и морщится, как кот, потягиваясь одними плечами. – Не спал нихуя. Саша хмыкает и почему-то улыбается глупо. – Ну, я до своего дома доехал так-то. Я пойду? – Ага. И они прощаются, после чего Лёша с кислой рожей проходится по морозу обратно на водительское. Выслеживает, будто маньяк, как Саша заходит в свой подъезд и пропадает внутри, любезно продержав дверь престарелой соседке, и выезжает уже к себе домой, кормить собак и ложиться спать. Без Сани в машине под боком это делать уже и не особо хочется.

***

Декабрь кажется обычным. Он не тянется утомительно долго, что кажется вечным, но и не летит, как лето или отпуск, хотя Кореш, по идее, всю жизнь сейчас отдыхает со своими удобными фриланскими средствами заработка. Ёлку он не наряжает, наивно полагая, что остатки Хазяевов и их подсосы будут встречать вместе, что, вообще, по итогу и планируется. Так что, делать дома, кроме как играть с Владом в Танки и выгуливать периодически собак, Лëхе нечего. Однако всё время штаны он не просиживает, иногда выезжая за покупками или в незваные гости. Тема Парадеевича больше волшебным образом не поднимается. Илюха с Даней видят его расслабленный и непринуждённый вид, вероятно, полагая, что у него там в голове всё устаканилось или выветрилось, а Куертов достаточно тактичный (в трезвом состоянии) и серьёзный мужчина, чтобы по голосу друга в звонке понять, в какой стойкой гармонии с собой и миром тот находится. И, что поразительно, никто из них не ошибается. Лёша обрушал громкие выдохи на псов, каждый раз возвращаясь после встреч с кентами, с Саней, после вербально или нет поднятой темы гетеронормативности (новое слово, которое Лёша выучил после вылазки в Дипсик, когда заебался базарить со стенами и не получать ответа), после целых порой суток, проведённых в собственных утомительных мыслях. И тот последний раз, у Илюхи дома, когда они с Гориллычем вальяжно валялись на диване и сначала обсуждали всякую чушь или планы на общий праздничный сбор и грядущий год, когда парни окончательно использовали контр-приëмы, все свои козыри и ульты, оставшись с пустыми карманами и скромной фразой, типа «Нехуй тебе больше сказать», если заговорить, Лёшу, пожалуй, доканал. Не в том плане, что пиздеть о Саше в крысу с друзьями утомительно, что, в общем и целом, правдой тоже является, но отчасти, так как и одному переваренную кашу глотать тоскливо. А потому, что Лёша, очевидно, устал куда больше них от «щенячьих переглядок» и брачных игр за объективом и спинами знакомых. Устал значительно больше кого бы то ни было от того, как тяжело сказать себе пару простых слов, одно из которых можно заменить запреткой на Твиче, чтобы повеселее было. И сначала Корешу весело не было вообще, до злобной дрожи в пальцах. Но когда Илья спросил, стал бы Лёша счастлив, будь та запретка для него технически актуальна, плотину почти прорвало. Илья уже слышал, как Лёша назвал себя на его тихой кухне пидором. Илья уже знает, что годы назад паракореши были не игрой на камеру или хайпом. И Илья, судя по взгляду, прекрасно осознаёт, что по сей день ситуация поменялась не с ног на голову, потому что, может, они все выросли и изменились, но некоторые вещи укоренились, став частичкой души и личности. Как то, что Лëне и Сашке нравятся не только девочки. В тот раз, когда Илья спросил, стал бы Лёша с Сашей счастлив, последняя капля испарилась от жары в теле. В какой-то степени, за весь тот день некий стержень гомофобного осуждения уже держался на Божьем слове, а рядом с бывшим телохранителем Сына Люцифера, очевидно, начал шататься, как колосок в ураган, что при возвращении домой Лёша, пожалуй, действительно обнаружил, что колосок-то сдуло. Он делает дыхательную гимнастику, заземляется, ужинает, смотрит Ютуб, гоняет единоличную каточку в Контре и совершенно ни о чëм не думает. И проводит так же следующий день. На следующий, когда он просматривает ленту и ловит Эдиты Парадеевичу, в мозгу и животе что-то по-новому, но привычно клинит, и Лёша перекладывает телефон в левую руку, закрываясь в ванной и открывая Сашину инсту. Это странно и мерзко, вообще-то, но он почти об этом не думает. На следующей неделе происходит то же самое, и Лёша не думает о неправильности вовсе. Таким образом, постепенно Лёша смиряется и весь декабрь семимильными шажками приходит к тому, что да, вероятно, ему действительно сейчас нравится мужик. И решает об этом много не думать. Он всё-таки расчехляет номер барбера, почти что стряхивая с того пыль, после того как пару раз глаз ловит просьбы состричь с головы непутёвое каре ягнёнка, и Лёша без отвращения думает, что да, вполне можно. Причёска двадцать четвёртого года ему очень шла и нравилась, как и вайб, в котором он существовал, как и аура, которая его окружала. Парадеич вернул Прайм ещё осенью, а Лëха сделает это ближе к концу декабря. Все тиктоковские спихнут на подготовку к Новому Году, «новому Чорешу», так что тормозящих мыслей в башке не остаётся, и Лёша с довольной мордой показывается мастеру на глаза, а затем сразу радует народ обновлённым образом. На встречу с пацанами и на стрим залетает из лифта, как горячий пирожок, поражая Гориллу своим стилëвым, но достаточно простым видом, а сам лыбится польщенно из-за того, как Даня восхищается и говорит бесконечно «вот это старые деньги». И Лёша чувствует себя на удивление и странность легко, свободно, чисто, словно переродился или восстал из пепла. Ощущает себя красивым обыкновенным мужчиной и самим собой. Так он спокойно доживает до конца месяца, до конца года уже даже. Абсолютно спокойно. Играет с Куертовым в танки, стримит с Даней, снимается у друзей. Заглядывается на Саню втихаря и не совсем, привычно общается с ним и каждым, смазано чмокает иногда в щеку всем на ахуй, особенно Саше, вне камер, конечно, хитро хихикая, зная, что пакостит, и просто живёт. Как конченный, весёлый свистливый Лëха Чореш. Живёт ту жизнь, которую должен, которую хотел и может иметь. Почти полностью. Двадцать девятого декабря они стримят последний раз в двадцать пятом. Готовят в идиотских костюмах с вайбовой музыкой, веселятся, и Лёша абсолютно ничего не стесняется. Виной ли тому антибиотики, пережитый грипп или общая реабилитация в танках с Куертовым – не ясно. Но Лëне похуй. Он бродит туда сюда, задабривает аудиторию и узнающих их ребят, угарает с Даней, шлёт нахуй Раговского и много подходит к Сане. Чтобы подснять его и поглядеть без подозрений, чтобы что-то сказать или спросить, чтобы раздать плюс-вайба. И при этом так же абсолютно на похуй вычитывает вслух из чата просьбы какого-то из зрилов либо Саню переодеть в Снегурку, либо поцеловать. – Уебище, позоришь чат весь, – он ругается по-дедовски в очередной раз, и костюм Деда Мороза тут ни при чем. – Ребят, без негатива. Мы на плюс вайбе. – Без негатива, – подтверждает Саша сухим тоном, который он использует всегда, когда на людях упоминают паракорешей, и Лёша продолжает вести трансляцию, как ни в чем не бывало, не моргнув и глазом, не покраснев в ушах. И не замечает, как Даня с Ильёй в другом конце студии поразительно переглядываются и даже не из-за почищенной по-ущербному Владом картошки. Лёша совсем не думает о том, что его желание подойти к Сане, потрогать и поболтать может быть чем-то плохим. Срать он хотел, в общем-то, в кое-то веки. Один далёкий голосок в чертогах разума пищит, что это дружба. Но Лёха басом отвечает, что пидорства тут больше. И Лëху это абсолютно устраивает.

*

Через два дня, утром тридцать первого числа Лёша видит Сашу снова. С сумкой и набитыми пакетами продуктов, отходящим от своей машины и шагающим по налетевшему снегу в его сторону. Точнее, к дому, на аренду которого все скинулись для празднования. Но Корешу немного всё равно на нюансы, потому что он стоит, как истукан, возле ворот с подиком и глядит топающему Сане прямо в глаза, тупо радостно улыбаясь. Саша вежливо приподнимает уголки губ в качестве приветствия и проходит мимо него, внутрь дома. И тут Лёше уже не похуй. Потому что он ведь явно доигрался. И уже давно. Внутри вовсю горит жёлтый свет и блестят гирлянды, которые Каролина и часть парней под её командованием располагают по стенам или под потолком, вместе с другими элементами соответствующего празднику декора. Остальные же орудуют на кухне, и Саню Лёша находит там же, подгребающим к себе и своему напарнику Илюхе всё необходимое для оливье. Эксайл с потайным отчаяньем в глазах смотрит на него и таз, который необходимо наполнить, и Лёха от злорадства искренне посмеивается. – Я позавчера натренировался, – Саша говорит уверенно. – Ждите самую ахуенную оливьешечку. – Кстати, по факту, очень вкусно сделал! – Лёша оглашает поддерживающе на весь этаж Саше на неподдельное удивление. – Да мы знаем, мы тоже пробовали, ёпта, – отвечают Илья с Даней громко и моментально затыкаются, будто бы что-то вспомнив. Вероятно, Лëшину латентность. – Так, – Фрама сурово оборачивается от своей свёклы. – А схуяли вы оливье? А мне че, пальто щучье натирать весь день? – А что? Это тоже база, так-то. – Дак я её есть не смогу потом, если только её буду готовить, блять, – Саныч раскидывает руки в стороны. – Бля, Саныч, только не проси щас американо, я тебя умоляю. – Нет, Илюх, подожди, – Фрама торопливо просмеивается и продолжает. – А хули мне делать-то ещё, помимо шубы блядской? – Ну как, – Лёша удивляется и копирует его жест. – Полы помыть, дрова нарубить, посуду помыть, полы помыть. Нахуй сходить. – Может, мне ещё станцевать? – И поснимать! – И позавозить! – Кстати, спой че-нибудь, реально, – Парадеич присоединяется. – О, слыш-чо, Фрама, мою любимую можешь?! – Гориллыч, сходи нахуй! – Лëха вообще нихуя не делает. – Во-первых, блондинке слова не давали, а во-вто... – Еблан, тут Ира. – Ой блять, Ирочка, прости, я еблан, – он истерично просмеивается под общий гогот. – А, во-вторых, я руковожу процессом! – Ты хуем себе по губам только руководишь. – У, пошлая блондинка, – слишком радостно тянет Гориллыч и теперь сам уже получает нагоняй от Насти, пока Ира снова, совсем не обижаясь, с них всех смеётся. Как и каждое тридцать первое, этот день длится вечность, особенно после шести вечера. Дом украшен, антураж имеется, основная часть блюд готова и настаивается вместе с алкоголем для главных пьяниц. Куертов с Юной приезжают как раз тогда, когда небо чернющее, и привозят с собой сладости, несколько бутылок коньяка на ликование ФрамеТамеру и пушистый снегопад. – Ебааа, парни, дамы, снег! – Лёша почти что подлетает над полом, когда смотрит сквозь панорамные окна веранды на задний двор, и спешит к гардеробу за курткой и обувью. – Погнали все, че вы пить будете уже?! А, бля, – он смиренно зыркает на главных алкоголиков с уже готовыми рюмочками в руках, однако сам траектории не меняет и вылетает на улицу в щенячьем восторге. Саша Парадеич выскакивает за ним первым, и Лёша осознаёт это только тогда, когда кто-то нагло отправляет ему снежок в затылок. – Сука, блять, уебище, – Саня ржёт и сбегает, когда вспыхнувший Лёха стартует за ним хвостом, планируя мстить, но они оба падают в свежий снег, спотыкаясь, а затем их сразу же обстреливают с нескольких рук. – Да вы че, ахуели?! И им не остаётся выбора, кроме как объединиться, чтобы противостоять гогочущему Гориллычу, розовому от смеха Илье и уже накликанным Фраме с Владом. Девушки и остальные выбегают из дома следом, и безобидная детская радость превращается в настоящий смертоносный бой. Они носятся друг за другом хвостиками, периодически спотыкаясь или застревая по колено в сугробах возле забора, как делает Кореш один раз и вопит на всю округу, что он щас умрёт под обстрелом, поэтому Саша прибегает и спасает его от Данилы с валуном на плече в качестве водородной бомбы; и лепят снежки, которые сразу же отправляются в чьи-то лица или задницы, и от этой участи не спасаются даже девчонки. Которые, справедливости ради, только рады, позабыв о туши, которая может потечь, или причёске, которая придавится шапкой, и от всей души закидывают своих потенциальных мужей и их друзей отборными снежками, получая, вообще, в ответ с тем же энтузиазмом. Лёша чутка не справляется с управлением, когда бежит от Влада и почти впечатывается в целующихся Илью и Каролину, поэтому, стоит ему остановиться посреди двора, со всей дури по инерции ему в спину влетает Парадеевич, и они успешно укатываются куда-то в метровый нетронутый сугроб. – Ты че нахуй встал, – Саня кряхтит, смещая с Лёши свои ноги. – Посреди трассы. – А че мне, в молодожёнов въебаться прикажешь? – Ладно, справедливо, – Саша по-старчески вздыхает и переворачивается на спину, укладываясь бок о бок с ним и утыкаясь плечами. – А тут прикольно, мягенько. – Кстати, да, кайф. Вайб невероятный, – признается Лёша негромко, мечтательно уносясь взглядом ввысь, в небо, откуда на них плавно опускаются пуховые снежинки, замыливая взгляд из-за осаждения на длинных ресницах, и Лёша их поспешно смаргивает. Саша сбоку согласно мычит. – Попу отморозим, Лëнь. «Лëнь». – Эх, да, ебал я пи́сать кровью, – и Лëня предпринимает попытки встать. – Бля, – но парни проваливаются только больше вниз. – Лёня, сука, – Саша старается встать тоже, но результат схож, так что они, ругаясь и смеясь, с горем пополам и полными ботинками и капюшонами снега поднимаются. Отряхивают побелевшие шмотки и подмерзшую жопу, чтобы обнаружить, как остальные тоже в это время решили перевести дух. – Мы умираем там под забором, а они, – Лёня поражается комично, и Саня прыскает. Без их оров и воплей музыка с первого этажа звучит явственнее, и подобный переход ощущается приятно. По-праздничному, по-особенному, романтично. И думают так не только неловко вставшие поодаль Саша с Лëшей, но и остальные. Андрей первый, кто приглашает Иру на танец, но все моментально подхватывают, потому через пару секунд на скромном, но просторном заднем дворе загородного дома, на протоптанном снегу с осколками пушистых боевых снарядов плавно покачиваются в танце пять пар, в каждой из которой люди такие разные, но при этом до восхищения похожие. Раговский с крыльца умильно улыбается этому зрелищу и, что-то негромко бросив про Йегерь, заходит в дом, а музыку делает для остальных погромче, как тот самый одинокий хороший друг. И, вероятно, он ждёт, что Лёха с Сашей, такие же холостые счастливчики, войдут за ним. Однако они, как кажется, обоюдно решают сделать вид, что этого не заметили, расплескивают руками, по-детски глядя друг на друга с вальяжными улыбками, и начинают танцевать тоже. Кривляясь, слишком резко, с огромной амплитудой раскачиваясь, подпевая во весь голос и перешептываясь периодически по хуйне со слишком широкими лыбами. И только немногим позже склоняются вперед, утыкаясь носом в плечо напротив, заведя руки друг другу за спины, и двигаются так же плавно и лениво, как остальные и как годами ранее, когда ещё были пацанами, пока Федук допевает последние строки. Они восполняют недостаток тактильности, параллельно всё равно болтают и втихаря, чтобы не портить момент и проявление любви остальным, выводят друг друга на смех. И Лёша полагает, что Саша сейчас счастлив так же, как и он. Когда песня заканчивается, парни целуют своих девушек и заводят в дом, отогреваться и заваривать чай, потому что до полуночи остаётся чуть меньше часа. Лёша с Сашей молча отстраняются, и, пока Саня прячет руки в карманы, провожая друзей взглядом, Лёша зевает с громким характерным звуком, кайфово зажмурившись подобно коту, и решает пофоткать природу и поймать редкий кадр, где всех пары их компании мило идут в обнимку, навстречу жёлтому домашнему свету под мягким снегопадом. – Успел? – интересуется Саша учтиво, когда Лёша возвращает за зубы усердно торчавший кончик языка и заглядывает в галерею. Кореш гордо демонстрирует ему сделанное фото, и Парадеевич уважительно кивает. – Неплохо. – А раньше я один снимал. – А раньше – один завозил, – Саня посмеивается и вдруг цепляется взглядом куда-то за Лëшей. – О. Кошак. – Где?! – Лёха резко оборачивается и, когда Саша уже на всех парах спешит вглубь двора, где больше деревьев, сквозь темноту еле как действительно узнаёт в движущейся тени кота. Саня медленно подшагивает к нему, прижавшемуся к стволу березы, под которой из-за объëмной, даже без листьев, кроны не так много, чтобы проваливаться, снега. И Лёня аккуратно подкрадывается следом. Саша присаживается на корточки в метре, сюскаясь и привлекая малыша к себе, пока Лёша стоит возле, глядит на него сверху вниз, кутаясь в куртку, и таинственно помалкивает. – Сань. – М? – Дай мне шанс, а? Саша, в запятнанной рыхлым снегом шапке набекрень, с торчащими белыми волосами и чуть отросшей щетиной, в дурацком чёрном пуховике до жопы, на которую присел ради кота, с его этим безупречным ровным профилем и лицом греческого Бога, с его длинными мраморными пальцами, которые он тянет к бродячему коту, потому что ужасно добрый, внимательный и ласковый, сидит на корточках перед ним, совсем рядом, но такой далёкий и недоступный. Не потому, что Лёша пидор. А потому, что он еблан. Лёша сначала не видит точно, куда и как Саша смотрит, из-за ракурса. Но Саша замедленно двигает головой в его сторону, чтобы их взгляды скрестились. Саня смотрит стеклянными глазами и пару раз моргает, прежде чем встать на ноги, отряхнувшись, и кот успевает удрать в дырку в заборе. Лёша почему-то хочет сделать так же. – Лëш. – Я долбаеб, я признаю, – он выпаливает, шевелит плечами и топчется на месте. – Ты щас серьёзно? Или издеваешься? – Саша устало хмурится, и Лёша поджимает губы. – Ну, я не настолько мудак уж, чтобы прикалываться так, ты думай тоже. Саня чуть качает головой, заглядывая в небо, как бы думая, прикидывая и анализируя, а затем со вздохом роняет её к груди, и Лёша наверняка глядит слишком жалобно, потому что просто смотреть на человека перед собой и сдерживать непонятный шквал того, что он испытывает, невозможно без хотя бы не врущих, черт бы их побрал, глаз. – Лёш, – говорит Саша мягко, глядя в саму душу, с полуулыбкой, и это единственное, что он говорит, прежде чем начать шагать к дому. – Ну ты выдаешь иногда, конечно. – Саш, – Лёша просит. – Я серьёзно. Саша ничего не отвечает на это, только бегло смотрит на него и отворачивается обратно. И Лёша шагает за ним поникшим и думающим до пара и свиста из ушей хвостиком. Снег скрипит под ногами, лёгкая музыка докасается замёрзших ушных раковин, и Лёня только сейчас отмечает, что пальцы на ногах у него немеют от холода тоже. Но он шмыгает и у самого крыльца окликает Сашу опять, чтобы попробовать заново. Язык чешется. Он хочет сказать. Хочет, действительно, признаться этими доебавшими во все щели словами: «Я люблю тебя». По-настоящему, как следует сказать, как он, очевидно, должен уже давно, и не одному только Сашке, но и себе самому. И Лёша, честно, начинает уже говорить, но язык отсыхает, стоит встретиться с чужим внимательным ожидающим взглядом и прокрутить в голове ещё раз набор букв, которые должны прозвучать. И понимает, что ещё нет. Нет. Боится. Всё же, Лёша не такой отбитый, не такой смелый и крутой, как Саня. – Я, это, – во рту пересыхает, и Лёша говорит вовсе не то, что должен, что собирался минуту назад. – Сорян, если тебе твой подарок не понравится: я паль взял, так дешевле было. И усмехается коротко, искусственно. Саша глядит в ответ с абсолютно пустым лицом. Моргает медленно и затем краешками губ улыбается, пока в зелёных ободках радужки и чёрной жемчужине зрачка, где неотчетливо различен Лëшин силуэт, заметны какие-то крохотные смешинки. Скорее отчаянные, чем весёлые. – Ну ты и мудак. – Нихуя се, – Лёха комично вскидывается. Они улыбаются, вроде повеселев, беспечное и праздничное настроение всё же, а вроде не очень-то и радостно. Кошки в душу срут приятнее. Парадеич, что-то коротко бросив напоследок, вероятно, про холод, уходит в дом. Лёша чуть задерживается, собирая на шапку побольше снежинок, чешет репу и тяжко вздыхает. Еблан. Потому что он сказал не то, что хотел. Потому что Саша услышал вовсе не то, что хотел. Потому что Саша, очевидно, ждал, что Лёша сможет, тоже.

Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!