4. Ты меня не убедил — NC

До сих пор, даже после ночи вместе, это казалось странным — быть в объятьях Индржиха. Но по-хорошему странным. Будоражащим, обостряющим все чувства. Ведь до сей поры было незнакомым ощущение жадной ласки чужих губ на шее. Ни одна женщина не решилась бы лизать его кадык, покусывать под ухом, при этом нежно удерживая рукой затылок — одновременно и оттягивая, и поддерживая. — Говорю же, торопился, как мог, — бормотал Индржих. Второй рукой он неутомимо, разве что малость рвано работал над подвязками шоссов к брэ. — Двух коней загнал… Отцу понукал, самого пана Гануша поторапливал… От ощущения, как горячее, крепкое тело жалось к его собственному, меркло перед глазами. И все же Ян слышал, как за крепко подпертой дверью кладовой возится сухдолская кухарка, разбирая привезенную освободителями провизию. А потому прикусывал губу, сдерживая стоны, вырывающиеся изо рта. В темноте он не видел Индржиха, но к чему? И так всем телом понимал, чем тот занят. — А брата все-таки успел найти, — выдохнул Ян. На миг влажная мягкость языка на шее замерла. Нет, не стоило напоминать, как едва не потерял близкого… Спохватившись, Птачек опустил одну из рук, которыми цеплялся за чужую спину, к паху, и обтер столь же непривычную, не принадлежащую ему выпуклость. Странно было то, что дыхание перехватило не у него, равно как и не он сам уткнулся, тяжело дыша, в изгиб плеча — но прилив удовольствия он тоже ощутил, будто себя огладил. — И маркграфа проводил… Не торопился ты, Индро, — шепнул Птачек, ощущая, как под пальцами крепнет, меняется форма. — Никогда не торопишься. Слышал, как тяжелеет чужое дыхание, и предвкушал, что будет дальше. Представлял, каково это будет — оказаться в крепкой хватке, в тесном объятии. Обычно Индржих отличался терпением. Он долго сносил нападки, поддразнивания, и потому Ян ожидал, что слуга позволит умелой панской руке ласкать себя. Однако, как он уже отметил, многое оказалось… непривычным. Яну недолго представлялось и предвкушалось. Почти сразу, как отзвучал шепот, ощутил, как крепнет хватка в волосах, а вторая рука стаскивает шоссы вместе с брэ — грубо, ровно настолько, чтобы обнажить член и взяться за него. Ноги подкашивались, и слуга сделал шаг, вжал в стену грудью, не позволяя упасть. Удовольствием простреливало от самого основания члена и до головы. Он плавился в этих пальцах. Они касались не как привык, не как нежные женские. Дрочили жестко, быстро, так, что не успевал выдохнуть от одной волны, как накатывала другая. Жалкие попытки ответить тем же утонули в разлившейся слабости, а стоны Индржих задушил поцелуем. Или, вернее, укусом, которым смял губы. Ян и думать не мог, что его слуга окажется столь жадным, требовательным. И от одной попытки вообразить, каким он будет, когда они снова окажутся в постели — на этот раз без привкуса отчаяния, на всю ночь, готовые ко всему, — поджимались пальцы ног, а руки беспомощно цеплялись за бедра, руки, спину — что угодно. Воздуха не хватало. Под зажмуренными веками мерцали искры. Он кончил слишком быстро и содрогнулся всем телом от вспышки наслаждения. Сквозь горячее марево ощутил, как Индржих прижался к лицу сильнее, гася стон господина. Вдох, который Ян сделал, оторвавшись от его губ, ощущался как первый в жизни. Но он незамедлительно пожалел, что отодвинулся — от горячего дыхания, скользкой ласки языка, щекотавшего рот. Однако прежде, чем склонился обратно, услышал: — Я правда спешил, Ян, — Индржих прижался щекой к щеке. Шептал в ухо: — Чтобы вернуться к тебе. Быть рядом. Вот где следовало бы расторопнее — медлил. А где хотелось растянуть — торопился. И как смел такое говорить, дышать так глубоко и размеренно — сдерживаться, одним словом, — пока у самого стояло колом? — Не убедил, — шепнул Птачек и клюнул в губы последним поцелуем. — Я покажу, как надо. Присел и ловко выскользнул из рук — так, чтоб слуга от неожиданности оперся о стену, а сам пан оказался лицом точно перед его пахом. Месть — медленная и мучительная, — оказалась сладка.