Вахта

Следующие дни слились в один бесконечный, изматывающий кошмар. Лосяш отменил все лекции, отослал коллегам лаконичное письмо о «семейных обстоятельствах» и поселился в гостиной Нюши, на слишком маленьком для него диване. Его мир сузился до размеров этого розового домика. Он стал ее тенью, ее ангелом-хранителем, ее тюремщиком. Он следил за каждым ее вздохом, прислушивался к каждому шороху за тонкой дверью ее спальни. Нюша была похожа на прекрасную восковую куклу. Она позволяла ему кормить себя, перевязывать раны, выводить на короткие прогулки в ближайшую рощу. Но она не говорила. Не улыбалась. Ее пустой взгляд был обращен куда-то внутрь себя, в темную бездну, куда он не мог заглянуть. Он пытался до нее достучаться. Говорил о звездах, о новых научных открытиях, читал ей стихи, которые всегда считал слишком сентиментальными. Он включал ее любимую музыку – легкие, воздушные мелодии, которые теперь звучали зловещим контрастом их реальности. Ответом ему была лишь тишина. Попытка вторая. Газ. Он зашел на кухню, чтобы заварить им обоим успокоительный чай с ромашкой. Воздух показался ему странным, с примесью чего-то едкого и сладковатого одновременно. Его нос задрожал. И тогда он понял. Он ворвался на кухню. Нюша сидела на кафельном полу, прислонившись спиной к холодильнику. Она обняла свои колени, а ее взгляд был устремлен в пустоту. Все четыре конфорки на плите были открыты на полную, и из них с шипением вырывался голубоватый газ, наполняя комнату смертоносным ароматом. «Нет! Нет! Черт возьми, нет!» – закричал Лосяш, и его голос сорвался в истерический фальцет. Он ринулся к плите, с силой дергая ручки, потом к окну, распахивая его настежь. Холодный ночной воздух ворвался в комнату, рассеивая ядовитое облако. Он подхватил Нюшу на руки – она была легкой, как пушинка, и безвольной, как тряпичная кукла. Он вынес ее на веранду, укутывая в свой пиджак, сам дрожа от адреналина и ужаса. Она не сопротивлялась. Не смотрела на него. Она просто дышала, и каждый ее вдох был ему упреком. Он тряс ее за плечи, его голос хрипел от слез и ярости: «Почему?! Скажи мне, почему?! Я же здесь! Я люблю тебя!» Но стена молчания оставалась неприступной. Попытка третья. Таблетки. Он начал прятать все лекарства, даже безобидные витамины. Проверял все шкафы, все ящики. Но он недооценил ее решимость. Однажды днем, заметив, что в доме подозрительно тихо, он начал обыск. Он нашел ее в кладовке, заваленной старыми костюмами и декорациями. Она сидела в углу, поджав ноги, и в ее руке был маленький пластиковый пузырек. Он был пуст. Рядом валялась пустая же кружка. Его охватила такая паника, от которой потемнело в глазах. Он выхватил пузырек – снотворное. Сильное. Выписанное когда-то Крошу после неудачного прыжка с трамплина. «Что ты наделала? Что ты наделала?!» – он рычал, хватая ее за подбородок, пытаясь заставить ее посмотреть на себя. Ее глаза были уже мутными, веки тяжело опускались. Последующие несколько часов стали для него адом. Он заставлял ее пить соленую воду, тряс ее, не давая уснуть, снова и снова вызывая рвотный рефлекс, пока она не обессилела окончательно, а он, весь в ее блевотине и слезах, не рухнул рядом на пол, прижимая ее мокрую, холодную голову к своей груди и беззвучно рыдая от бессилия и страха. Именно тогда, в грязной, захудалой кладовке, держа в объятиях ее безжизненное тело, он впервые позволил себе прошептать: «Я не справляюсь... Я теряю тебя...» Он сидел у ее кровати всю ночь, не сводя с нее глаз, держа ее перебинтованную руку в своей. Его любовь, когда-то романтичная и возвышенная, теперь стала чем-то грубым, примитивным и отчаянным. Это была любовь-захват, любовь-осада. Он боролся с невидимым врагом, не зная его имени, не зная его природы. Он лишь видел его разрушительные последствия. И он дал себе клятву. Он не отступит. Даже если это убьет его самого.