28. Основа успеха — modernAU NC

Шампунь пенился и источал яркий цитрусовый аромат. Ян лежал в наполненном джакузи. Слой пены устилал поверхность воды. Огоньки свечей колебались, пока Индржих массировал голову любовника, сидя на краю джакузи, и возбужденно рассказывал: — Я ей команду «лежать» даю, она ложится! Это просто чудо какое-то. Знаю, собака учебная, нам таких специально дали, но все равно удивляюсь. А еще, Ян, хочешь посмеяться? — Ну? — Птачек расслабленно колыхался под его пальцами. — Я по привычке команды рукой дублирую, — хихикнул Индржих. — Говорю «стой» — и кулак поднимаю. Меня тренер после конца занятия в сторонку позвал и спросил «где служили?». А пока я думал, как ответить, он мне: «хорошо, вас понял, вопросы задавать не буду». Вот точно подумал, что я в спецназе каком-нибудь работал! Он был вознагражден мягкой ухмылкой, разлившейся по лицу. И это была победа. Еще час назад Ян был взвинчен так, что, казалось, поднеси спичку — вспыхнет. Индржих даже не понял толком, отчего — какие-то наследно-фирменные дела, он до сих пор в юридических вещах не разбирался от слова совсем. А вот в Яне разбирался. И потому уложил в ванную, где рассказами о кинологических курсах вогнал в дремоту. — Глаза не открывай, пену смывать буду. Лицо Яна — когда оно успело стать самым красивым на свете? — блестело в свете свечей. Индржих поднял гусак смесителя и набрал воды в небольшой ковш. Полил поверх влажной головы, положив ладонь на лоб, чтоб не залило глаза. Хоть Ян и выглядел уморительно, когда морщился и шарил руками вокруг вслепую, ища полотенце, но куда милее он был таким — расслабленным, доверившимся. — К вам гостей пускают? — вдруг спросил он. — Конечно… — ковш кончился, набрал еще один. Полил на затылок, поворошил волосы ладонью, вымывая шампунь. — Тебе что интересно? Я скажу, когда лучше приходить… — Хочу посмотреть, как ты команды раздаешь. — Это и в следующий раз можно, — задумался Индржих, поливая в третий раз, смывая остатки. Опустил гусак, остановив поток воды. — Я только тренера предупрежу и антигистаминных тебе куплю, чтоб не обчихался… — И услышать, как ты называешь кого-нибудь хорошим мальчиком. Индржих поставил ковш. Уставился на Птачека. Тот смотрел из-под слипшихся от влаги ресниц и едва заметно ухмылялся. Словно блик от повернутого зеркала или трепет первых капель дождя по коже — осознание. — Тебе не обязательно куда-то специально идти, — протянул ладонь к щеке и огладил ее. Кожа Яна была теплее обычного — совсем размяк, обогрелся в ванной. Птачек повернул лицо навстречу ладони и вжался в нее. — Хочешь, значит, послушать, как я командую? — Угу, — Ян смотрел искоса. Тепло, не родственное тому, что исходило от воды, начинало собираться в теле. — Ну так лижи? — Индржих провел большим пальцем по губам. Птачек закатил глаза и, вместо того, чтобы послушаться, прикусил за край ладони. Ойкнув, Индржих отдернул руку. — Ты так же боязливо своих подопечных просишь? — вскинул бровь Ян. — А военные штучки рукой где? Я не впечатлен. Как же он любил выделываться. Если сначала, когда только познакомились, бесило, теперь — заводило. Чем больше строил из себя недотрогу, тем сладостнее ломался позже — и тем больше нравилось им обоим. Штучки рукой, значит? Одна до сих пор лежала на влажной голове. Индржих зарылся ей в волосы на затылке и сжал — не особо сильно, но так, чтобы обозначить контроль. Второй же снова повел по губам, наблюдая, как они размыкаются. — Лижи. Вышло не совсем как на тренировочной площадке — и команды такой в кинологическом арсенале не было, и не вышло избавиться от предательской, низкой нотки в голосе, которая сопутствовала возникшему возбуждению. Но Птачек повиновался. Индржих любил его язык. Нежный, мягкий, он щекотал ладонь, обволакивал пальцы и особенное внимание уделял чувствительному участку между ними. Когда, забывшись, Индржих ослабил руку на волосах, щекочущее прикосновение зубов обернулось легким укусом. Возобновившуюся хватку Ян отметил слабым, довольным выдохом. Сидеть так — ногами на полу, вполоборота, да еще одетым, — становилось неудобно. И чем дальше Индржих наслаждался, тем сильнее нарастало неудобство. Наконец, не вытерпев, скомандовал: — Замри! Птачек подчинился. Посверкивая глазами, наблюдал, как телохранитель раздевается: стягивает футболку, скидывает штаны вместе с нижним бельем, оставляет на полу. Индржих ступил в пену и опустился на низкое сидение в углу. Вода и пена облизнули бедра, но не покрыли их. Ян потянулся навстречу — легко, по привычке. И было сложно не сдаться, не принять его объятье сразу же. Но Индржих помнил — тот же хотел команды послушать? — Я же сказал — замри. И Птачек остановился на середине движения. Понял — следовало дождаться указания. И быстро его получил: — Рядом. Индржих встретил подавшегося вперед любовника поцелуем, в котором вел. Ян мог целоваться по-разному. Игриво покусывая, властно — так, что отнималось дыхание, — и нежно, едва касаясь. Сейчас же уступал: позволял ласкать свой рот так, как хотелось, и явственно этим наслаждался, судя по тому, как льнул. Проведя ступней вверх по бедру, скрытому под поверхностью воды и пеной, почувствовал, что Ян возбужден не меньше его. Пока что держал руки при себе — на коленях, — но Индржих ощущал, как мнут кожу пальцы. Ему не терпелось. Основа успеха — поощрить, вознаградить инициативу. А потому Индржих прервал поцелуй и легко надавил на макушку ладонью, направляя. Ян легко считал направление и опустился, миновав грудь, между ног. Глубоко вдохнув, Индржих откинулся к стене, за спиной брякнули баночки. Оперся локтями о край джакузи. Но Птачек замер, не шевелясь. Дыхание овевало головку подрагивающего члена. Индржих сообразил: — Взять. — Если я правильно помню, — пробормотал Ян, так и оставшись нависать над бедрами, — по этой команде приносят что-то, что упало. Ты уверен, что правильно ее?.. — Знаешь, что делаем, когда пес не понимает, как исполнять команду? — не дожидаясь ответа, Индржих протянул руки обратно к голове. Одной — снова приоткрыл рот, второй — направил. — Показываем. Прервался на вдох — потому что как всегда на краткий миг терялся от влажности, глубины рта, в который погрузился. Болезненное напряжение под движениями губ и языка обратилось в удовольствие. — Для тебя команда будет работать так, — не был уверен, что произнес верно. Мысли, звуки путались и расплывались под чужим взглядом. — Запоминай. Ян издал тихий, согласный звук и сомкнул веки. Он задвигался под рукой, лежавшей на макушке. Второй же Индржих оперся на край джакузи. Первый раз, помнится, заподозрил, что Птачек уже с кем-то практиковался — настолько у него получалось искуснее, чем у любой женщины. И лишь потом, с третьим, пятым разом — а позже бросил считать, — когда техника становилась все лучше и лучше, осталось признать, что тот раз и для Яна стал первым. Просто он очень старался. Как всегда. Сейчас же оставалось просто уплыть под его прикосновениями. Восходящее, нисходящее движение губ, плотный обхват языка, никаких зубов и такая мягкая, ненавязчивая нежность руки, водящей по бедру. Вторую же опустил себе между ног. Заплескала вода. Теряясь в ощущениях, Индржих сумел направить туда ступню. Вдавил и услышал глухой стон. Ян подался бедрами навстречу, жмурясь. Зажал головку, скрытую под пеной, между пальцами, своими и чужими. Продолжил движения, и снизу, и сверху, с удвоенным старанием. Было тепло и томно. Две свечи из трех успели погаснуть, осталась последняя. В мягком сумраке, цитрусовом запахе, нежности рта Индржих медленно растворялся, и вместе с тем — приближался к краю. Всегда терялся в последний момент — стиснуть пальцы в волосах, направляя глубже? Или вынуть, кончить на лицо, на распахнутые губы? Но в этот раз Ян не дал выбора, ощутив знакомые сигналы. Он вжался лицом, заглотив полностью, впился пальцами в бедро до боли, задвигал другой рукой еще яростнее. Индржих выдохнул и склонился вперед. Огнем разошлась по телу короткая, острая волна блаженства. И схлынула, оставив с головокружением и легкостью в теле. Едва пульс отхлынул обратно в область груди, как Птачек ткнулся головой в живот, отталкивая от себя. Напоследок огладил ногу, замершую меж его бедер, и уселся на задницу. Потер колени и привстал, собираясь выйти из джакузи. — Подожди, — выдохнул Индржих. Потянулся вперед и поцеловал. Недолго, но крепко, так, чтобы ощутить мягкость губ и привкус на языке. Оторвавшись, взглянул в темно-серые в сумраке глаза, блестевшие удовлетворением. — Хороший мальчик. Птачек фыркнул, а потом расхохотался.