Пролог: Запах железа и альстромерий

Лосяш стоял под дверью домика Нюши, и его огромная, неуклюжая фигура отбрасывала на розовые стены искаженную тень. В этот вечер все должно было быть идеально. Он повторял про себя заученные фразы, отчего в ушах стоял навязчивый гул. В лапах он сжимал букет альстромерий – хрупких, похожих на бабочек, цветов, которые, как он узнал из долгих наблюдений, она любила больше всего. Их нежный аромат должен был стать его союзником. Он постучал костяшками пальцев в дверь, стараясь выдержать баланс между настойчивостью и деликатностью. Ответа не последовало. В груди шевельнулась первая, крошечная тревога. «Нюша? Дорогая, это я, Лосяш!» – его голос прозвучал чуть громче, чем он планировал, выдав его нервное напряжение. Тишина из-за двери была густой, звенящей. Он робко надавил на дверь, и та с тихим щелчком поддалась. Она была не заперта. Это было первым странным знаком. В гостиной царил уютный полумрак. Последние лучи солнца пробивались сквозь жалюзи, рисуя на полу золотые полосы. Но его ученый ум, всегда настроенный на сбор и анализ данных, мгновенно зафиксировал аномалии. Беспорядок. Небольшой, почти незаметный. Плед, который она всегда аккуратно складывала, был сброшен на пол. Чашка для чая стояла на журнальном столике с давно высохшим дном. И потом... запах. Его обоняние, в миллион раз острее человеческого, уловило сладковатый, металлический аромат, перебивавший тонкий запах альстромерий и ванильной свечи. Запах железа. Запах крови. Ледяная игла страха пронзила его грудину, заставив на мгновение забыть, как дышать. «Нюша?» – снова позвал он, и на этот раз его голос был не громче шепота. Из-за двери ванной комнаты доносился звук льющейся воды. Монотонный, равномерный. Он подошел, не в силах отделаться от ощущения, что движется в густом, тягучем кошмаре. Дверь тоже не была заперта. Он толкнул ее. Пространство ванной было заполнено паром, но вода в ванне была уже не горячей. Розовая. Не от ароматной пены, которую она так любила, а от обильной, ужасающей примеси. Нюша полулежала в ней, ее голова с закрытыми глазами была запрокинута на холодный кафель. Ее лицо было белее фарфора, а мокрые розовые пряди волос казались алыми пятнами на ее щеках. Ее руки, те самые изящные руки, что могли парить в танце и нежно касаться клавиш рояля, безвольно лежали на бортиках. Из запястий на них зияли темные, безжалостные разрезы, из которых медленно, но неумолимо сочилась жизнь, окрашивая воду вокруг в цвет увядших пионов. Время остановилось. Мозг Лосяша, способный оперировать сложнейшими теориями и космологическими терминами, на мгновение отключился, оставив лишь животный, первобытный ужас. «НЮША!» Его крик разорвал тишину, был полон такого отчаяния, что, казалось, мог разбить стекла. Он не помнил, как оказался рядом, как выхватил ее хрупкое, обмякшее тело из ледяной, кровавой воды. Он нес ее в спальню, бормоча что-то бессвязное, бесконечно повторяя ее имя, как заклинание. Потом – лихорадочные поиски аптечки, падение на пол возле кровати, дрожащие лапы, с которых капала вода, смешанная с ее кровью. Он действовал на автопилоте, знания из старого курса первой помощи неожиданно проступили сквозь панику. Жгуты. Стерильные салфетки. Бинты. Его пальцы, неуклюжие и дрожащие, все же совершали нужные движения – давящие, точные. Он боролся с ее безвольным телом, с ее кровью, с собственной тошнотой, подступающей к горлу. «Держись, дорогая, держись, все будет хорошо, я с тобой, я с тобой...» – его шепот был горячим и прерывистым. Он не знал, говорил ли он это ей, или вселенной, или самому себе, пытаясь убедить, что этот кошмар нереален. Она пришла в себя, когда он закреплял последний узел. Ее веки дрогнули, и она медленно открыла глаза. Но это были не ее глаза. Не те сияющие, полные жизни и озорства изумруды, что сводили его с ума. Это были два озера абсолютной пустоты, два темных портала в ничто. В них не было ни боли, ни страха, ни удивления. Лишь ледяное, безразличное отсутствие. Она посмотрела на его перепачканное кровью лицо, на его полные слез глаза, на аккуратные белые бинты на своих руках. И прошептала одно-единственное слово, которое прозвучало как приговор: «Зачем?» В этом слове не было вопроса. Был лишь усталый, безграничный упрек. Зачем ты помешал? Зачем ты заставляешь меня возвращаться в этот мир? И Лосяш, глядя в эти пустые глаза, понял: его битва только началась. И он понятия не имеет, с каким врагом ему предстоит сражаться.