3. Знакомое лицо

Порой в заточении в Малешове накатывало до невыносимости. Сжимало шею, будто удавкой. Чувствовал себя птицей с переломанными крыльями. Наворачивал круги по комнате, пытаясь забыться. Ворочался ночами. Надоело играть в кости. Надоело спать. Даже есть надоело. Осточертел Брабант и его нескончаемые истории, одна безумнее другой… И лишь смотреть в окно не надоедало. Когда совсем уж подступало, садился к распахнутому окну, опускал подбородок на ладони и смотрел. Слушал, как шепчет лес вокруг крепости, как поет служанка, стирающая белье в пруду за крепостной стеной. Щурился на сокола, парившего высоко в небе. Завидовал ему — остроглазому, крылатому, способному узреть далеко-далеко, и столь же далеко упорхнуть. Не было для него ни расстояний, ни стен. Видел Ян и людей, что ходили по замку. Некоторых знал — тех, кто приносил им с французом еду, выгуливал пару раз на конях по окрестностям. Кого-то уже запомнил в лицо. Служанку, что пела у пруда, знал больше по голосу — уж больно далеко было всматриваться в лес. Долго смотреть ему не давали. Подходил Брабант, беспокойно теребил за плечо и, грассируя, начинал увещевать. Не томите себя тоской, пан Птачек, да не травите себе душу. Его нытье бесило пуще любой душевной муки, и тогда Ян отодвигался от окна, натягивал на лицо улыбку и отходил вглубь комнаты. Неужто француз боялся, что он из окна выкинется, ровно малохольная девица из их песенок? От мысли об этом накатывали презрение и уныние. Он тосковал, и не только по свободе. Понимал об этом, ведь чувствовал, как екает сердце, когда наблюдал за солдатами в замке. Один был лицом похож на его слугу. У второго кобыла была такая же сивая. Третий, когда говорил, звучал ну почти как Индржих, вот только не дерзил, а лебезил. Где-то там он был, его слуга. Живой или… В такие моменты Ян прерывал свои мысли и начинал терзать соседа по заключению. Что угодно было лучше подобных мыслей. Даже мудреные виреле, которые звучали вроде бы ладно, но француз то и дело прерывался, чтоб перевести, портя тем все чтение. Вдоволь наслушавшись, Птачек снова наворачивал круги, грыз яблоки, а потом — опять шел к окну. И сидел, наблюдая за парящим в вышине соколом. В один из дней он так смотрел в лес за замком, гадая, увидит ли сегодня, как служанка снимает верхнее платье, оставаясь от жары в одной камизе. Но вместо того углядел среди деревьев человека. Едва ли не чудом, ведь невзрачный, грязный плащ хорошо скрывал его в тенях. Ухватил взглядом всего на несколько мгновений, но все равно успело замереть сердце. Заморгал, сощурился что было сил, моля Господа даровать соколиную зоркость, хоть на этот миг. Мерещилось знакомое лицо. Привстал со стула, впиваясь пальцами в оконную раму. И почудилось, что взгляды пересеклись. Будто огладило прикосновением к лицу, коснулось дыханием к уху. Голосом, который назвал бы его по имени. Но в тот же миг лесные тени поколебались ветром, а Птачек сморгнул слезы, что набежали на пересохшие глаза. И неизвестный пропал, будто растворился. А из-за стены звучала песнь служанки, отправившейся к пруду. — Нет-нет, monsieur, — почувствовал, как сзади бесцеремонно ухватили за пояс, удерживая. — Мне жаль вам такое говорить, но вы по-прежнему не птица. Не пытайтесь отсюда улететь. — Мне кажется, я видел, — Птачек осекся. — Кого? — вздохнул Брабант. Хватка на поясе пропала, но вместо того француз прислонился к стене рядом, сочувственно заглядывая в лицо. — Неужто Анри, про которого вы говорили? — Да! — И это уж… — француз нарочито задумался. — Двадцать третий раз, как я об этом слышу. Monsieur, пора уж отдохнуть. Свежий воздух вам голову кружит. Ян лишь фыркнул, отходя от окна. Хоть двадцать третий, хоть сто третий. Он был готов обманываться сколько угодно, лишь бы однажды увиденное оказалось правдой.