Грязь

Он ушел, оставив после себя тишину. Такую, что в глазах рябило, уши закладывало, голова трещала. Внутри что-то заныло, протяжно и низко, переворачивая все органы местами, скручивало и издевалось в настигающем приступе тошноты. Вика словно прошибло током, на лбу появилась испарина, а зубы мелко застучали друг об друга. Сжатые кулаки медленным движением опустились на стол – он оперся о него всем своим весом, низко наклоняя голову и будто пытаясь своими руками продавить металл. Напряженные плечи, вздымающаяся грудь, со скрежетом сжатые зубы – казалось, еще секунда, и эта разлитая по телу ярость выплеснется электрическим импульсом наружу, окатит волной помещение и выбьет нахер из строя всю рабочую аппаратуру. Отдохни, Вик. Херово выглядишь. Да, Вик и правда очень херово выглядит. Так херово, что глаза застилает белой пеленой, мокрой такой, что скатывается по щекам. Док устало протер лицо рукой, смахивая начинающийся приступ сентиментализма. Он был стар, но не настолько, чтобы расчувствоваться из-за мальчишки, танцующим со смертью и нервами своего рипера. Приелся же он ему, ядовитый. Непредсказуемый в своем безумии, готовый на всё, лишь бы рискнуть, трижды прокричав: «да срать я хотел на здравый смысл!». Глупый, откровенно, сумасбродный, выбивающий из легких Вика воздух всякий раз, когда он видит его на пороге клиники. Даже если приходит жив здоров. Из-за него у Виктора кишки в тугой узел скручиваются, пробивает тело, будто оно – клубок высоковольтных проводов под напряжением. И всякий раз, стоит ему подумать о том, почему Ви не выходит на связь – и он с пугающей, хирургической четкостью видит, как тело Ви, которое он выучил до последнего шрама и чипа, разрывает шрапнель, разрезает на части моноструна, лопают пули. Он буквально физически ощущает это на себе, как будто его собственное тело каждым импульсом чувствует чужую мгновенную боль и долгую, мучительную смерть. Что-то в нем закипает. Не вспышкой, как у Джеки, не взрывом, как у Ви. Ровным, раскаленным гулом, как от перегруженного энергоядра. Виктора перегибало от злости над этим несчастным столом, но злился он не на опасность, которая царила в каждом квадратном метре их ебанного Найт-сити. Он злился на саму суть Ви. На его безрассудную, сумасшедшую жажду скорости, адреналина, риска. На его безумство и то, что он не мог пробиться в его голову. Он был в ярости, и ярость его превращалась, гнила и разлагалась в самое жалкое на свете чувство – беспомощность. Виктор ничего, ни-че-го не мог с ней сделать. И с Ви тоже. Как бы он не хотел этого – особенно в такие моменты, когда Ви приползал (если и мог) к его двери едва живой, – но он не мог приковать его к себе, запереть где-нибудь рядом с собой, заставить понять, что его гребаная жизнь нужна хоть кому-то, что кому-то в этом мире на него не насрать. И это было самое мерзкое, самое уродливое и безумное чувство. Кому-то на него не насрать. Это была сранная любовь. Та, которую Вик себе никогда не объяснит. Любовь не за что-то, а вопреки. Как в старых дешевых романах, где на пожелтевших страницах еще остались следы бабкиных слёз, пролитых над душещипательной истории любви, где в конце все обязательно счастливы вместе. Но чувства Вика – это что-то иррациональное, потому что любовь не может болеть, выворачивая органы внутри, не может заставлять закипать яростью, не может идти наперекор здравому смыслу. Ви одним своим существованием методично разрушает в Викторе всё, что он строил долгие годы. И в первую очередь, он заставил его отказаться от самого ценного, что Вик считал своим – от спокойной жизни в одиночестве. Потому что теперь одиночество стало для него пыткой. И Ви тоже хотелось ей предать. Физически – когда Вик отмывал от чужой крови свои руки, ему хотелось сжать кулаки и избить Ви так сильно, грубо, жестко, до синяков и сломанных ребер, чтобы до него дошло. Вик сделал бы это не ради мести за свою сломанную пополам жизнь, не ради примитивной животной боли, а для того, чтобы этот извращенный огонь безумства в чужих глазах наконец погас, потух и никогда, черт его дери, никогда не возрождался из сранного пепла. Чтобы Ви понял – попытался, сука, хотя бы попытался осознать, – что он не какой-то винтик, не одноразовый системный инструмент, что его гребанная жизнь – не очередная. И что в этом проклятом городе есть кто-то, кто за эту гребанную жизнь готов свою отдать. Рипер с силой сгреб инструменты со стола, и они с грохотом полетели в металлическую раковину. Звук оглушительно грохнул в гробовой тишине. Вик мог вживить ему новую руку, перепрошить всю нервную систему, заменить всё его тело металлом, но он не мог заставить этого безумца просто остановиться. Не мог вбить ему в башку инстинкт самосохранения. Потому что он не любил его, он был им одержим. Настолько, что глаза застилались ненавистью. Его любовь – это желание сломать, чтобы собрать заново – уже правильным, целым и безопасным. Как ломают неправильно сросшуюся кость. И Вик ненавидел, Господи, он ненавидел себя за эти мысли, потому что тогда Настоящий Ви – этот самоубийственный, прекрасный идиот – исчезнет, и Вик снова останется в своём одиночестве. Его трясло от собственного больного разума. От того, что он не знал, что с собой делать. С ненавистью, что он выплевывал в металлическую мойку вместе с кровью, выходя на ринг, с чувством одиночества, заглушаемым в постели с незнакомцем, с отвращением ко всему своему грязному существу. Как жалко и уродливо. Виктор закуривает сигарету, прислонившись к кирпичной стене какого-то здания. Час назад он вышел из клиники, ноги несли его по знакомым, убогим улочкам Уотсона. В голове не осталось каких-либо мыслей. Только пустота и ненавязчивый, противный гул. Перед глазами снова это место. Анонимность, безопасность и удовольствие. Цифровая маска холодным прикосновением прилипла к его лицу, порт замигал, подключаясь к сети клуба. Правила, предупреждения, реклама стимуляторов – все это промелькнуло перед глазами также быстро, как было закрыто. Вик тут уже не в первый раз. Едва он вошел, и музыка ударила по телу уже физически, и его затрясло. Воздух был густым и тяжелым, пахнущим перегретым металлом, потом, дымом и алкоголем. Лазерные лучи рассекали этот дым, подсвечивая тела, что сливались в единый, пульсирующий организм. Двойной виски за баром – дешевый, синтетический, обжигающий горло своей химической горечью, будто насмешкой. Докатился до того, что приходит в ночной клуб с целью выместить на ком-то свое желание. Вик выпивает залпом несколько стаканов, ощущая, как обжигающий яд растекается по горлу. Он прислоняется к стене, слегка откидывая голову назад, и наблюдает. Как танцуют люди без лиц, слоняются у стен, обжимаются, пьют до беспамятства и бегут в туалетные кабинки. Вик поморщился, снова потянувшись за стаканом, и заметил. Тот же парень. Та же уверенная, почти вызывающая походка. Черная водолазка, потертые джинсы, армейские ботинки. Та же серая с металлическим отливом маска. Но что-то новое было в его образе сегодня, что-то, что Вик не заметил раньше – слева на боку, под водолазкой, очертания повязки. Точно такой же, какую сегодня накладывал рипер собственными руками. Ви. Вика словно окатили ледяной водой. Мыслей в голове не было. Одно навязчивое, упрямое действие. Док опрокинул последний стакан и оттолкнулся от стены. Его движения были точными, будто машинными. Он прошел через плотно прижимающуюся толпу, и люди словно сами расступались перед ним, считывая не просто какое-то желание и уверенность, а самую настоящую животную опасность. Будто гиена, он приближался к своей цели. Подошел сзади, положив руку на плечо. Парень обернулся мгновенно, и тело его, только сегодня едва сумевшее встать с хирургического кресла, напряглось, словно готовое к атаке. Вик почувствовал, как заиграли его мускулы. – Отойдем? – голос Вектора звучал низким, металлическим скрежетом.  Парень на секунду замер, его маска с белой подсветкой изучающе скользнула по фигуре Виктора. Узнал? Вряд ли. В этот раз Вик выглядел иначе. Но парень, кажется, кивнул без особых раздумий. Один раз, резко и без слов. Вик стиснул челюсти, чтобы сдержаться и не врезать ему прямо здесь, в центре этих мерзких потных тел. В этот раз Вику было всё равно на удобства. Схватившись за чужие бедра, он резко прижал его к себе, услышав в ответ приглушенный полукрик. Ему было больно, и Вик это знал. Но Ви же сам этого хотел? Виктор ведет его по лестнице вниз – не в тот самый отель и даже не в кабинки туалета. Снизу – складское помещение, где была маленькая тесная подсобка. Самое то, чтобы выбить из парня всё дерьмо. Вик толкает его в приоткрытую дверь, защелкивая её за собой – в полной темноте им не нужны маски. Первым отбрасывает её Виктор, и тут же свою срывает Ви, но лиц всё равно не видно. Зато теперь чувствуется дыхание, и воздух в маленькой комнате мгновенно густеет, наполняясь жаром. Вик знает, чего он хочет – крепко держит чужие руки, не давая пошевелиться, и кусает шею, намеренно, где был тот фиолетовый след – так больнее, – кусает до крови, до резкого крика, который парень не смог сдержать. – Закрой рот. – низко рычит Вик в чужое ухо, и чувствует горячее дыхание на своей шее. Ви откинул голову назад, сбивчиво дыша и едва не хныкая, – ты ведь сам этого хотел, да? Широкая ладонь легла на вставший член через чужие джинсы, крепко сжав, но не делая ничего больше. Дискомфортно, издевательски. Второй рукой он схватился за чужое горло, приподнимая к себе, заставляя того быстро искать себе опору. Ви уперся задницей в ящики, на которые Вик поднял его одним движением, а затем приблизился к его лицу. Горячее дыхание опалило чужие дрожащие ресницы. Этого ли он ожидал? Что его возьмут вот так – грубо и жестко, как самую дешевую блядь с Чпок-стрит, чье тело не достойно ни грамма нежности и любви? Вик находит его губы своими, едва касаясь, чувствует их очертания, прерывистые выдохи. И низкий, нетерпеливый похотливый стон. Вика словно прошибает током, и он мгновенно выпрямился, так и не сделав задуманного. Вместо поцелуя он грубо, насильно разворачивает Ви лицом к стене, сдергивая с него джинсы, одной рукой прижимая его лицо к бетонной стене. Вставляет мокрый палец под чужие стоны боли и возмущения, и плюет себе на руку вместо смазки. Насухую. Может, так он поймет? Когда ощутит эту боль на себе. – Любишь, когда тебе больно, да? – рычит он, прижимаясь к чужому жесткому телу. Парень под ним напрягся, казалось, от сковавшего его страха, словно застыв в оцепенении, – ну, не молчи. Скажи это, блядь. Тебе же это нравится. Вик вжимал его тело в стену, чувствовал, как то дрожит, извиваясь в попытке принять позу. Он уткнулся лицом в его затылок, сгребая в кулак жесткие волосы, и дернул назад так, что из его грудной клетки в мгновение вышел весь воздух. – Хватит… – в полустоне прохрипел парень, упираясь руками в стену, – Вик, блять…