Предисловие

      Я заранее знал — что-то будет: он повёл меня в бар.       Всё начиналось вполне обыденно. Мы продолжили разговор, на котором остановились в прошлый раз, из-за обострившейся жажды друг друга. Причём вопрос за время разлуки оказался досконально изучен Лордом Люциусом Малфоем, и я довольно быстро забыл о беспокойстве, увлечённый темой профилактики эректильной дисфункции. Мне было тридцать пять, а моему партнёру — шестьдесят один. Хотя, по нему не скажешь. Да и по мне не скажешь. Но одно дело казаться молодым и здоровым. Быть таковым — совсем другое.       — Отсутствие ночной пенильной тумесценции может говорить о серьёзных проблемах, например, с сердечно-сосудистой системой или нервной проводимостью, — закончил Люциус, пока я вдумчиво кивал, старательно запоминая, как следует поступать, если член не хочет превращаться из «тофу» в «огурчик» — в который раз замечаю, что у учёных всё в порядке с чувством юмора. — У меня есть просьба.       Я отставил бокал с виски на салфетку, выбросил из головы все мысли об эрекциях и тофу, поднял взгляд и приготовился внимательно слушать.       — Мне неловко об этом просить, — Лорд Малфой, как всегда, говорил неторопливо и мало походил на человека, которому «неловко»; и всё же его гордая выверенная поза, вместо привычной элегантной небрежности, напрягала.       — Я сделаю всё, что в моих силах, — уверил я, понимая, что пауза затягивается и собеседник ожидает хоть какой-то реакции и, возможно, совсем немного, нуждается во времени, чтобы собраться с силами. — Хм, хотя ты понимаешь, что они невелики. Сейчас даже мой статус ничего не стоит. Спустя столько-то лет. И учитывая обстоятельства.       — Мне нужно не твоё влияние, а нечто серьёзнее, — добавил Люциус.       Эти разговоры загадками плохо ложились на больную голову.       — Люциус, прошу, не томи. Если в моих силах — всё сделаю. А если нет — то просто постараюсь посильнее, — я потянулся через столик и коснулся его суховатых рук с безупречным маникюром и парой холодных перстней, которые очень здорово ощущались, когда он вставлял эти свои невозможные пальцы мне в за…       — Я договорился, чтобы нам провели Процедуру вместе через три дня.       — О, — только и смог выдохнуть я, чувствуя, как теперь уже сжимают мои ослабевшие руки.       Это оказалось весьма… весьма.       Первой реакцией было возмущение: Люциус прекрасно понимал, что я не могу на это пойти и почему.       Второй — обида. Он не верил в успех моего самоубийственного замысла, уже погубившего пару выдающихся учёных, включая его сына — Драко.       Третьей — радость, что я достаточно важен для него, чтобы он захотел пойти наперекор себе, мне и нашим договорённостям, предложить другой вариант — бездействие. Который имел свой шарм в виде совместных жизни и старости в мире маглов.       По итогу я не понимал, что я чувствую, думаю и должен ответить. В голове без того было не прибрано, а тут всё вверх дном перевернули, и я, только что мысленно ругавший Люциуса за медлительность, был вынужден попросить:       — Ты не мог бы пояснить? Я чего-то не понимаю, — звучало растерянно, и моего дорого любовника это огорчало.       Мужчина мягко сжал мои руки, склонил голову набок, сменил позу, наклоняясь ближе, опустил серые глаза в столешницу, почему-то не желая смотреть в лицо. Впрочем, так было удобнее — я смог сконцентрироваться на его губах, чтобы сквозь пьяный барный гул наверняка знать, о чём они говорят:       — Когда мы только сошлись, я сам пылал стремлением спасти Магию. И мне казалось, что ваша с Грейнджер идея гениальна. Вы виделись мне ярким светом надежды. Это не изменилось и сейчас, моя вера в тебя непоколебима. Но прошедшие с тех пор восемь лет взрастили семена сомнений. Всё было бы намного проще, не будь ты мне так дорог. Я бы наблюдал из первых рядов за тобой, затаив дыхание, рассчитывая на успех… И всё же имея пару запасных планов на случай провала.       Как это в его стиле.       — Мне приятно знать, что тебе есть до этого дело, но, прошу, пойми, долг перед Магией для меня стоит немного выше личного счастья, — сказал я то, чем сам себя наставлял последние пару дней, пока ожидал того самого события, которое уже завтра, которое ещё можно отменить. — К тому же, — продолжал я с уверенностью, но руки из тепла извлёк, боясь раскрыть собственные сомнения, — мы всё просчитали. Ты и сам сказал, что идея гениальная, а за столько лет работы ещё и обрела надёжность. Всё получится. Завтра. И те, кто успел пройти Процедуру будут в ужасе.       Мой голос не дрожал, но скрыть волнение не получилось. Я отклонился назад, подальше, и посмотрел в окно. На улице мокрый снег — крупный и пушистый — падал неравномерно, подхватываемый изменчивыми злыми ветрами.       — Мне нравилось надеяться, что я не предам веру в тебя до последнего, но мне страшно, Гарри, — признался Люциус.       Он всегда казался выше человеческих эмоций и, хоть наши отношения были полны заботы и тепла, я воспринимал их скорее как часть некой социальной игры, от которой мы оба получали необходимые эмоции и силы.       Это не было про искреннюю привязанность. Как можно рассчитывать на нечто столь безрассудное с человеком, которого не поколебала даже смерть единственного сына?       Сейчас он был пугающе искренний, непозволительно беззащитный, смущающе испуганный. С этими невозможными серыми глазами, в которых всегда только холодный штиль и туманная загадочность, сейчас же — беззастенчивая мольба:       — Прошу, давай всё отменим? Ты никому ничего не должен, да никто и не ждёт ничего. Давай пройдём вместе Процедуру, избавимся от магического ядра и растворимся в мире маглов. Купим дом в каком-нибудь пригороде, автомобили, эти их телефоны… Захочешь, получишь образование в каком-нибудь Гарварде, или что там у простецов в чести? Работу найдёшь, если захочешь, для души. Денег нам и нашим потомкам хватит на пару поколений вперёд.       — Пока тебе не наскучит эта пресная жизнь, и ты не решишь открыть бизнес, — улыбнулся я.       — Неужели считаешь, что я на незнакомой доске прогорю? — улыбнулся Малфой, на мгновение теряя усталую насторожённость во взгляде.       — Нет. Не прогоришь. Просто тогда денег хватит на пару десятков поколений вперёд. Если, конечно, у нас будут дети.       — У маглов с этим проще. Даже сможем пожениться. Официально, — Люциус говорил серьёзно, и я, под его пронзительным взглядом, не сразу понял, что это было предложение.       Одна из самых замечательных вещей, что со мной случалась, но вместо радости по телу разлился яд тоски. Я слишком хорошо представил себе эту картинку: как я приезжаю на крутой тачке из университета, например, херари — или как там правильно? — дома меня встречают пара шумных ребятишек, няня и вечно говорящий с кем-то по телефону Люциус. На кухне выпекается кролик с картошкой, от детей пахнет конфетами, детским мылом и магловскими фломастерами, от Люциуса приятным парфюмом и шампунем, всюду уют, хаос и тепло.       Прекрасный мир, созданный для меня, от которого я не могу не отказаться, потому что есть вещи намного важнее.       — Я думаю, ты сможешь протащить закон о легализации однополых браков в Новой Магической Британии.       Люциус замер и побледнел.       — То есть это «нет»? — хрипло спросил он.       Я не сразу понял, что заставило его окончательно потерять самообладание.       Там, в моём ответе, было одно маленько «да», посреди огромного «нет». И было так больно смотреть в этот момент на Люциуса, который, кажется, успел сам себя убедить, что я завтра отправляюсь не мир спасать — по идеально отработанному плану, — а на верную смерть. Будто мы больше не увидимся.       Чёрт, я же заранее знал, что ничем хорошим этот вечер не закончится.       Он впервые просил, и на сердце от этого было ещё тяжелее.       Он казался взволнованным, даже напуганным. Смотрел прямо, не пряча влажных покрасневших глаз.       Он позвал меня в бар, где мы впервые разговорились, а потом впервые поцеловались. Украдкой, чтобы никого не обидеть своими чувствами.       В бар, где было многолюдно, многоголосо, вопреки укоренившейся привычке выбирать места без конкретного места, где можно долго прогуливаться и беседовать, не замечая отдалённых голосов и шёпота звёзд.       Он всегда отдавал больше, чем получал, но никогда не демонстрировал, что его что-то не устраивает в наших отношениях. Учитывая полную обоюдную добровольность и отсутствие каких-либо обязательств друг перед другом, даже спустя восемь лет тайных встреч, смею надеяться, что он в самом деле не чувствовал себя обделённым.       В обмен на мудрые советы, предоставление доступа к богатству и влиянию рода Малфой, чуткую заботу и отличный секс он получал лишь благосклонность Гарри Поттера, которая в теперешние времена ничего не стоила. Её нельзя было разменять на голоса избирателей, молчаливое согласие органов правопорядка на совершение не совсем законных сделок или доступ к хранящимся в Отделе Тайн артефактам.       Из чего сделал обнадёживающий вывод: ему было вполне достаточно моего общества. Это льстило, потому что мне не казалось, что я достаточно интересен для такой неординарной личности. И не сказать, чтобы с моей стороны присутствовало должное старание, покрывающее недостатки характера и отсутствие глубины.       — Это «да». Я согласен пройти с тобой Процедуру через три дня.       Ох, это, определённо, был мой голос. Что я творю?       — Правда? — недоверчиво, сдержанно.       Я кивнул.       Люциус прикрыл глаза, нахмурился, задержал дыхание, будто пережидал спорадическую боль во всём теле.       — То есть завтра мы можем провести весь день вместе? — глухо спросил он.       Я едва сумел расслышать вопрос из-за громкого гогота за соседним столиком.       — Нет. Завтра — день завершения эксперимента.       — Ты же согласился на Процедуру.       — Если план не сработает, то я согласен. Если сработает, ты сам откаже…       — Если план не сработает, то ты умрёшь! — внезапно громко сказал, Люциус.       Его серые глаза на миг вспыхнули серебром, как бывало во время оргазма или сложной волшбы, поднялся ветер — в закрытом помещении, — пылинки в воздухе стали сгорать с короткими белыми вспышками.       В популярном, вечно шумном, баре, с лучшим в Лондоне джином, стало так тихо, что можно было услышать шипение пивной пены в бокалах у застывшего в проходе официанта.       Люциус резко поднялся, подхватил свою трость и, не глядя в мою сторону, ушёл.       Серебряные вспышки погасли, ветер улёгся, тишина, отравленная сначала робкими одиночными голосами, умерла в более подходящем этому месту шуме. Я допил одним глотком виски, но тот «волшебным» образом снова оказался в бокале.       В голове вспыхнул калейдоскоп воспоминаний: прикосновение к колену под этим столом восемь лет назад, длинные пальцы танцуют по клавишам белого рояля, тёмный и пустой бальный зал кружится, за час до рассвета сбегает по небу звезда, поясница горит от прикосновения через тонкий лён сорочки, мышцы сводит после особенно страстной ночи, серебро улыбается.       Улыбнётся ли ещё раз где-то, кроме воспоминаний?              ***       Мне приснился кошмар.       В комнате Смерти было многолюдно. По лавкам амфитеатра, столам, стульям, по полу, были расставлены многочисленные артефакты. Невыразимцы в чёрных плащах суетились, шептались и заканчивали последние приготовления. При этом все старались не только не ступать, но даже не смотреть на каменное возвышение, в центре которого высилась древняя каменная арка, будто прикрытая чёрной дырявой вуалью. Где стоял я, облачённый в специальный доспех-клетку, совсем не готовый к тому, что вот-вот один из учёных единственного оставшегося отдела министерства Магии нажмёт на рычажок и сложный механизм станет медленно погружать моё обездвиженное тело в Арку Смерти.       Моя единственная задача — не шевелиться. Даже дышать нельзя, пока меня не перенесёт полностью на другую сторону.       Потому что живое существо не может использовать Арку Смерти по своему разумению.       Это жутко, но здесь, в этой комнате, сегодня, через пару минут умрёт или оправдается последняя надежда магического мира. Учёные со всего света работали над реализацией гениального проекта, основателем которого была, ушедшая семь месяцев назад в мир маглов, Гермиона Грейнджер.       — Начинаем! — крикнул кто-то, и механизм тут же пришёл в движение.       Это было не по протоколу, но я успел среагировать и замер, задерживая дыхание.       — Стоп! Вы чего творите! Стоп, говорю!       Механизм остановился, но поздно. Большие пальцы ног оказались за завесой, но руководитель проекта этого не заметил и продолжал отчитывать своих работников с потрясающей самоотдачей.       Она была совсем близко, такая безобидно-безобразная на вид, но я точно знал, сколько опасности таит древний артефакт. Раньше я старался не подходить к ней ближе, чем на пять футов, так что теперь испытывал смешанные чувства. А ещё у меня заканчивался воздух.       Крикнуть сейчас — значило бы начать расщепление. Тогда меня вытащат, конечно, но придётся готовить другого человека для перехода. А на это времени нет.       Я сконцентрировался на пустоте в груди, надеясь, что словарный запас этого пустослова закончится не позднее, чем через минуту, и он даст отмашку продолжить погружение.       Всё внутри горело, но не дышать оказалось легче, чем не позволить ни единой мышце сократиться.       Мимо пролетел мотылёк.       Я понял, что это конец, когда он проскользнул через решётку забрала, скрывающего моё лицо, и сел на нос, прогибая кожу на какие-то сотые доли миллиметра, нарушая неподвижность.       Пальцы ног закололо, и я перестал их чувствовать.       — Обратный отсчёт: три, два, один!       Механизм продолжил движение.       Я хотел крикнуть, чтобы срочно остановили, но сначала пришлось вдохнуть и позволить вуали расщепить мне стопы до середины:       — Рон!       Мы специально придумали максимально короткий «код красный», чтобы можно было быстро среагировать, но за пультом управления сидел какой-то тормоз. Чёрной вуали коснулось забрало, и я начал кричать без остановки во всё горло:       — Рон, Рон, Рон…!       Вот кончик носа погрузился, следом губы и, когда мой голос замолк: говорить было уже попросту нечем, — механизм остановился.       Это конец.       Жизнь утекала из сведённого судорогой ужаса сознания. Свет померк, в голове звенела мысль: нельзя доверять ответственную работу посторонним. Лучше бы я не послушал совета Гермионы, и всё сделал сам.       А потом проснулся весь мокрый и липкий. В комнате было темно и очень холодно: Кричер снова забыл закрыть на ночь форточку.       Потрогав на всякий случай стопы, с которыми всё было в полном порядке, я неторопливо, но уверенно, будто не спал только что, соскользнул с влажных простыней на пол и пошёл в ванную.       От запаха озона с характерной для магического выброса кислинкой подташнивало. Мерлин, мне тридцать пять, я ничем не болею, но уже третий раз за месяц, как маленький ребёнок…       Так, стоп. Ничего страшного. Не хватало себя сейчас ещё до нервного срыва довести на почве собственной недостаточной стрессоустойчивости. И без того после кошмара колотит.       Кстати, когда запланировано?       О, нет. Сегодня. На сегодня запланировано.       Вскользь вспомнился вечер в баре и нетипичное поведение любовника. Я так и не обдумал должным образом этот момент, потому что, на фоне прочего, он казался довольно незначительным. Вот и сейчас, стоило мне задеть мизинцем дверной косяк, как вспышка боли выкинула из головы лишние мысли.       Стянув на ходу ночную рубашку, я дёрнул чёрный кран в виде головы волка и рухнул на пол около бортика ванной, прижимая ноги к груди. Состояние было неважное то ли от холода, то ли от кошмара, то ли от переутомления.       Я закинул руку на край ванной, облокотился на покрытое рунами плечо влажным холодным лбом и уставился на тонкую струйку воды, ожидая, когда чаша наполнится хотя бы дюймов на восемь, чтобы подогреть, а потом забраться внутрь и хоть немного согреться. Проще было бы пару раз пробежаться по лестнице, но сил на подобные подвиги не было.       К тому же дом разваливался прямо на глазах, иной раз страшно ступить на особо скрипучую ступеньку или опереться о стенку с облезлой краской.       От холода в голову лезли грустные мысли, так что решил, что мне и пяти дюймов хватит. Закрыв кран, я опустил руку в воду и согрел. Теперь осталось заставить себя разогнуться.       Вообще, Джинни, конечно, права, что настаивает на покупке обычного магловского дома с обычными магловскими инженерными сетями и — Мерлин нам в помощь — скоростным интернетом. Там не пришлось бы столько мучиться в бытовом плане, что могло бы облегчить работу над нашим с Гермионой проектом, но я боялся, что комфорт и живая энергия мира маглов поселят в сердце сомнения.       Кнат — цена той уверенности, которую так легко смутить. К тому же Люциус, как всегда, был прав: никто уже ничего не ждёт. Волшебники повально вырезают себе ядра и уходят в мир простецов, давно успев смириться с тем, что магии больше не будет.       Голова волка на кране загадочно выглядывала из темноты, будто ожидая ответа на вопрос: почему я продолжаю?       В разговоре с Люциусом мои слова о приоритете долга перед личным счастьем не были ложью. Другой вопрос, что это уже давно не было внутренним ощущением. После смерти детей, Альбуса и Джеймса, я сделал сознательный выбор быть добрым и сильным.       Понимая, что уже не усну, я вылез из ванной, едва температура воды пересекла отметку «чуть тёплая», хорошенько обтёрся полотенцем, вернулся в тёмную комнату и быстро отыскал в верхнем ящике комода чистое бельё, две пары носков — обычные и шерстяные, — домашние штаны с начёсом, майку, свитер. Разумеется, тут же одеваясь.       Ночной сумрак с серыми очертаниями добротной старинной мебели и слабым светом пасмурной снежной ночи за высокими французскими окнами казались чужими, и всё же они меня обнимали, успокаивали. Выдохнув облачко пара, я хотел пойти закрыть форточку, но она и так была заперта. Решил вместо этого расправить постель, чтобы бельё просохло. Хотя, в таком мраке и холоде оно только обледенеет.       Зажигать люмос не хотелось, да и в спальне, когда не задёрнуты тяжёлые бархатные шторы, через четыре больших окна попадало достаточно света, чтобы спокойно ориентироваться среди предметов и избегать подножек от углов и сползающих с кровати одеял.       Скинув всё на пол, я решил для начала просушить матрас и только после перезастелить простынь. Пока пытался разгладить складки, успел устать. Сердце билось где-то в горле, в глазах потемнело и предупредительно запульсировала точка между бровей.       Пришлось сесть и переждать приступ дурноты — следствие трёхдневной голодовки и вчерашних возлияний.       Потом, осмотрев критическим взглядом подушки, сходил в гардеробную, достал свежие наволочки. Следом было одеяло. Его я сначала разложил на полу и просушил с одной стороны, с другой, снова сел передохнуть. И только тогда, одним торжественным движением расправил его над кроватью и, чуть поддерживая магией, медленно опустил.       Хорошая работа. Теперь даже как будто захотелось вернуться в кроватку и попытаться уснуть.       Но нет, без зелья не выйдет, а мне их сейчас нельзя, ведь всё случится уже сегодня.       Закончив с ещё двумя одеялами и пледом, я вышел из комнаты и спустился на четвёртый этаж, где находилась комната с гобеленом семейного древа рода Блэк. Не припомню, когда последний раз был там, но сейчас захотелось. Что-то тянуло туда. Будто магия.       Я улыбнулся своим наивным мыслям.       В детстве мне постоянно казалось, будто меня что-то ведёт по нужному пути. В юношестве я был убеждён, что это сама Магия. Мне казалось, я слышу её голос и вижу её глаза в минуты отчаяния. Многие мои смелые поступки и остроумные решения были инспирированы ею. То есть, я так думал.       А потом случилась взрослая жизнь, череда пророчеств — одно страшнее другого, исход магической энергии, смерть магических существ, кризис две тысячи пятого, когда мир лишился разом всех волшебников младше десяти, включая моих детей, знакомство с наукой, работа на равных с гениальной и неповторимой Гермионой и открытие довольно неприятной истины: магия — это энергия. Своеобразная, сложная, хаотичная, но не антропоморфная. У неё не могло быть ни голоса, ни, упаси Мерлин, глаз. Которые я якобы видел.       И она не могла меня «тянуть» в комнату с семейным древом Блэков.       Но вот, я тихонько отпёр скрипучую дверь, зашёл, закрылся изнутри, выпрямился и медленно осмотрелся, пряча руки в рукава старого колючего свитера.       Выцветшее, частично съеденное докси раньше, а сейчас вовсе нечитаемое. Только по памяти я сумел угадать ветвистую надпись под потолком: «благороднейшее и древнейшее семейство блэк». Всё с прописных, разумеется. Ниже, кажется, был девиз: «чистота крови навек». Или он находился на другой стене?       Я выдохнул и подошёл к единственному окну, достаточно большому чтобы и здесь мне не понадобился Люмос, прислонился к деревянному подоконнику, сложил руки на груди — холодно, сифонит, — присмотрелся.       Нет, ничего.       Я вообще что об этой комнате знаю? Без мебели, без назначения. Один лишь гобелен, да ненадёжное окно. Когда-то ещё кучка докси жила где-то меж высохших досок.       Перед мысленным взором вырос расплывчатый силуэт.       Когда мне было пятнадцать, я оказался здесь впервые. Был примерно этот же час — шесть утра, — но летний месяц, август. Меня разбудил очередной кошмар и что-то потянуло в эту комнату — тогда я ещё знал, что это была Магия.       В центре, на месте призрака со стёртыми временем чертами, стоял живой человек. Мой крёстный, Сириус Орион Блэк.       Я попытался найти его выжженное лицо в конце семейного древа, но там, как во множестве других мест, — всё было уничтожено временем.       Ладно, помню, он стоял здесь и сказал что-то важное.       С чем это могло быть связано? Что тогда происходило?       Точно.       Дементоры в Литтл Уингинг, обвинения во лжи и использовании заклинания Патронус в присутствии магла, суд, угрозы сломать палочку, временное отчисление из Хогвартса.       — Не бывает плохих и хороших людей, Гарри…       Я прислушался.       Нет, это было только в моей голове.       Но почему оно звучало так отчётливо? Впрочем, теперь я, кажется, сумел уловить нужное воспоминание.       В возбуждении, вытаскивая из глубин памяти детали, я оторвался от подоконника и закружил по комнате, воскрешая в голове свой первый визит в комнату с гобеленом.       — В каждом человеке есть и добро, и зло. Только тебе решать, что победит.       Жаль, я совсем не помнил его голоса.       Придуманный мною образ в центре комнаты повернулся к корням древа и стал рассказывать что-то о своей семье. О матери, о двоюродных сёстрах, неловко пропуская младшего брата. Образ обретал чёткость, я почти видел черты его лица и синеву глаз.       Он с насмешкой рассказывал о своей семье, ничем не выдавая тоску, разве что только тем, что вообще находился в этой комнате.       Покидая её, я на мгновение задержал взгляд на той части гобелена, где, как мне казалось, когда-то находилось выжженное имя крёстного, но вместо него, в томном свете луны, блеснула и исчезла надпись: Альфард Поллукс Блэк, 1938-****.              ***       Надо признать, во время первого посещения Британского Министерства Магии, положение подсудимого возымело на меня оглушающее воздействие. Было ощущение, что все эти циклопические масштабы, тёмные глянцевые покрытия и даже весьма искусная статуя в центре атриума — против меня.       Сейчас я знаю наверняка, что так оно и было. Если ты не часть системы — она должна тебя пугать, восхищать, привлекать — в зависимости от твоего собственного масштаба, — но точно не оставлять равнодушным. Просто потому что если тебе на неё плевать, то у неё не будет над тобой власти.       Да и на мировой арене статус Великобритании до последнего оставался весьма высоким. А такие вещи, вроде как, обязывают следить за внешним видом.       В нынешней магической реальности это не имело значения.       Из семи способов попасть внутрь работал только один — через мусорные баки в переулке около популярного китайского ресторанчика.       Передав водителю Убера пару фунтов в качестве чаевых — стоимость поездки была списана с карточки через приложение на телефоне, — я зашёл в сам ресторанчик, чтобы забрать заказ, сделанный вчера перед тем, как отправиться — тем же Убером, — к вечно-Дырявому Котлу, а оттуда к бару, где запланировал наше неудачное свидание Люциусом.       Чем больше думаю, тем яснее понимаю, его поведение было непривычным. Проявление эмоций на публике, ещё и магической…       — У вас рубашка, — сказала девушка, передав пару увесистых бумажных пакетов с неприлично вкусной и острой курочкой.       — Что? — переспросил я, выныривая из очередного водоворота фрустрации.       — Рубашка не так застёгнута.       Я опустил голову и присмотрелся. Ну да, пуговички не в те дырочки. Воротник весь набекрень, полы рубашки тоже. Как меня Кричер вообще из дома выпустил?       Он совсем плох в последнее время.       Девушка неправильно поняла мою заторможенную реакцию и решила самостоятельно исправить ситуацию, мучительно краснея. Пока она подрагивающими пальцами перезастёгивала мою рубашку, я мог только с удивлением наблюдать.       Она была невысокой для девушки и ниже меня — низкого для парня, — на дюйм-два. С чёрными волосами, миндалевидными глазами. Кого-то она мне напоминала, и ассоциация была не самая приятная, потому что в груди стало пробуждаться довольно несвойственное мне чувство — злость.       — Ты думаешь, я ношу кольцо на безымянном пальце левой руки для красоты? — спросил я тихо.       — Да? — растерянно ответила она, переводя взгляд на мою руку. Сначала левую, потом правую. Потом снова на левую.       Колец она там не увидела, потому что была маглой. Мерлин, я идиот!       Развернувшись, я покинул китайский ресторанчик с намерением больше никогда в него не возвращаться.       Ощущая жгучий стыд за то, что чуть не накричал на девушку, принявшую моё тугодумие за флирт, я влетел в переулок и хотел уже было прыгнуть в мусорный бак, но, пока примерялся, мне в ногу что-то ткнулось, а потом раздался жалобный писк.       Крохотный, покрытый грязью, слепой одинокий котёнок наносил непоправимый вред раненой совести.       Осмотревшись, я заметил сырую коробку, в которой лежала мёртвая плешивая кошка неопределённой расцветки. После были обнаружены два шерстяных камушка — один у матери под боком, другой — около кучи мусора.       Только этот один выжил, но ненадолго. Холодает.       Малютка бился носом о мой ботинок и безостановочно сипел — чуял аромат курочки, которую ему нельзя, — испытывая на прочность изысканное воспитание Дурслей, пытавшихся научить не испытывать по отношению к уличным животным сочувствия.       Объективно, будь это хотя бы книзл, его ещё можно было бы забрать. А так…       С котёнком подмышкой, я дошёл до ближайшего круглосуточного, купил молока, вернулся в переулок, откинул с мусорного бака крышку и поинтересовался у пригревшейся животинки:       — Как думаешь, будем живы завтра?       Котёнок вдруг замурлыкал, будто успокаивая. Глянув напоследок в сторону скрытого домами холодного зимнего солнца, я неловко забрался в мусорный бак.              ***       Около двустворчатой двери, ведущей в комнату Смерти, стояли трое мужчин в тёмных плащах. Они курили, о чём-то вполголоса переговаривались и замолкли, едва завидев меня.       Щекотливое чувство надвигающихся проблем спутать с чем-то ещё, я, со своим разнообразным жизненным опытом, не мог при всём желании и, больше беспокоясь за продрогшего котюню и остывающую курочку, чем об очередных препятствиях на нелёгком геройском пути, бросил незнакомцам дежурную улыбку и поспешил к другой двери, за которой скрывалась святая святых.       Когда-то там располагался зал Пророчеств, упразднённый за отсутствие в хранении этих пророчеств достаточного обоснования, а вот под амбициозную задумку по спасению магического мира в какой-то момент стало требоваться помещение побольше.       Треть стеллажей, где раньше хранились шары с предсказаниями, остались на своих местах, но содержимое стало куда разнообразней: на нижних полках стояли тяжёлые артефакты, которые нельзя было передвигать при помощи магии и почтаносов — небольших паукообразных псевдо-живых артефактов, используемых для доставки заготовок под зелья, стопок документов и всего, что нельзя было отправить бумажным самолётиком. Выше, на уровне глаз, дымились, шипели и булькали зелья под стазисом, потеснённые личными вещами сотрудников.       В отделе мнемоников был даже один скользкий тип — Брут, сумевший после закрытия Хогвартса в позапрошлом году прибрать к рукам Распределяющую шляпу, чтобы вместо радио была. Но она быстро оказалась заспиртована.       Верхние полки были завалены сотнями сломанных часов — настольных, настенных, наручных. Они у нас постоянно ломались. А ведь Колин уже столько времени обещал сорганизовать субботник и освободить место под хранение действительно нужных вещей, например, пергаментов, заплесневелых чашек из-под кофе и чая, или тех же монотемплофиксов, которые теперь разве что в уборной не валялись.       На месте вынесенных двух третей стеллажей расположились бесчисленные рабочие места, оборудованные по последнему слову маготехники — спасибо Главе Отдела Тайн, сумевшему напоследок раскрутить аристократов на весьма щедрые пожертвования в пользу многообещающего и благого дела.       И вот, пролетая меж рядов к импровизированному подразделению нездорового сна, я, со всё нарастающим беспокойством, подмечал, что как-то слишком пусто в нашем закрытом тайном королевстве.       Несмотря на ранний час и попытку насадить местным обитателям нормированный рабочий график, люди здесь трудящиеся были идейные и упрямые. И многие, буквально, жили в офисе, ночуя на матрацах меж столов или в закутке, заваленном подушками и низкими уютными креслами, а гигиенические процедуры проводили в ритуальных купелях с третьей по семнадцатую, обходя первые две только из-за случайно перевоплотившихся там в дементоров бывших коллег.       Справедливости ради, в восемнадцатую и девятнадцатую тоже никто не заходил. Но уже из уважения к нашему общему делу: эти купели экспериментальным путём доказали свою пригодность для этапа магисплечивания.       — Наконец-то явился, Поттер! — крикнул кудрявый темноволосый парень, одетый и побритый по магловской моде.       Вышел он как раз из закутка нездорового сна и стремительно направился навстречу, разрезая пропитанный полынью и озоном воздух, зло припадая на каждом шаге, кривя лицо так, будто собирался избить меня до полусмерти, а потом помочиться на едва живое тело.       — Что случилось, Тед? — спросил я, притормаживая и отшатываясь в сторону до того, как этот бульдозер меня снесёт.       Эх, дети так быстро растут.       — Наш таинственный пидорас захотел отведать собственных яиц, вот что случилось! — я поспешил за широким шагом крестника, пытаясь расшифровать эту его речь.       С тех пор, как его личность слилась с личностью того андеграундного магловского певца, речь его стала ужасно непривычной, но со временем я стал замечать, что реплики его, как правило, отлично описывают ситуацию.       — Так, таинственный пи-до… пусть будет гей, это у нас Глава Отдела Тайн. И он сделал что-то нехорошее? — проговорил я, как делал, пока Тедди ещё был ребёнком.       Ребёнок с эмоциональным возрастом двадцать девять лет посмотрел на меня, как на полного кретина и сморщился ещё сильнее, запоздало замечая курочку и котюню.       — От курицы твоей вечно изжога, а уличные кошаки могут быть разносчиками заразы. Выкинь эту хуйню и начнём. Я уже вызвал Сметвика, он поможет с инъекциями. Уёбков на входе к арке придумаю, как убрать, — сказал Тед и, по-джентельменски, как Гермиона учила, открыл передо мной дверь восемнадцатой купели.       Ни кота, ни курицу я отдавать не планировал, так что вошёл в отделанное свето-термо-шумоизоляционными панелями помещение, игнорируя протянутые ко мне грабли.       — Пиздец, и это я тут ребёнок?       — Мы уже давно выяснили, что ты не ребёнок. Теперь я начинаю подозревать в тебе психопатические замашки.       — Я просто с ебанцой, бать. Поверь, нам это даже на пользу.       — Я верю, Тед. Но котюню не отдам.       — Господи боже, да не живодёр же я. Отдам Миллисенте, — миролюбиво предложил Тед и протянул ко мне раскрытую ладонь.       Я посмотрел на неё как бы раздумывая, на самом деле прекрасно помня, что тот магловский певец был замешан в каких-то сатанинских скандалах, и, так как мой милый крестник Тедди процентов на семьдесят был им, вопрос был больше в том, как бы помягче намекнуть на это обстоятельство.       — Отдам только лично Миллисенте.       Возможно, я был не слишком мягок, но Тед не обиделся. В его чёрных глазах вдруг вспыхнуло что-то бесовское, а по губам расползлась дьявольская улыбка. Очаровательно. Я превратил ребёнка Люпина и Тонкс в чудовище.       Остаётся только радоваться, что он на моей стороне.       — Ладно, Поттер. Бывай, — попрощался Тед и отпустил дверь купели, которая тут же закрылась с лёгким щелчком, погружая небольшое помещение с квадратной чашей в центре в непроглядный мрак.       Хм, зря я вчера пил виски: раз не вижу свечения рун на дне чаши, значит, эффект магисплечивания полностью нейтрализован, хотя последний раз я очищался всего два дня назад. Долго придётся отмокать. Это очень не вовремя.       — Мяу!       Ох, кажется, кто-то решил пописать.       Быстро раздевшись и закинув всю одежду, кроме пострадавших рубашки и жилетки в ящик с камнями монотемплофиксов, я очистил и высушил кошачью мочу и завернул в них котюню.       Потом пошуршал в темноте бумажными пакетами с курочкой. В одном Тед был прав — блюдо это было специфическое и детей им кормить не стоит. Даже хищных.       Хорошо, что догадался в круглосуточный забежать. Трансфигурировав из отработавшего монотеплофикса миску, я налил туда молока и немного подогрел. Котёнок долго принюхивался, но, стоило темноте наполниться методичным тихим плеском, я смог успокоиться и заняться своими делами.       Наощупь поставив пакеты на крышку ящика, где «разряжалась» от магического потенциала одежда, я сделал два шага назад и довольно уверенно опустился в чуть ледяную густую воду, пытавшуюся будто вытолкнуть меня.       Точно, у меня же ночью был магический выброс. Дело не в выпивке. От этого мне, конечно, меньше отмокать не получится, но приятно знать, что проблема не в собственной разнузданности.       Опустившись в воду по грудь, я совсем не ощущал намокания. Слой магического потенциала и поля Эйсмера сопротивлялся разряжающему воздействию жидкости Грейнджер-Поттера — да, это одно из десятков наших с Гермионой изобретений, — но спустя минуту стало ощущаться лёгкое покалывание по коже, а, значит, процесс пошёл.       — Мяу!       Одновременно с тем, как котюня в очередной раз подал голос, купель коротко разрезал свет снаружи. Дверь два раза щёлкнула, а потом из черноты раздался хриплый спросонья женский голос:       — Предлагаю сделку: я присматриваю за котом и, в трёх из пяти случаев забираю его себе, а ты не сильно орёшь из-за того что мы опять забыли закинуть твой халат на «разрядку»?       Миллисента ориентировалась в купели не хуже меня, а местонахождение котюни успела обнаружить, когда заходила, и теперь, судя по звукам и движению воздуха, уже баюкала малыша на своей тёплой женской груди. Послышалось мурчание.       — Все три? — уточнил я, погрустнев.       — Да. Все три, — безжалостно подтвердила Миллисента, а потом попыталась поддержать: — Тебе же не впервой голышом по отделу разгуливать. К тому же все уже соскучились по твоей подтянутой фигурке. А сегодня команде, как никогда, необходимо вдохновение.       — Но у нас же серьёзная организация, — почти проплакал я.       Вопреки — или благодаря? — звёздному статусу с детства я ненавидел повышенное внимание. И голым ходить по офису не хотел, пусть все и убеждали меня, что я прекрасен, словно ангел, и «пробуждаю в людях всё самое лучшее своей крепкой, как орех, задницей».       Только довольное мурчание котюни смазывало обезболивающим зельем этот унизительный нарыв.       — Ладно, иди уже. А нет, подожди. Что там с главой Отдела?       — Тебе Тед не рассказал? — без удивления спросила девушка.       — В своей манере, а потом пристал из-за котюни и курочки. Кстати, курочку захвати.       — А где она?       — На ящике. Там ещё молоко.       Воздух снова зашевелился, а потом зашуршали бумажные пакеты.       — Вчера в девять вечера всем сотрудникам было доставлено министерское сообщение о закрытии проекта и запрете на продолжение работы с Аркой Смерти. Отдел Тайн упразднён. Даже попросили в течении суток явиться для снятия допуска с ауры.       В девять вечера? А он не терял зря времени.       — Как думаешь, что случилось?       — Чего гадать попусту? Думаю, сегодня всё и узнаем.       День обещал быть куда веселее, чем предполагалось изначально. Будто без того мало источников переживаний, теперь ещё Люциус решил подкинуть.       — Знаешь, мне кажется, что для тебя не секрет, кто является главой Отдела Тайн, — буркнула девушка и ушла, оставив меня одного. Без котюни и без курочки.       Руны начали светиться.       Как я и предполагал, все работники явились к началу рабочего дня, несмотря на прямой министерский запрет.       К тому же, случилось страшное:       — Все министерские хранилища заморожены. Мы не сможем их открыть. Министерские артефакты ниже категории «В-4» отключены, — выдохнул Колин и с силой бросил стопку папок на крышку ящика.       Дверь купели захлопнулась, до того, как я увидел его лицо, но даже в тусклом свете рун мне мерещились красные пятна на его шее и лице.       — Успокойся, мы со всем разберёмся.       Говорить было сложно. После двух часов в прохладной воде и теперь почти полностью лишённый внешней магической оболочки, я особенно остро ощущал усталость, недосып и голод. А ведь это только начало мучительной подготовки. Теперь ещё придётся разбираться с этими внештатными проблемами.       — Как?! — вскрикнул Колин и начал зло мерить комнату широкими шагами.       В отличие от меня, он не видел свечения рун и плохо чувствовал габариты помещения, поэтому то и дело натыкался то на ящик, то на стены, то на бортик купели, лишь чудом не падая в мои объятия.       Хм, а он же, наверно, тёпленький. Но слишком костлявый…       — Ладно ещё, Моргана с этими ебаными артефактами! От руки напишем, что надо. Но в хранилищах настаиваются все модификаторы номер семь и одиннадцать. А с первого по шестой в свободном доступе сейчас есть только по одному экземпляру. И мне же не надо напоминать насколько стабильно четвёртое? И твой костюм! Ладно, у нас в офисе, ты с голой жопой походишь, мы потерпим. Но отправляться в прошлое без снаряжения — заранее минус половина шансов на успех!       — Гермиона давно предусмотрела план на случай полного закрытия Министерства. У нас есть особая группа, они напротив комнаты отдыха сидят. Ты их ещё всё время пытался уличить в безделии…       — Потому что ты не говорил, над чем они работают. А я, как главный менеджер проекта, прекрасно знаю, между кем распределены обязанности. Они же только и делали всё это время, что зарплату получали, да кофеварку мучали!       — Они работали тайно, чтобы даже Глава Отдела Тайн не смог узнать, что у него под носом ведётся подпольная деятельность. У них должен быть доступ ко всему необходимому. Так что тайники министерства нам не нужны.       — Как не нужны? В смысАй! Ёптвоюмать… В смысле всё есть? А я тогда нахуя, раз ты такой умный? — одновременно радостно, обиженно и возмущённо спросил Колин, потирая разбитый о стену нос.       — Не я. Гермиона.       Воздух замер.       — Ох. Вот как, — протянул Колин успокаиваясь. К ней он был неравнодушен разве что немного меньше, чем ко мне, ещё со времён учёбы в Хогвартсе, когда он всюду носился со своим фотоаппаратом, выбешивая всех, кто от магловской культуры далёк.       Меня же накрыло разочарованием от того, насколько люди предсказуемы. Гермиона разработала этот план, как только узнала, что у меня завязались романтические отношения с высочайшим начальством, главой Отдела Тайн, чья личность, традиционно, держалась в секрете.       — Так и какие будут указания? — спросил Колин.       Дверь открылась до того, как я успел ответить. Странный холодный свет разрезал чёрную комнату, выхватывая залитое кровью из разбитого носа лицо Колина.       — Так, уровень ебанины неуклонно растёт, господа, — оповестил взъерошенный больше обычного Тедди. — Для наглядности рекомендую выйти наружу.       За спиной парня виднелось синеватое свечение, характерное для официальных министерских оповещателей, и раздавался негромкий, но вездесущий, спокойный голос.       Выбравшись из чаши и чуть не поскользнувшись на ровном месте, я вышел за пределы изолирующего контура купели, аккурат к повторению оповещения:       — Министерство Магии официально прекращает свою деятельность. Всем работникам надлежит остановить свою работу и покинуть здание Министерства в течение часа. Тех, кого сотрудники охраны обнаружат в здании по истечении этого времени, подвергнут обыску и допросу. Напоминаю, что жалобы вы можете подать в Отдел защиты граждан на пятом этаже. Предупреждаю, в случае осознанного беспричинного нарушения указа, бывшие сотрудники министерства будут расцениваться, как преступники, не взирая на их предыдущие заслуги. И караться нарушение будет высшими мерами.       — Ебать, гений, да? Министерство закрыто, жалобы подавайте в министерство! — в тишине низкий резкий голос Тедди звучал колко, лишний раз царапая расшатанные нервы коллег.       Учёные и специалисты всех отраслей, положившие несколько лет своей жизни на самый важный в истории магического мира проект сейчас походили на слепых котят, едва способных шевелиться, слепо ищущих нечто… Но, натыкаясь взглядами на меня, тут же приходили в себя и старательно делали вид, что не видели мои ужавшиеся до микроскопических размеров яички.       Идеальные время, место и обстоятельства для того, чтобы толкнуть пафосную речь:       — Этот эталонный образец магической интеллектуальной элиты в своих скрупулёзных расчётах не смог додрочить до того прискорбного обстоятельства, что дементоры съебались с этой вшивой планетки в конце нулевых, а Азкабан закрыли почти четыре года назад, — прозвучали сильные слова, но не мои, а Тедди, чья артистическая натура была сейчас как никогда кстати.       — Это ещё не считая того факта, что у нас с шестнадцатого июня официально царит анархия и не функционируют никакие судебные органы власти, — сдержанно добавил лорд Аббот, юрист.       Этот мужчина, в отличие от большинства, не испытывал сложности с тем, чтобы смотреть на меня и не краснеть.       — Но что нам дальше делать? Колин тебе успел рассказать про хранилища? — спросила Милисента.       У неё на столе в просторной лежанке сладко спал мой котюня, оказавшийся после помывки белоснежным. В груди кольнуло тоской по умершей больше двадцати лет назад Букле. Я ведь ни до, ни после неё своих сов не имел. Как и других животных, хотя дети постоянно просили.       — Да, с этим обстоятельством нам должна помочь группа Мигнон, — я стал искать взглядом нужного человека.       Он хорошо умел скрываться, так что я успел дойти до Ханны — младшего специалиста по Рунам, — одолжить у раскрасневшейся девушки сигаретку, закурить и только потом заметить высокую стройную фигуру в приталенном светло-сером костюме-тройке.       Он довольно улыбался и знал, что будет дальше.       — Код «голубой».       Когда люди, стоявшие перед Забини поняли, к кому я обращаюсь, они расступились, позволяя всем в зале рассмотреть представителя наименее вовлечённой в общий быт и наиболее презираемой команды. Как-то я раньше не задумывался, что такое положение может быть для них некомфортным. Но сейчас они покажут, что не просто так зарплату получали. И собственную кофеварку.       — Пароль? — лениво спросил Блейз, изящно поводя плечом и выше поднимая острый подбородок.       Что-то в этом парне было глубоко отвратительное, я постоянно ловил себя на мысли, что не хочу видеть его смуглую тонкую шею.       — Красный от стыда Меркурий.       Забини ухмыльнулся и распорядился:       — Код «голубой». Начинаем!       Со всех сторон заструилась магия, засветились какие-то артефакты, задрожал магический фон, как бывало только при сотворении очень сильной волшбы.       Помимо немногочисленных работников команды Мигнон, по залу, меж утекающих к далёкому потолку стеллажей, заметались тени. У меня была удобная точка обзора, но остальным пришлось крутить головами в попытке уследить за происходящим.       И, чем больше пространство напитывалось тёмной вязкой магией, тем сложнее мне было делать вид, будто я понимаю, что происходит. Тени сгущались, предметы появлялись и исчезали, запахи кружили, люмосы мигали, потом по стенам прошла дрожь, и в один момент заработали сотни часов на верхних полках, оглушая громоподобным тиканьем секундных стрелок.       На меня устремились в немом вопросе десятки пар глаз, а я мог только переадресовывать их Блейзу Забини, который казался равнодушным перед происходящим, и только подрагивающие уголки губ и проступившая на шее жилка выдавали его сдерживаемое возбуждение.       Едва тёмная буря стала утихать, я уже хотел у него поинтересоваться, что он устроил вместо того, чтобы просто доставить все необходимые зелья и артефакты из тайников неконтролируемых Министерством, но за шелестом разлетевшейся на всю высоту зала важной документации и починкой безнадёжно сломанных часов последовала новая волна хтонической дикой магии.       Мучительно заскрипели по чёрным мраморным полам ножки массивных столов, задрожали котлы, неловко закачались те, кто стоял ближе к условному геометрическому центру зала. Пол зашевелился, постепенно отодвигая тонны предметов к стенам, волшебным образом ничего не роняя и не ломая.       — Что ты творишь, Забини? — крикнул я, лавируя на взволнованных волнах некогда идеально ровного пола, надеясь добраться до единственного человека, которого магия не отодвинула к стенке.       — Выполняю твоё поручение, Поттер, — широко улыбнувшись, ответил волшебник, поднял в мою сторону руку и снова отодвинул к стенке, впечатав спиной в лорда Аббота, который в данных обстоятельствах уже не смог не покраснеть.       — Вы в порядке? — тихо спросил он, помогая мне вернуть равновесие, не касаясь при этом обнажённой кожи. Получалось скверно, и, в итоге, ему всё же пришлось придержать меня за спину и плечо.       — А, да. Но понимаю в происходящем ещё меньше вашего, — ответил я, легко игнорируя смущение, бывшее куда слабее смятения и злости.       — Сомневаюсь, — выдохнул не без облегчения лорд, когда я встал на приличном от него расстоянии.       Подмечая боковым зрением, что другие сотрудники стыдливо отводят глаза, а ближайшая ко мне девушка — Дженифер из команды зельеваров, — красная, как жало соплохвоста, с усилием зажмурилась; я невольно сделал один маленький шаг ближе к нашему сдержанному юристу и отметил:       — В отличие от вас, у меня были некоторые ожидания, и степень их несовпадения с реальностью кратно усиливают… Удивление от происходящего.       Пол перестал ходить волнами и сейчас на чёрном глянцевом камне стали тускло светиться линии звёздчатой печати, заполненной бесчисленными вязами рун.       — Кажется, это довольно тёмная магия, — пробормотал я себе под нос, но лорд Аббот услышал.       — Я бы сказал, архаичная. Но по вашей умозрительной шкале светлости она находится ближе к чёрной дыре.       — Даже так? А это не опасно?       Этот вопрос остался без ответа: семнадцать сотрудников команды Мигнон, стоявшие по периметру на концах лучей печати, почти синхронно порезали себе руки и стали заливать кровью пол.       — Это же негигиенично! А что с магическим фоном вы творите, я же до конца недели не разряжусь после такого.       Впрочем, печали по этому поводу почти не было. Выкрутимся. К тому же наблюдать за происходящим было невероятно интересно.       Забини, стоявший в паре десятков метров от меня, в центре печати, поднял руки параллельно полу ладонями вниз, растопырив длинные пальцы, прикрыл глаза и стал что-то нашёптывать. Его губы шевелилась быстро, в заклинании явно преобладали шипящие, но разобрать слова с такого расстояния было невозможно. Впрочем, вряд ли бы я что-то понял.       Магия снова стала сгущаться и чернеть. Сначала под ногами Забини, потом потекла в стороны, стелясь по полу подобно хищным лианам. Когда они через пару минут влажно коснулись моих лодыжек, руки Блейза дрожали от напряжения, кожа почернела и покрылась испариной.       Внезапно посреди помещения возникло синеватое сияние министерского оповещателя, но его растерзало чёрным туманом ещё до того, как успело прозвучать хоть одно вероломное слово.       Губы Блейза зашевелились ещё быстрее, под ногами стала ощущаться стремительно нарастающая дрожь. Мир потерял немногочисленные краски, потом его один раз тряхнуло так, что у меня чуть позвоночник не рассыпался.       Пахло иначе.       Всё ощущалось иначе, но я пока не мог понять, в чём дело.       Подчинённые Блейза синхронно рухнули на мраморный пол, даже не пытаясь сгруппироваться, разбивая лица, ломая с громким треском конечности. Кажется, они были обескровленные до капли. Семнадцать человек. Резко стало дурно.       Я перевёл плывущий взгляд на Забини. Волшебник устало опустил руки и хрипло сообщил:       — Добро пожаловать в мир Теней.       Это мало о чём говорило.       — И что это значит? — спросила Милисента.       Сотрудники продолжали стоять вплотную к стенам, образуя своеобразный круг позора для Забини, пытаясь выяснить у мага, что нам теперь со всем этим делать.       Слушая и запоминая, я двинулся к ближайшей жертве ритуала, не теряя надежды, что она просто без сознания, но чувствуя всё усиливающуюся тошноту.       Вокруг всё в крови, рука неестественно вывернута, юбка задралась, обнажая худые бёдра и нижнее бельё. Она совсем не шевелилась.       — Мир Теней является изменённой копией нашего. При перемещении в него, если правильно разработать ритуал, можно обойти многие заклинания, в том числе те, которые запечатали министерские хранилища. Теперь у вас есть доступ ко всему необходимому, однако вы должны соблюдать определённые меры предосторожности. Если планируете, конечно, вернуться в Изначальный мир.       Я опустился на колени около тела, уже понимая, что это именно тело. Поправил ей юбку, убрал волосы с лица. Глаза были открыты и мертвы. Её звали Пенелопа. Она прибыла из Франции и так не смогла выучить английский: английские аристократы неплохо говорили по-французски.       — Во-первых, избегайте неестественно тёмных мест. Вы не сможете потом из них выбраться. Во-вторых, не обращайте внимания на своих умерших друзей и родных. Это так забавляются тени. В-третьих, если заметите, что ваши вены начали темнеть и в желудке поселилось странное ощущение, похожее на голод — не беспокойтесь, всё нормально, — неторопливо перечислил Забини, старательно скрывая слабость за сиянием самодовольства.       — Обязательно было убивать стольких волшебников? — спросил я, поднимаясь.       — Они знали, на что шли, — отмахнулся Забини.       — Но я не знал! Всегда есть способ избежать лишних жертв, нужно только получше подумать. Все эти люди должны жить, чтобы увидеть наш успех, чтобы быть его частью.       — Давай поговорим наедине, — предложил Блейз, обведя взглядом коллег, которые только после моих слов поняли, что у нас тут семнадцать трупов.       — Нет, говори здесь. Это всех касается, — холодно заметил я, пытаясь скрыть ужас за гневом.       Забини изящным движением провёл рукой по волосам, ещё раз осмотрел коллег, усмехнулся своим мыслям и сказал:       — Они все были смертниками. Эти люди не верили в твой успех, Поттер. А жизнь среди маглов для них казалась хуже самой мучительной смерти. Они в любом случае планировали уйти вместе с магией, я только предложил им эстетичный и приятный способ.       Внутри стало пусто, тошнота ушла и на её место пришла отравляющая сердце тоска. Я медленно посмотрел на каждого из семнадцати, пытаясь сжиться с мыслью, что эти талантливые образованные волшебники столько лет приходили в офис, общались с коллегами, пили кофе, тайно рисовали эту печать, готовились к ритуалу, вели обычную жизнь, чтобы добровольно и осознанно лишиться здесь жизни.       — Пиздец, твои слова бьют, как веслом по яйцам! — заметил Тедди.       — Как точно сказано, мистер Люпин, — проговорил лорд Аббот.       — Что делать с телами? — тихо спросила Эллис. Она занималась хозяйственной частью и вела бухгалтерию.       — О, этим пускай занимается наш злой гений, — предложила Милисента, прижимающая к груди перепуганного котюню.       — Нет, пусть отдыхает, — сказал я, представляя, как сильно истощён Забини.       — Ты ещё о нём беспокоишься?       — Ну кто-то же должен нас потом отсюда вытащить.       — Если, конечно, это входит в его планы — вытаскивать нас. Я уже ни в чём не уверен!       — Молчать! — нарастающий гомон прервал сильный голос Сметвика.       Что-то мне нехорошо.       — Поттер, иди в купель, тебе надо снова смывать магический потенциал. Забини пусть отдыхает. Остальные, приступайте к своей работе. Сегодня важный день. Поубивать друг друга можете завтра. Обещаю лорда Забини не реанимировать.       Как хорошо, когда в команде есть опытные начальники, готовые подхватить руководство. В том числе буквально: как только эмоции схлынули, меня начало шатать, и сам бы я до купели не дошёл.              ***       Чтобы ускорить процесс избавления от внешнего магического поля, пришлось понизить температуру жидкости в чаше. Настроение от этого не улучшилось, но сосредоточиться на деле получилось. В конце концов, Сметвик был прав в том, что сегодняшний день существует только ради одной цели. С остальным можно разобраться завтра.       — Мы добавили по совету Беллы зелье, изменяющее голос. Не знаю, поможет ли, но она обещала, что с ним будет легче переносить боль, — с сомнением сказала Кхоури.       Она была родом с одного из полностью магических островов Новой Зеландии и имела врождённое чутьё на свойства редких растительных ингредиентов.       — Раз Белла сказала, — слабо отозвался я, вливая в себя очередную жидкость сомнительной текстуры.       После была обязательная проверка крови и общих физических характеристик.       — Пульс сто семьдесят, ритм ровный, синусовый узел функционирует нормально. Нужно торопиться: давление растёт слишком быстро, но в прогнозируемых пределах.       Сметвик осмотрел ряд подготовленных шприцов, скосил взгляд в мою сторону и спросил:       — Готов?       — Да, — устало ответил я.       Вплоть до этого момента я молился, чтобы время ускорило свой бег, но сейчас, вспоминая, насколько больно будет дальше, захотелось чтобы эти сотни тикающих на мозги часов остановились вместе со временем.       Игла неотвратимо приближалась к коже, тяжёлой рукой Сметвика была введена под кожу, в тело набухшей, похожей на жирного червяка, вены. Отнюдь не безобидный состав проник внутрь, разливаясь по руке жидким азотом.       — Даже не пискнул, — привычно похвалил Сметвик и потянулся за следующим шприцом.       После введения всех необходимых модификаторов, меня сопроводили до места, которого я боялся больше Арки Смерти — резервуара АЦТ, в котором проходил процесс инфернализации.       Вообще этот этап изначально виделся наиболее сложным в плане реализации и, если бы светило современной колдомедицины и магофизиологии Гиппократ Сметвик не присоединился к нашей отчаянной команде, видимый мной в кошмаре вариант с доспехом-клеткой был наиболее вероятным способом обмануть Арку Смерти.       В превращении человека в живого инфернала виделось множество сложностей, но их было предостаточно буквально на каждом этапе нашей многолетней работы, и реальным препятствием и поводом искать иной подход становились только те из них, которые упирались в пределы человеческих возможностей. Проблема была даже не столько в том, что температура моего тела не должна на момент контакта с Аркой Смерти превышать минус двух целых семи десятых градусов по шкале Цельсия и при этом продолжать функционировать — насколько возможно, — сколько в том, что сам процесс охлаждения, с учётом влияния зелий модификации, согласно расчётам, в десяти из десяти случаев приводил к тому, что от болевого шока в моём организме перестали бы корректно выстраиваться нейрогуморальные связи. Смерть по причине остановки функционирования внутренних органов в данном случае избежать не получалось. Воздействовать на корень проблемы — боль, — тоже оказалось невозможным из-за конфликта всех известных науке обезболивающих зелий достаточной силы с тем коктейлем модификаторов, которые позволили бы моим внутренним органам продолжать работать при температуре в минус четыре с половиной градуса — её определили наиболее оптимальной.       Сметвик предложил добавить в расчёт перцептивную адаптацию. И вот тут у нас всё сошлось. Потом провели пару экспериментов и два года назад меня впервые заморозили.       Так что эту процедуру я проходил не в первый раз, а потому старался о ней лишний раз не думать — от того, что боль не убивала, легче, отнюдь, не становилось.       Сначала довольно долго ты ничего не замечаешь — как раз за счёт перцептивной адаптации. Но, стоит температуре тела преодолеть отметку в плюс двадцать три градуса, как лёгкое покалывание и дискомфорт в рёбрах превращаются в пытку, подозрительно напоминающую Круциатус.       Добрый доктор Гиппократ после нашего пилотного замораживания Гарри Поттера был так чуток, что добавил в формулу модификаторов спазмолитики, и это, внезапно, сильно облегчило дальнейшие экспериментальные заморозки.       В этот раз ещё и Белла со своим креативным подходом решила превратить опасную процедуру в цирк. Её зелье сделало мой голос писклявым, словно после гелия, и, стоило мне начать кричать от боли, как забавный писк быстро перерастал в такой же писклявый хохот.       Вообще, концепция была шикарная, но за час такой экзекуции я был измотан до пределов и едва мог дышать от боли в перегруженных бесконечным гоготом мышцах. Зато горло, вопреки обыкновению, почти не пострадало.       С помощью Сметвика я снарядился и дошёл в сопровождении коллег до комнаты Смерти. Только там, оградив меня мантией, отражающей большую часть остаточной магической энергии, Забини развеял своё заклинание, возвращаю миру его бледные краски.              ***       Каждый, кто хоть раз видел Арку Смерти, испытывал перед ней необъяснимый страх: в магическом мире, как и магловском, существовали тысячи опасных вещей, явлений и созданий, перед которыми люди, в основном, не испытывали трепета. Например, газовые котлы, грипп или те же бездомные котики. В конце концов, в результате несчастных случаев с самопишущими перьями погибло больше волшебников, чем в Арке Смерти.       Страх перед ней был в некоторой степени похож на боязнь высоты или глубины. То есть пугает не столько само явление, сколько вероятность падения. Отчасти же ужас при виде изящной каменной арки, покрытой старой пыльной вуалью, был вызван неизвестностью.       Что происходит с тем, кто утонул или упал с большой высоты понятно. Но куда деваются упавшие в Арку Смерти?       Когда нам с Гермионой стало понятно, что использование этого таинственного артефакта может стать недостающим звеном нашей претенциозной задумки, я надеялся, что, при постоянном взаимодействии, иррациональный страх уйдёт. Но, по мере изучения, Арка Смерти пугала только больше.       Я никогда не боялся упасть с метлы, даже во время выполнения опаснейших финтов на большой скорости и далеко от земли. Но старался, по возможности, не подходить к Арке ближе, чем на пять футов, чтобы, даже если запнусь, вуаль из неизвестного науке вещества не утащила меня в никуда.       О дне, когда мне придётся шагнуть в неё специально, я старался не думать. Теперь, когда я, полностью готовый физически, стоял на возвышении прямо перед ней, моральной готовности не было и в помине.       — Думаю, пара минут есть, чтобы собраться с мыслями… — сказал Сметвик, замолкая, когда я сделал пару уверенных шагов вперёд.       В таких вещах очень важно не думать.       Кристоменценция — это фантомное покалывание на отдельных участках кожи и иногда языке в сочетании со слуховыми галлюцинациями, вызванными воздействием нетипичной энергии, испускаемой аркой. Его я до этого ощущал лишь трижды: оно доставало только с одного фута, — сейчас накрыло с головой, но я не позволил сомнениям поспеть за телом и прошёл через вуаль…       Чтобы оказаться по другую сторону арки.       Живым.       Я прислушался к ощущениям в теле, вспоминая чувство от расщепления из ночного кошмара, но ничего подобного не было. Только остаточная кристоменценция. Затихающий шёпот неизвестных голосов на неизвестных языках.       Неужели получилось и я смог перенестись на семьдесят лет в прошлое, создав новую термодинамическую стрелу времени?       — Оу, это выглядит, как проёб, — в звенящей тишине раздался голос Тедди, которого в тысяча девятьсот сорок пятом быть никак не могло.       Я обернулся и увидел у стены возле двустворчатых врат своих коллег. Лица у них были совсем нерадостные.       — Но я счастлив, что ты жив. Ты ведь жив? — уточнил парень, которому, кажется, всё нипочём. Это успокаивает, в этом есть стабильность.       — У меня температура тела всё ещё минус четыре с половиной градуса, но в остальном — да.       — Что ж, тогда, думаю, тебя можно поздравить с тем, что ты стал первым человеком, прошедшим через Арку Смерти.       — Повод высосан из пальца, Тед. Это провал, — такая точка зрения была менее щадящей, но более правдивой.       Восемь лет надежд и трудов привели к результату, но совсем не тому, который ожидался. Теперь можно идти вешаться.       — На сегодня всё. Где Милисента? — спросил я, стремительно спускаясь с каменного возвышения.       — Зачем она тебе? — спросил Тед, подозрительно отводя взгляд.       В некоторых вещах он оставался ребёнком, что было невероятно удобно. Впрочем, другие зрители этого легендарного провала тоже старались мне в глаза не смотреть.       — Что вы от меня скрыли?       Весь день я провёл за изматывающей подготовкой, которая требовала всего моего внимания, поэтому совсем не следил за происходящим в офисе.       Странно, что Милисента и ещё пара важных руководящих лиц не присутствовали в комнате Смерти в столь ответственный момент.       Стойкое ощущение, что хуже быть уже не может оказалось сметено тревожным сомнением, подкреплённым жизненным опытом, что хуже может быть всегда.       Тишину прорезал смешок Блейза.       »… если заметите, что ваши вены начали темнеть и в желудке поселилось странное ощущение, похожее на голод — не беспокойтесь, всё нормально».       Глубокие познания в магофизиологии и поверхностные в тёмной магии запоздало подсказали, что подобная симптоматика далека от нормы.       — Мир Теней — место опасное. Не каждому дано его покинуть.       — Понятно, — ответил я, обрывая дальнейшие пояснения.       Не нужно быть гением, чтобы догадаться, почему здесь нет Милисенты. Но к правде я был не готов и малодушно решил, что на сегодня с меня хватит. Оставалось только радоваться, что из-за инфернализации лимбическая система оказалась частично парализована, а чувства притуплены.       — Где мой кот? — задал я следующий вопрос.       Ребёнка нужно поскорее забрать домой.       Меня тоже.       — Он у меня, — сказал Сметвик.       Этот высокий статный волшебник был настолько огромен, что моё маленькое пушистое наказание казалось букашкой на его ладони. Пригретое в нагрудном кармане пиджака, это белое недоразумение стало сонно пищать, оказавшись на открытом холодном воздухе. Я протянул руку, торопясь, но замер, вспомнив, насколько сейчас холоден.       Сметвик догадался о моих затруднениях — или заранее сообразил, — и без сожаления пожертвовал свой кашемировый шарф.       — Спасибо, — тихо сказал я, двумя руками принимая обёрнутого раз пять котюню.       Было немного неловко под десятками настороженно-опечаленно-разочарованных взглядов. Чистый разум мертвеца подсказал, что мне видится то, на что я рассчитываю, а не то, что есть на самом деле. Большая часть сотрудников испытала облегчение уже от того, что я не умер. Другая — от того, что мы не взорвали пол-острова своим дерзким экспериментом.       Мне вдруг показалось неправильным уйти, не сказав ничего воодушевляющего. Плевать, что я сам уже ни во что не верю — как лидеру, мне нельзя лишать надежды других.       — Нам необходимо отдохнуть пару дней. После предлагаю собраться в удобном месте, проанализировать результаты эксперимента, провести мозговой штурм и попробовать снова. Я понимаю, что магические ядра многих из вас уже крайне нестабильны, но, если это возможно, не проходите пока Процедуру. В конце концов, если бы получилось с первого раза, было бы слишком просто, ведь так? — я попытался раздвинуть заледеневшие губы в подобии искренней улыбки, но пришлось выдать дежурную.       Кто-то кивнул, кто-то слабо улыбнулся, чьи-то плечи расслабились, чей-то подбородок поднялся.       Я толкнул двустворчатые двери и тут же чуть не ослеп от вспышек колдокамер. Зажмурившись, опустив голову и прижав котюню поближе к груди, я попытался услышать в головокружительном гомоне конкретные вопросы, чтобы ответить на парочку, а потом удалиться без того, чтобы потом быть униженным на первых полосах.       — Неужели вы решили отложить эксперимент? — первый вопрос.       — Нет, он был проведён. Результат отрицательный.       — Это правда, что вы отказались выполнить прямой приказ и покинуть министерство? — второй.       — Да. Обратите внимание, вы тоже здесь, прямо в атриуме Отдела Тайн, и это навевает на мысль, что нам просто пытались вставлять палки в колёса.       Журналисты любят цитировать заезженные фразеологизмы.       — Согласно мнению экспертов, сегодня здесь было применено древнее заклятие, способное создавать искусственное пространство, так называемый Мир Теней. Что вы об этом скажете? — третий.       — Оно было применено в качестве последней меры, чтобы получить доступ к необходимым для проведения эксперимента зельям, находящимся в стазисе в министерских хранилищах.       Так, теперь можно попытаться добраться до выхода.       Сейчас сбежать от журналистов было намного легче, чем в девяносто восьмом или даже в две тысячи седьмом, просто от того, что из семи изданий на сегодняшний момент в Магической Англии кое-как продолжали существовать всего три.       — Что произошло во время ритуала? — полетел вслед четвёртый вопрос.       — Ничего. Совершенно ничего, я просто прошёл через арку. Это уже результат, но не тот, которого мы ожидали.       — Правда, что вероятность вашей смерти даже на сегодняшний день, несмотря на все приготовления, составляла порядка шестидесяти процентов?       Я чуть сбился с шага. Этой информацией владел крайне ограниченный круг лиц.       — Да, всё верно, — ответил я, ускоряясь.       Внутренности сжало дурным предчувствием. Опять.       Среди толпы магов и репортёров мой взгляд выхватил сияние серебра. Оно приближалось.       — Вы действительно состоите в романтических отношениях с Лордом Люциусом Малфоем?       Тонкий писк и стук крови в ушах заглушили гомон. Люциус рассёк толпу, на его лице было выражение сдержанного беспокойства, но в глазах виделась искренняя тревога. Он смотрел только на меня и спешил навстречу.       Шаг, ещё, мгновение до катастрофы…       Он сшиб меня с ног и удержал, сковывая сильными обжигающими объятиями — я едва сумел уберечь котюню. Сквозь внутренний шум пробилось его дыхание и слова:       — Слава Мерлину, с тобой всё в порядке.       То, что сейчас происходило, было очень странно.       Замороженная лимбическая система мешала просто взять и, после столь тяжёлого дня, насладиться теплом близкого человека. Я чувствовал взгляды репортёров и иррациональность происходящего. Люциус всегда очень переживал о том, чтобы про наши отношения никто не узнал. И я был благодарен, потому что прекрасно понимал, что ни жить, ни работать мне не дадут, если узнают, что я изменяю своей драгоценной супруге. С мужчиной. Старше на двадцать шесть лет.       Ни жить… Ни работать.       Длинные серебристые волосы закрыли наши лица от толпы, и я смог заметить боковым зрением, с какой пугающей решительностью Люциус смотрел на моё ухо, вероятно, совершенно синее после инфернализации.       — Не знаю, что там у вас произошло, но я сейчас очень счастлив, — прошептал он, не теряя напряжения.       — Радости не видно. Как и искренности, — заметил я.       Детали пазла медленно вставали на свои места. Я почти видел картинку.       — Потому что меня беспокоит, что ты не остановишься, пока не умрёшь.       — И ты пытаешься, придумать, как этого избежать… Ты не веришь в успех… Ты специально сделал это перед колдокамерами, чтобы дальнейшая работа обросла ещё большими сложностями. Ты раскрыл нашу связь, надеясь отвратить от меня хотя бы часть коллег. Чтобы гомофобное магическое общество отвернулось от меня!       Такой злости я не испытывал со времён Второй Магической.       Оттолкнув Люциуса, я, наконец, смог увидеть его целиком, оценить эту подавляющую эгоистичную натуру, его унизительную убеждённость в том, что я ничего не понимаю, а он понимает всё.       — Я думал, ты уважаешь мой выбор, — холодно сказал я, благодаря своё нынешнее состояние за недееспособные слёзные железы.       Даже парализованное мировосприятие не смогло заглушить боль от столь откровенного предательства. Нити наших длительных прекрасных отношений рвались одна за другой столь стремительно, что спустя пару секунд я видел перед собой не единственного оставшегося рядом близкого человека, а чужака. Опасность.       — Мяу! — котюня напомнил о своём существовании и моём мудром решении поскорее сбежать.       Используя репортёров в качестве живого щита, я сумел ускользнуть от Люциуса и добраться до переулка около китайского ресторанчика. На улице была ночь, но её холода я не ощущал. Вызвать такси через приложение самостоятельно не получилось — слишком холодные были пальцы. Пришлось просить помощи у прохожего, который оказался достаточно добропорядочен, чтобы помочь, но не слишком добросердечен, чтобы начать расспрашивать.       — Э, ты не отметить, что с кошка! — сказал водитель, когда я открыл заднюю дверь и собирался сесть.       Точно, у них с этим строго. Есть люди с аллергией на шерсть, поэтому не все машины подходят для поездок с животными.       Придётся вызывать заново…       — Ладно, садись. Я потом уберу, у меня тряпка специальный есть.       — Спасибо, — я с облегчением опустился на сиденье, благодаря судьбу, что мне попался настолько сговорчивый водитель, что мне даже не пришлось договариваться.       При этом во время дороги он молчал, ловко лавируя в плотном потоке вечернего Лондона, и иногда поглядывал на меня через зеркало заднего вида с подозрением, даже предложил свой шарф, но я отказался — меня сейчас ничего не могло согреть.       Котюня всё вырывался, и я посадил его в футе от себя, чтобы не заморозить. Интересно, как Джинни отнесётся к нашему новому сожителю? И как она отреагирует на завтрашнюю корреспонденцию? Уверен, на первой полосе будет не новость о провале эксперимента, а разоблачение наших с Люциусом романтических отношений.       Оставив водителю приличное количество фунтов чаевыми, я подхватил котюню и поспешил домой. Крыльцо двенадцатого дома на площади Гриммо было наименее ухоженным, но я очень гордился отреставрированной деревянной входной дверью: она казалась мне одной из самых красивых старинных вещей во всём квартале, а ведь жили мы близко к историческому центру Лондона.       В прихожей было темно, и только подрагивающий огонёк на узловатых пальцах тощего старого домовика оставался неподвластен суровой судьбе магии.       Люциус и Джинни, несмотря на диаметральную противоположность характеров, оба убеждали, что пора отправить Кричера на покой, что означало собственноручное отрубание головы старому верному слуге. Но я, как ни старался проникнуться философией магического общества, в этом вопросе оставался сущим маглом.       — Хозяин принёс в дом скверну.       — Это котюня, а не скверна, — поправил я, протягивая малыша домовику.       — Кричер позаботится о «ко-тьу-неее», — заторможено пробурчал он, гася свет и бережно принимая детёныша в свои иссохшие дрожащие руки.       — Спасибо… — сказал я и замер.       Кричер поднёс пищащего котюню к своему скрюченному носу, а потом с громким хрустом и хлюпаньем откусил ему голову, забрызгав пол, стены и свою потрёпанную тунику кровью.       Я попытался вдохнуть.       Кричер, мучаясь от того что хрупкие косточки врезались ему в нёбо и язык, продолжил жевать, а потом откусил от котёнка ещё один кусок, оставив в руке только мокрый бордовый хвостик.       Темноту разрезал ядовитый зелёный свет смертельного проклятья.       Домовик шире раскрыл подслеповатые глаза и медленно осел на пол, глухо стукаясь головой о пыльный ковёр. Его рот раскрылся и из него стали вытекать кусочки плоти и свалявшейся шерсти.       — Гарри, ты чего там застрял? Иди в столовую. Нам нужно поговорить!       Голос Джинни в мгновение вырвал меня из оцепенения, и я прошёл по коридору в сторону света.       Столовую, как и кухню при ней, Джинни держала в чистоте и порядке. Хотя заменять плешивый текстиль и потёртую мебель не спешила — надеялась, что мы всё же отсюда съедем.       На длинном столе было накрыто на двоих, чудесные домашние блюда аппетитно дымились, и, при ближайшем рассмотрении, становилось понятно, что здесь не было ничего жирного и тяжёлого для усвоения. Жене было известно, что мне пришлось голодать последние трое… уже четверо суток.       Среди тушёных овощей, золотистого бульона, отварной картошки, запечённой рыбы и нежнейшего домашнего зефира выделялась своей тёмной натурой бутылка красного сухого, которую Джинни всегда ставила на стол, когда готовила сама. К ней я и потянулся в первую очередь, игнорируя пристальный недовольный взгляд.       — Как прошло? — спросила она.       — Не получилось. Но я жив, как видишь, — кратко ответил я, а потом добавил, — Кричер мёртв.       — Давно пора. Я его похороню, — безразлично отозвалась супруга.       Её слишком беспокоил другой вопрос.       Какой же?       Было бы глупо не воспользоваться чистым разумом инфернала и не попытаться догадаться до того, как начнётся скандал. Я сел напротив молодой роскошной женщины в алом шёлковом платье, заполнил свой бокал до краёв, заметил, что на Джинни не было бюстгальтера, но в руках она держала газету. Интригующе.       О вечерних событиях новость будет не раньше завтрашнего утра. Но дело всё равно в газете.       Я вспомнил, как Люциус посреди бара держал меня за руки, а потом устроил из своего ухода представление. Возможно, он уже тогда начал осуществлять свой коварный замысел?       — Ты ничего не хочешь мне сказать? — спросила Джинни ровно в тот момент, когда я поднёс свой бокал ко рту, но ещё не успел сделать глоток.       Это она зря.       У инферналов очень острое обоняние. И даже за густым ароматом вина я успел в момент этой паузы уловить нотки единственного яда, способного меня убить.       Я поставил смазанный ядом василиска бокал, поднял взгляд на Джинни и попытался понять, как мы к этому пришли? Действительно ли это то, чего она хочет?       Женщина медленно повернула газету первым разворотом ко мне. И там был не кадр из бара, где мы с Люциусом всего лишь держались за руки, а наша совместная фотография с уикенда во Франции. На ней были очень хорошо видны лица, а степень откровенности объятий не оставляла простора для фантазии.       Я тогда ещё удивился, что он попросил о совместном фото. Получается, он планировал это уже тогда? Два месяца назад?       И из-за этого Джинни желает моей смерти так сильно, что решилась на отравление?       — А что ты хочешь услышать? — спросил я.       Вдруг ей будет достаточно извинений. И тогда она отнимет у меня бокал со словами, что алкоголь мне пока противопоказан.       В голове эта сцена казалась реалистичной, выпуклой. Там она смотрела на меня, как раньше: с блеском в глазах и затаённой нежностью. Но реальность походила на искажённое отражение, на Мир Теней.       Взгляд этой потрясающей женщины был холоден, вся поза выдавала нетерпение. Заметив мой пристальный взгляд, она сумела расслабить плечи и с небрежным изяществом поправила длинный огненный локон.       — Не уверена, что хочу знать об этой мерзости больше, чем успела прочитать в газете.       В таких ситуациях лучше не думать.       Я взял бокал и сделал пару больших глотков, потом поставил его на стол, чтобы не разбить — это был красивый сервиз, — и, прислушиваясь к ощущениям, продолжил следить за реакцией Джинни.       Мне не было больно, но я с пугающей ясностью чувствовал, что это конец, бегущий по ледяным венам вместе с постепенно вязнущей, застывающей кровью. Но правильность решения подтверждалась яркой торжественной улыбкой Джинни.       Я не видел её такой счастливой с тех пор, когда наши дети ещё были живы. И, пусть любовь давно прошла, её радость всё ещё оставалась для меня важнее собственной.       Если бы я знал, что её так сильно оскорбит мой роман с Малфоем, я бы не решился тогда, восемь лет назад, в баре, где подавали лучший в Лондоне джин, когда его рука коснулась моего колена под столом, потянуться за первым робким поцелуем.       Хорошо, что инферналы не чувствуют боли. Помнится, когда я опробовал яд василиска в двенадцать, это было намного хуже всего, что я испытывал ранее.       И так необычно чувствовать, как сердце останавливается. Наверно, обычно людям не слишком интересно прислушиваться к ощущению постепенно глохнущего пульса, но лишь это и яркая улыбка Джинни казались мне сейчас имеющими значение.       Между лопаток стал нарастать зуд.       Сначала я решил, что чувствительность начала потихоньку возвращаться, но ощущение резко обострилось и я вспомнил, что на спине у меня выведены все основные руны формулы Времени, магического воплощения инструмента для запуска новой термодинамической стрелы.       Мы что-то не учли.       Что, если я должен был буквально умереть, чтобы активация ритуала прошла успешно? Сердце должно было остановиться, а тело коснуться Грани.       Я опустил взгляд на руку, которой держался за ножку бокала.       По вину от центра пошла мелкая рябь, потом стали темнеть хрустальные стенки, магия сгустилась и жидкость стала исчезать, будто время испаряло её на глазах.       Я поднял взгляд и посмотрел на Джинни.       Девушка продолжала улыбаться, не замечая, как её, едва тронутое мимическими морщинами, лицо сереет, иссыхает, скукоживается, покрывается пигментными пятнами.       Еда на столе сначала заплесневела, потом почернела и сморщилась. Скатерть рассыпалась на волокна, обои облезли, мебель, а, следом, и стены стали заваливаться внутрь.       За мгновение до того, как кирпичная стена прихлопнула меня, время замерло, пространство дрогнуло и всё устремилось в обратную сторону.       Стены и мебель встали на свои места, еда налилась аппетитным объёмом, чёрный череп напротив посветлел и вернул родные черты женщины, которая, сверкнув алым платьем, исчезла, как и еда.       Вокруг замелькали люди и тени, пол подрагивал, мебель двигалась, исчезала и появлялась вновь. В комнате становилось ощутимо светлее: заработали светильники, потемневшие от времени обои из невнятного серого обрели цвет роскошного индиго, облупившийся лак на древесине засиял ухоженностью и новизной, исчезли запахи тлена и плесени, в нос ударили ароматы свежей выпечки и морозного утра. Тени успокоились, спина перестала зудеть.       Передо мной на столе замер в испуге ребёнок лет семи. Его глаза сияли васильковой синевой.       — А… — начал он искать оправдание своему недостойному поведению, но вспомнил, что лучшая защита — это нападение, — ты кто такой? Что ты делаешь на моей кухне?       Откинувшись на спинку стула и сложив на груди руки, я сказал:       — Сначала представьтесь, молодой человек. И объяснитесь, кто позволил вам залезать ногами на обеденный стол? А потом уже задавайте вопросы.       Мальчик гордо поднял подбородок.       — Меня зовут Альфард Поллукс Блэк, и я могу делать, что хочу в своём доме. Пока родителей нет.       Вспомнились утреннее наваждение, приведшее меня в комнату с гобеленом, и подсвеченное лунным светом: «Альфард Поллукс Блэк, 1938-…». Вряд ли это совпадение. К тому же, ребёнку на вид было лет семь, а мы рассчитывали, что, при перемещении, я окажусь ближе к зиме тысяча девятьсот сорок четвёртого-сорок пятого.       Допустим, шалость удалась.