Боль

Сознание плыло, отливая свинцовой волной. Боль была якорем, впившимся в бок, и одновременно – единственным, что его удерживало в реальности. В осознании ощущения чужих рук на своем теле, этого дыхания, пламенных выдохов в шею, чужой раскаленной яростью. Вик, блять… Виктор – первый номер в списке контактов; первый, о ком Ви думает в свободную минуту; первый, кому бы он завещал развеять свой прах где-нибудь над Пустошью. А теперь его имя срывается с губ вместе с прерывистым стоном, так грязно и больно, когда его тело грубо вжимают в шершавую холодную стену. Мозг, затуманенный адреналином, болью и дешевым виски, пронзила ослепляющая вспышка. Он сказал это случайно. Не хотел. И не думал просить остановиться, потерять этот момент, перестать чувствовать на себе руки, дыхание, взгляд, желание. Он бы вытерпел, точно бы вытерпел, не в первый раз он сталкивается с болью – но от Виктора она ощущалась иначе. Как-то неправильно. Риперские руки всегда касались его с заботой, пусть и хирургически точной, но хотя бы маленькой нежностью. Ви никогда не просил о ней, но всегда ждал. Хотел почувствовать её не только в качестве пациента клиники. Он пришел сюда за этим. Ведь секс – по определению – служит для удовлетворения базовой потребности человека, еще оставшейся в их реальности. Это близость, основанная на чувстве. Хотя бы на влечении. С кем угодно, кто мог бы восполнить отсутствие этого чувства в Ви. И в конце секса, обязательно, должно было быть удовольствие. Хотя бы физическое. То, что по определению своему должно заткнуть в нем пустоту, заполнить в нем эту блядскую зияющую дыру. Даже если это были член или алкоголь. И когда парень увидел в этом месте Виктора, он догадался. Понял, что у Вика – то же самое. Та же сранная дыра, которую нечем заткнуть. Он легко его узнал. По прямой напряженной спине, по двойному виски со льдом, по крови, застрявшей под ногтями и на его черных брюках. Это была кровь Ви. Вик был единственным, с кем Ви чувствовал себя в безопасности. И даже теперь, когда он смешивал его с грязью, хватая за волосы и причиняя такую боль, что искрилось в глазах не хуже боли от пуль, он всё равно ему доверял. И понимал, что заслуживает. Ведь если бы Вик узнал, кто под ним, он бы наверняка не делал этого. Подавил эту животную ярость, боясь травмировать Ви. Но Ви определенно точно знал, что поступал правильно, не раскрываясь. Виктор. Его рипер. Его друг. Человек, чьи руки всего несколько часов назад зашивали его, отбирая у смерти, чей голос он обожал и перед чьей улыбкой трепетало его сердце. А теперь этот голос шепчет ему на ухо отвратительно грязные вещи, и Ви чувствует, что за спиной – вместо улыбки – оскал вожделения, причиняющий боль – острую, унизительную, преднамеренную. И самое ебанутое, самое порочное, неправильное и странное, ясное как дважды два – Ви принимал эту боль как должное. А тело, это мерзкое тело, отвечало на эту боль. Потому что это был Вик. И Ви казалось, что сейчас, в этом извращенном недо-сексе, между ними было больше искренности, чем за всю их блядскую историю знакомства. Он чувствовал чужую ярость, сочившуюся в каждом сантиметре кожи, в каждой вздохе, выдохе, рычании, укусе и поцелуе – и наслаждался, как ебанный самоубийца, жаждавший этого всю свою двадцатилетнюю жизнь, и пил её, как самый крепкий в жизни алкоголь. Но боль была двоякой. И если мысленно он ей наслаждался, но физически – он сломался. Имя, о котором он думал с трепетом, теперь вырвалось из него, как самое настоящее проклятье. И Вик застыл. Действительно, прекратил. Ви уперся лбом о холодную стену, моля кого- угодно о том, чтобы исчезнуть прямо сейчас, и не говорить с Виком ни о чем. Не оправдываться, не слышать его криков, которые определенно будут, и больше никогда в жизни не встречаться с ним. И умереть прямо сейчас где-нибудь, где его не найдут и не передадут останки в клинику Виктора Вектора. – Больно? – слышится за спиной. Мужчина почему-то не отстраняется, Ви всё ещё чувствует жар его тела своей спиной. Парень прячет лицо в локтях, выставленных перед собой, отрицательно мотает головой, будто это видно. Но Вик, кажется, видит. Или догадывается, что Ви снова врет. Почему-то молчит – и в эти несколько секунд Ви хочется разбить себе голову о стену. Если Вик уйдет… Ви, наверное, убьется прям здесь. Не сможет жить с этим позором. И вместо звука застегивающейся ширинки и лязга ремня, он слышит, как Вик плюется. А затем чувствует влагу в кольце мышц, и ноги будто лавиной сшибает. Вик его всё ещё держит – поэтому наемник не падает на бесконечные коробки. Прокусывает себе нижнюю губу, стараясь не издать ни звука. Вик дал ему шанс? Ви не противен ему? Или Вик просто не хочет уходить, не сделав то, зачем пришел сюда изначально? – Не молчи, малыш. – спокойный голос снова сносит под ногами пол. Это какой-то новый вид издевательств? Притворная нежность? Это и есть психологическое насилие? Ви мычит что-то в ответ, не в силах сказать что-то внятное. Срань, как боится. Сказать что-то лишнее, сделать что-то, что отпугнет от него Вика. Снова. А эта нежность… это совершенно непонятное ему чувство. Неправильное, потому что Ви её не заслужил, уж точно не после того, что сделал. Обманывал Вика – притворился, что не узнал его, а затем разрушил его удовольствие. Ведь теперь он вынужден притворяться, снова вынужден быть спокойным ради Ви. – Возьми меня грубо… – Ви едва находит в себе силы сказать это. Шепотом, сорвавшимся с окровавленных губ. Не хочет. Но знает, что должен. Для него. Как ему противно от самого себя. Воздух застыл, и казалось, что даже вездесущий гул клуба затих за дверью маленькой подсобки. Они не шевелились. Дыхание Вика, всё ещё тяжелое, опаляло кожу на затылке Ви. Молчание было густым, колючим, как стекловата, режущим слух, добивающим внутри всё живое. И тогда Вик зашевелился. Но не так, как ожидал Ви. Не с новой яростью, о которой тот его просил. Чужие руки разжались с его бедер, на месте которых образовались фиолетовые синяки. Одна его ладонь, горячая и шершавая, легла плашмя на низ его живота, чуть выше свежей повязки – прижимала, удерживала, так мягко, нежно и одновременно твердо, что у Ви внутри снова всё скрутилось. Другая медленно, почти бесконечно, прошлась по его покрывшейся испаринами спине – от лопаток и до основания позвоночника, задевая каждый позвонок, заставляя Ви покрыться бесчисленным количеством мурашек. От этой чудовищной, неуместной нежности, у Ви перехватывало дыхание. – Не буду. – прозвучало над самым ухом. В этот момент Вик, кажется, понял. Он не сможет убить в себе это чувство. Не сможет растоптать Ви, смешать с грязью, сломать и сделать так больно, как никогда в жизни – Ви всё равно не поймет. Он воспримет это как должное. Как взял бы деньги за завершенный заказ. Как купил бы на них себе новую пушку. Как получил бы тумаков от Джеки за его сломанный байк. А теперь он принимал боль за любовь. Думал, что заслуживает только этого. И Вик, застывший над ним, с руками, что только что причиняли ему невыносимую боль, и сам так думал – пытался думать – пока осознание не окатило его водой, смывая всю ярость, весь гнев, оставляя лишь леденящую, абсолютную ясность. Вот, почему Ви не мог его любить – он думает, что не достоин любви вовсе. А Вик думал, что к его чувствам слепы. Поэтому Ви никогда не видел в его взгляде ничего, кроме взгляда профессионала. Никогда не слышал в его голосе ничего, кроме усталого осуждения, что на самом деле было скорбящей нежностью. И считал волнение Вика — раздражением. Страх за него — презрением. В мире Ви не существовало понятия «любви» как чувства. Ни любви к себе, ни тем более к другим. Любовь для него была как инстинкт для животного. Физиологическая потребность. Голод, который нужно утолить. Жажда, которую нужно залить. Выполнимый по щелчку алгоритм. И поэтому он утоляет её так. В грязных подсобках, с чужими телами, в анонимных масках. Грязно, грубо и отчаянно. И Вик сдался. Копившаяся за душой ярость вдруг исчезла, оставив после себя горькую, соленую усталость. Боль перестала служить чужим наказанием – она стала наказанием для него самого. Он снова двинулся, теперь иначе. Медленно, глубоко, плавно и мягко. Не наказание, не обладание. Признание. Признание того, что они оба – ненормальные, но они оба здесь. В подсобке этого странного клуба, где они наконец-то отбросили маски. Боль отступала, сменяясь чем-то другим – нарастающим, тяжелым давлением, что вытесняло из легких воздух, застилало разум блаженным туманом. Ви наконец-то ахнул, больше не в силах сдерживаться. Кажется, понял. Что Вику от него не противно. Что он и правда искренен с ним. Что Ви для него больше, чем проблемный пациент. Его пальцы вцепились в шершавую стену, и тут же в его ладонь вплелись чужие. Сжимали требовательно и сильно, но сила эта была рождена не из ярости или страстного желания, а из потребности в близости. Настоящей, нежной, связывающей их близости. Он замер, его тело, привыкшее сжиматься в ожидании удара, напряглось по-новому – от непонятного, пугающего чувства, которое не было ни болью, ни сиюминутным наслаждением. Оно было… теплым. Не горячим, не обжигающе страстным, что тело сводило судорогой, а низ живота пылал в экстазе. И чувство это было настолько всепоглощающим, всеобъемлющим, что Ви почувствовал себя как на смертном одре. Не верящим происходящему. – Вик.. – его собственный голос звучал по-иному, словно со стороны, сдавленный и полный неуверенности. И произнес он это так ясно, отчаянно и жалко, что по щекам вдруг брызнули слёзы. В ответ пальцы Вика сильнее сжали его ладонь, а сам он наклонился к нему, мягко целуя куда-то под глазом. Солёный вкус тут же попал на ранки на его губе, но Вик не остановился. Он мягко двигался, плавно и ритмично, придерживая Ви, следя за свежей раной на его теле, и целовал, когда тот уже не сдерживался. Когда Ви наконец-то позволил себе расслабиться. Позволил этому странному, тихому чувству заполнить в себе дыру. Его спина, испещренная шрамами и синяками, прижалась к груди Вика. Словно он наконец-то нашел свое прибежище. Он доверился ему полностью, от начала и до конца всего своего несуразного, нелогичного и опасного существа. Вик перевернул его. Мягко потянул к себе, и Ви не поверил, пока Вик сам не положил его руки на свои плечи. И тогда Ви прижался к нему так, что всё остальное в мире потеряло смысл. Счета, долги, алкоголь, заказы, погоня за славой. Их лбы соприкоснулись, и Ви прерывисто задышал, когда Вик приблизился ещё сильнее. Он не брал его – он любил его. По-настоящему. И если раньше осознание обжигало в Ви старые раны, но теперь оно их прижигало, чтобы они больше никогда не раскрылись вновь. Они дышали тяжело и в ритм, будто сливаясь в одно целое, становясь едиными в горе и радости, в боли и наслаждении, в их общем осознании. Вот, что такое любовь. Наверное, именно такой она должна быть. Не всегда любовь должна сносить башни или быть страстью, сжигающей все вокруг. Это был нежный трепет, как первый в жизни рассвет, как запах реального цветка или вкус настоящих взбитых сливок. Это ощущение спокойствия, правильности и красоты. Ви чувствовал, как по-новому заходится его сердце. Мир сузился до пространства между их телами, до шепота кожи, до биения двух сердец, нашедших, наконец, друг друга. И замерли они тоже одновременно. Тела содрогнулись, сжавшись в одном порыве, застыли в немом единении, слушая биение сердец. Волна окатила их, вырвав долгие, прерывистые выдохи, с которыми ушла вся боль, что смыла с них теплой, ласковой водой, остатки стыда и одиночества. Ви сильно сжимал его плечи, откинув голову назад, и не мог успокоиться. Чувствовал, как тот выходит из него – боялся, ужасно боялся, что навсегда. Затем слышал звук ширинки и лязг бляшки ремня. Но ничего не сказал. Не хотел осознавать, что всё закончится вот так. Что Вик просто уйдет, оставив его одного. И Виктор вышел. Но только для того, чтобы когда выйдет Ви, обхватить его лицо ладонями, и слиться в долгом, мучительно жаждущем любви поцелуе. Настоящем, живом и честном. Таком, что ноги снова подкашиваются, и осознание снова отшибает голову. Нет, это закончится вот так. Правильно. Любовно.