17. Тень окрасила склоны гор — modernAU NC

— Мысли мои читаешь, — благодарно улыбнулся Ян, принимая кружку с горячим кофе и маршмеллоу. В долине смеркалось, тень окрасила склоны гор, а белоснежные пики горели пурпуром. На веранде шале стояло подвесное кресло-кокон. Ян коротал в нем летние дни, читая книги, задремывая в подушках, заворачиваясь в плед. Здесь его чаще можно было застать, чем в комнате. Хоть больше и не вздрагивал от стука двери, не шугался салютов и резкого хлопка в ладони, но по-прежнему предпочитал сидеть не в четырех стенах. Уверял, что тут ему дышится свободнее и клаустрофобия прошла. Индржих не понимал, почему тогда Ян старательно избегает проводить с ним время в единственной комнате шале. С самого момента, как телохранитель вызволил господина из отеля-тюрьмы немецкого магната Бергова, вся прежняя близость ушла, будто ее не было. Они общались, но завалиться головой на колени, пока читаешь? Обнять в благодарность за завтрак? Уснуть под боком? Нет. Индржих винил в том бесконечный стресс, свалившийся на них с самого отъезда в Берлин. И мечтал поскорее уже вернуться в Чехию. — Хотел оповестить, — слова замирали, когда он смотрел на Птачека. Тот так уютно свернулся в подвесном кресле, будто в гнезде, посверкивая оттуда любопытным взглядом, прихлебывая кофе. — Что я… я вызвался… Сложно было рассказать, куда решил отправиться: пробраться сквозь заслон из преследователей, поджидавших на выходе из ущелий. Ведь, как ни хорошо скрывались в горах, рано или поздно, прочесав всю местность, их бы всех нашли. Вряд ли бы пан обрадовался, узнав о таком риске... — Я знаю, Индро, — Ян пригубил кофе и пояснил на удивленный взгляд: — Жижка днем заходил, поставил в известность. И, курва такая, запрещает с тобой идти. Ему, дескать, как руководителю операции виднее, кого отправлять. Я к ним с Катериной зайду, и скажу… С какой же легкостью Птачек об этом говорил. Беззаботно, уверенно. Со всем-то верный товарищ справится. Все сделает. Верил в него или не считал настолько ценным, чтоб беспокоиться? Индржих боялся слушать дальше. Слова могли разрушить хрупкую веру. Поспешно перебил: — Хорошо. Тогда до встречи. — Стой! — цепь кресла скрипнула, Ян ухватил за руку. — То есть, «до встречи»? Уже идти собрался? — Ну да, ночью, — Индржих остановился, обернулся. Увидел, как краска сбежала с лица Яна, а горячий кофе капал с наклоненной кружки. — Не дергайся, обожжешься же… Ян нетерпеливо мотнул головой и поставил кофе на пол, все не отпуская руки и не отрывая взгляда. Затряс пальцами. Взглянув, Индржих увидел, что они покраснели — напиток и впрямь пролился поверх них. — Балда, — вздохнул Индржих и опустился на колени на меховой коврик перед креслом. Притянул к себе покрасневшую ладонь свободной рукой и принялся на нее дуть, приговаривая: — Чего дальше ждать? Сами не уйдут, а из-за глушилок Йосту с Ганушем и неведомо, что происходит… Кто-то должен выбраться в цивилизацию и сообщить. Пока нас хватятся, еду всю кончим, дальше что, ветки еловые варить? Ян свел его руки вместе и обхватил пальцы ладонями. — Ты точно готов? — смотрел в упор серо-серебристыми глазами, темными в наступающих сумерках. — Оружие почистил, одежду починил… — Если б ты хоть иногда в комнате появлялся, то знал, — не удержался Индржих. — Да, Ян, точно готов. Птачек виновато потупился. — Прости, — пошевелил губами. — Я просто… Не знаю, как быть. Он смотрел куда-то в грудь, но не в лицо. Скреб мизинцем по тыльной стороне ладони, возможно, сам того не замечая. — Мы с тобой через многое прошли. Откуда ты меня только ни вытаскивал. И ближе тебя у меня никого нет и не было, — голос спустился в едва слышный шепот. Ян чуть склонился вперед, будто сквозь порыв ветра. Прислонился виском к виску. Сделав вдох, Индржих ощутил запах, исходящий от волос — свежий, но вместе с тем будто мягкий. — Я боюсь тебя потерять. Сердце колотилось в горле. От тепла рук, прикосновения дыхания к уху кружило голову. Нестерпимо хотелось обнять, прижать, стиснуть в ответ. Сделать то, от чего они больше не смогут остаться друзьями. Индржих не мог, просто не мог. Этот ослепительный и вместе с тем хрупкий человек пошел бы трещинами и рассыпался колючими осколками. Ранило бы обоих. А потому осторожно высвободил правую руку из пальцев, провел по колену. — Обещаю, я вернусь, — тихо произнес Индржих, вложив в голос все, что чувствовал. Не было уверенности, что говорит правду, но мог обмануть хотя бы теплом, что тлело в груди. — Что бы ни произошло, я к тебе вернусь. Короткий выдох овеял ухо. Индржих ощущал малейшие движения — как дрогнули пальцы на ладони, сжатой теперь уже двумя руками. Как чуть повернул голову Ян — вбок, так, чтобы коснуться щекой скулы. Защекотало щетиной и ресницами. Индржих забылся в мимолетной близости. Он знал — настало время отстраниться. Но не мог. Ловил мельчайшие прикосновения, которыми одаривал Ян, не знающий, о чем на самом деле думает помощник. Для него ведь это, как всегда, было той формой близости, которой одинокого мальчишку никогда не учили — дружбой. Он не знал, что друзей не держат за руку, засыпая. Что их не кусают за спину в шуточной драке. И, вернее всего, не догадывался, что друзья должны обниматься коротко и крепко, а не молчать, соприкасаясь щекой к щеке… Очнулся, когда Ян коснулся губами козелка уха. Следом прошел крохотный, горячий мазок языка по мочке. Мелких, поверхностных выдохов, отдававшихся в ухе, хватило, чтобы прошла дрожь от осознания — что происходит. Индржих поспешно отстранился, перекатился назад на затекших стопах. Выдернул руку из ослабевших ладоней и поднялся на ноги, избегая смотреть в лицо. Следовало бежать прежде, чем самоконтроль окончательно подведет. И он бежал: встал, отступил на шаг, другой, повернулся к стеклянной двери, ведущей в комнату. Там мог укрыться от желания, мыслей, с которыми боролся. Не от собственных чувств, но хотя бы от того, кого они могли разрушить. — Прости… — раздалось за спиной. — Я не хотел… Остановился на полушаге. Услышал, как скрипит цепь и шуршит плед — Ян забирался глубже в кресло, сворачивался, прячась от всего. — Извини, пожалуйста, — пробубнил Птачек глухо. — Мне очень… Голос пресекся. Индржих явственно услышал в нем надрыв на грани со слезами. Действительно ли Ян не знал? Индржиху было неведомо. Но чего он точно не хотел — слышать, насколько ранил уходом. Так что он шатнулся назад и повернулся к клубку, который замер в коконе покачивающегося кресла. От кружки кофе, стоявшей на полу, до сих пор шел пар. Сделать шаг вперед оказалось намного легче, чем отойти. Больше сил ушло, чтоб не сорваться в бег. Индржих оперся коленом в кресло, локтем — сбоку от тела. Скрипнула цепь. Свободной рукой огладил по торчащей из-под складок светлой макушке, приспустил край пледа ниже и вжался лицом в прохладную щеку. Ян вздрогнул, заворочался навстречу, но Индржиха уже вело. Он надавил на плечо, разворачивая грудью кверху. Взялся за шею, направляя к себе — чтобы крепко, по-настоящему поцеловать в губы. На вкус Ян походил на кофе — горячий, горьковато-сладкий. С округлой твердостью зубов, нерешительной щекоткой кончика языка. Индржих свернулся рядом, запрокинув ногу поверх пледа, подсунув под колени другую. Притянул за шею к себе, чтобы углубить поцелуй — ощутить ребристость нёба, влагу, проливающуюся внутрь, смешанную меж языков. Он целовал, не давая оторваться — ведь наконец, наконец-то мог. В губы истек тихий, невесомый звук. Индржих почувствовал, как вокруг спины оборачиваются руки, а бедра подаются вперед. Теперь уверился — они хотели одного и того же. Друг друга. В том смысле, о котором запрещал себе думать, но от которого порой просыпался ночью с жестким до боли стояком или вовсе уже спустив в трусы, а потом крался из спальни в ванную, чтобы по-быстрому вздрочнуть или застираться. Но теперь, когда Ян стиснул его так крепко, будто от этого зависела жизнь, когда так самозабвенно посасывал язык, выдыхал и подавался навстречу — никаких сомнений не оставалось. Когда захотелось до нестерпимости, пришлось отодвинуться. Распутать плед, сбившийся между ними комом, расстегнуть ширинку. Ян занимался тем же. На его лице блуждала странная, лихорадочная улыбка, а глаза поблескивали в сгустившейся темноте словно звездочки. Быстрее, чем Индржих успел спустить штаны, ворочаясь в кресле, Птачек ухватил его за член, выступавший из-под ткани, и сжал до искр из глаз. Настала очередь Индржиха резко выдохнуть, утыкаясь лицом в плечо. Из последних сил, наощупь он провел ладонью, переплел пальцы с чужими, пробравшимися под резинку трусов, берясь за себя. Теперь уже Ян навалился сверху, прижал к подушкам всем весом, затопил собой — дыханием, запахом, удовольствием. Все, что мог Индржих: дышать открытым ртом, сталкиваться зубами и языком, поспевать за движением ладони. Он пропустил, когда в руках оказались оба члена, но уже не соображал ровным счетом ничего. Мир покачивался в такт вспышкам, расходящимся под веками, воздуха не хватало. Ян лизал, покусывал, целовал губы, лицо, шею, пока его ловкие пальцы держали их обоих и вели ощущения к пику. Понял — все это время ошибался. Ян прекрасно знал, что делал и говорил. Уклончивые, размытые признания и осторожные прикосновения — ради его сомнений, стеснительности, нерешительности. Птачек всегда мог пустить в ход умения и опыт, которого имел в разы больше. Зажать, принудить, сделать так, чтобы он плавился от наслаждения и едва дышал. И попробуй, оттолкни, когда тебе так хорошо. Возможно, поэтому больше не рисковал оставаться наедине и так близко, спать в одной постели. Боялся сдаться искушению — прямо как он сам. В последний миг перед тем, как кончить, Индржих осознал, как бережно и крепко его держат в объятьях, ласково, и вместе с тем решительно, на грани отчаяния, сжимают внизу. Осознал, как сам вцепился, выдыхая имя снова и снова. Кончил с ним на языке, уплывая в головокружение. А там уж и Ян, застонав, дрогнул и вжался в ладонь. Брызнуло на оголенный живот. Птачек выдохнул в шею, обмяк поверх. Они лежали, переводя дыхание, пока кресло, чуть поскрипывая, покачивалось над полом. Прохладный горный ветер окутывал темнотой и смешивал запахи. — Если пустишь, — пробормотал Индржих, — свежий кофе сделаю. Старый точно остыл. Да и маршмеллоу раскисли… — В пекло кофе, — буркнул Ян и сжал объятья крепче. — Ты никуда отсюда не уйдешь, клянусь своим именем. Не этой ночью. Завтра с Жижкой поговорю, пусть брата твоего отправляет... Индржих усмехнулся, поглаживая по макушке и размышляя, как бы сказать, что все договоренности утрясены, а Богута наверняка уже на позиции со снайперкой, и пусть сам говорит ему тащиться вниз по лесу в темноте… В тот миг цепь кресла наконец сдалась.