30. Недовольное бормотание — modernAU

На святого Сильвестра, в канун Нового года выбрались в город, согрелись в одном из открытых баров. А потом, как только наступил вечер, отправились в Летенские сады. Болтая с Яном, Индржих словно невзначай озирался кругом. Прогуливались парочки, семьи с детьми, смеялись молодежные компании. Неоново-желтые, светящиеся в темноте жилеты городской полиции изредка мелькали на дорожках. Дошли до верха, где открывался вид на Влтаву и центр Праги. Из темного полотнища улиц вздымались яркие свечи костелов и дворцов. Город гудел и жил предвкушением праздника. — Вот сюда мы ходили, когда пацанами были, — поделился Индржих, обозревая вид. — Ничего не поменялось. Ян крепко сжал его руку: — Тоскуешь? — Ни капли. С тобой здесь куда приятнее. Ты меня не пытаешься с холма скатить на заднице. — А хочешь? — Ну тебя, — фыркнул Индржих и осторожно высвободил ладонь из чужих пальцев. — Теперь, как обещал, покажу, что мы еще делали… Снял со спины рюкзак и оглянулся еще раз, для надежности. Выудил из отделения коробку с фейерверками. — Так мы и развлекались, — воткнул ее в истлевшую зимнюю траву и зашарил по карманам в поисках зажигалки. — Закупали петарды на все деньги и шли бабахать… Тебе, может, пока отойти подальше? Издалека посмотришь, не так греметь будет. Он помнил, как вздрагивал, сжимался Ян от любого громкого хлопка когда-то после взрыва. Не замечал за ним подобного с самого лета. Но спросить все равно был обязан. — Все со мной будет в порядке, — Птачек, одетый в светлое пальто, наблюдал за манипуляциями с коробкой. — Главное за руку меня держи. — Непременно, — усмехнулся телохранитель и поджег фитиль. — А теперь — отходим, быстро! Они отбежали на несколько метров, прежде чем фейерверки полетели в небо. Индржих задрал голову. Сама собой расплылась детская, восторженная ухмылка, когда громыхнул и рассыпался алыми искрами первый. Солнечно-рыжими — второй. И пошли один за другим сиять и звенеть в небе шары из искр. — Как тебе? — опустил лицо. Рассмеялся сквозь хлопки сверху: — Ты что, совсем не смотришь? — Смотрю, — Ян улыбался, не отводя от него взгляда. — Очень красиво. — Туда надо смотреть, — указал подбородком Индржих. — Пока все не прогорели! На меня дома посмотришь. — Индро, — начал Птачек, закопошился в кармане. — Я хотел… В тот миг за его спиной Индржих углядел то, чего опасался: пару обладателей желтых жилетов, весьма целеустремленно двинувшихся в их сторону. Укололо позабытой иглой страха и азарта. — Нас засекли! — шикнул телохранитель. — Валим! И рванул Птачека за руку, метнулся прочь — к кустам, сквозь которые можно было быстро скатиться на дорогу, да потеряться… Но Ян ахнул и едва ли пробежал несколько метров. Вместо того вдруг уперся, потянул назад с неожиданной силой и окриком: — Стой, я уронил! — опустился на колени, зашарил руками по траве. — Подбирай быстрее! — взвыл Индржих под пронзительный свист со стороны полиции. — А то нам штраф выпишут! — Курва, где же… — Ян достал смартфон и включил фонарик. Последний фейерверк вылетел из коробки и взорвался над их головами, осыпав небо золотом. Потух и смолк. Видя, что они никуда не торопятся, полицейские перешли с бега на шаг. Индржих не отрывал от них взгляда и чувствовал, как сердце колотится в горле. Ноги были будто пружина — в любой момент готовы побежать. Но Ян все шарил и шарил, шарил и шарил, тихо ругаясь под нос… — Потом найдем! — потянул за плечо. Еще могли убежать. — Что ты вообще потерял? — Кольцо! — воскликнул Птачек, яростно выдернув руку из хватки. Полы светлого пальто волочились по влажной траве. — Кольцо я обручальное уронил! Стало очень тихо. Так тихо, что не услышал, как представились, подойдя, полицейские. Обратились к нему, но, не получив ответа, задали вопрос человеку, который стоял на коленях в жухлой траве. Тот ответил. Достал из внутреннего кармана пальто кошель, отсчитал деньги и передал. Один из полицейских стал выписывать протокол. Второй же спросил, что ищут. Коробочку. С обручальным, мать его, кольцом. Которую Ян достал, когда запускали фейерверки. Для того, чтобы… да не так уж много вариантов, для чего. Пока Индржих пытался дышать, тот полицейский, который не выписывал штраф, включил фонарик и посветил в траву. Неспешно прошелся рядом с Яном, который упорно прочесывал заросли, переступая с колена на колено, одной рукой светя смартфоном, второй — уже всей в грязи, — водя по стеблям. — Пан, — окликнул полицейский, остановившись. — Это потеряли? — Спасибо, — выдохнул Птачек и, поднявшись, в два широких шага одолел расстояние до круга света на траве. Поднял нечто, не сильно отличавшееся от мокрого камешка, обтер рукавом. — Вы меня спасли. — Не за что, — хмыкнул мужчина, выключив фонарик. — Но я обязан напомнить, что в соответствии с правилами запрещается запуск пиротехники в историческом центре… Птачек подошел к тому, кто выписывал штраф, протянул руку. Получил копию протокола, сунул в карман. Кивнул и отвернулся. Говоривший мужчина вздохнул и пожал плечами напарнику — мол, пойдем отсюда. Ян же решительно зашагал к Индржиху. Тому было так страшно, как никогда в жизни. Хотя, нет. Чувство походило на страх — как колотилось сердце, как тряслись руки. Но чего-то в нем не хватало для страха. Хотелось бежать, но не прочь, а навстречу. — Индро, — Ян обтер грязные пальцы о пальто и остановился в шаге от спутника. Смотрел куда-то в грудь напряженно, не моргая. Голос звучал ровно, деловито, но словно тонкий речной лед под неосторожным шагом — малость дрожал. — Помнишь, как ты попал в больницу в Берлине? Я тогда чудом уломал меня пустить. Больше так не хочу. Он протянул навстречу коробочку. — Давай вступим в брак и закроем этот вопрос. Руки не слушались Индржиха — одна сама накрыла протянутую навстречу ладонь, вторая обвилась поверх плеч, притягивая ближе. Индржих уткнулся лбом в лоб, закрыв глаза, и сделал глубокий вдох. Пахло городом — каменной пылью, травой и сигаретным дымом. А еще — домом. Цитрусом шампуня, шерстью пальто и тем мягким, едва уловимым запахом, исходящим от кожи. Со стороны города донеслись хлопки — кто-то еще, помимо них, все же запускал салюты, невзирая на запрет. — Я тоже хочу, — пробормотал, сглотнул, чтоб сделать голос чище. — Хочу, чтоб мы с тобой были семьей, Ян. Слова шли от сердца. И все же была в них легкая фальшь, которую Индржих незамедлительно поправил, отодвинувшись ровно настолько, чтобы посмотреть в глаза: — Нет, ты мне уже как семья. Но я хочу, чтобы об этом все знали. Так что согласен. В свете фонарей и отблесках салютов Индржих видел, как меняется выражение лица Яна: как оно расслабляется, проступает теплая улыбка, а серебристые глаза наполняются искрами. Невыносимо хотелось поцеловать — что и сделал, потянувшись навстречу. Ян замер, поддался, но лишь ненадолго. А потом дернулся с недовольным бормотанием: — Кольцо-то надевать будешь? — Потом, — пробормотал Индржих, ловя его губы своими. — Сейчас будем целоваться. — Ну что ты за животн-мф… И больше не сопротивлялся.