clases de dibujo

      Рисование с натуры — занятие, во многих аспектах, увлекательное, особенно если натура действительно приятна глазу.       Арно, которого рисовали сегодня, однозначно был приятным. Даже очень приятным.       Для занятия его раздели и обрядили в льняную простынь, обернув оную на бедрах. Правда, в подобном одеянии находиться в холодных стенах Лаик было тем еще испытанием. По коже бегали табуны мурашек и Савиньяк прилагал всю свою силу воли, чтобы не поводить плечами и не смазывать однокорытникам силуэт. Краем глаза поймал сочувственную улыбку Паоло — тот был натурщиком в прошлый раз и судя по виду, изрядно продрог. Видеть эту улыбку было приятно, что не говори, а Куньо был очень красивым, и младший-младший понимал, почему кэнналийца попросили позировать одним из первых.       Арно невольно приподнял подбородок, представляя себя своим гербовым животным: гордый олень, с крепкими ветвистыми рогами и гордо поднятой головой. Но пока он чувствовал себя скорее несуразным олененком, который только-только приобретал свойственную родичам грацию. эх, вот бы он хоть немного выглядел так в глазах других.       Вон тот же Паоло — статный, тонкокостный, черные густые волосы крупными кольцами, тонкие губы, острые скулы, о которые можно порезаться, и глаза, просто невероятные ореховые глаза.       Или Берто — широкоплечий, смуглокожий, улыбка шальная, брови соболиные, губы пухлые («как для поцелуев» — ехидно голосом Миля в голове) и мягкие, округлые бедра. Не то, чтобы Арно пялился…но да, он пялился на эти бедра в купальнях, грешил, Создатель, но с каким удовольствием.       Или вон Ричард — лапушка такой, гордый надорский красавец, кожа белая-белая, словно в краске вымарали, и вихры непослушные, до чего охота зарыться пальцами, и весь он словно гудит от переполняющих его эмоций, ярких, настоящих, давимых с детства.       Вон Норберт — тоже статный, но по-другому, по северному, похож на брата, но зоркие савиньячьи глаза видят малейшие отличия: плечи чуть уже, руки чуть меньше, взгляд чуть мягче и улыбка чуть спокойнее, как облака над родным Савиньяком.       Или Йоганн — высокий, крупный, кулаки пудовые, вот куда бергерская сила ушла, вся в него, и взгляд, прямой как балка, и губы в широкую улыбку всегда складывает, такую, что ни одно солнце заменить не может.       Или вон Валентин — Вальхен, как звали его Катершванцы, и имя подходящее, прямой и несгибаемый, словно палку проглотил, но до чего ж хорош, зараза, и кудри эти его рыже-русые, выбиваются из общей картины, но не было бы их, это был бы уже не Придд       Или Баско — вроде кэнналиец, а грива скорее каштановая, чем черная, и щеки круглые, глаза блестящие, и затаенная какая-то мудрость в уголках розоватых губ, и пальцы тонкие, ох интересно, что он этими пальцами умеет… ох, не туда его мысли увели.       Младший-младший сглотнул и молча порадовался тому, что за простыней не видно так некстати появившегося возбуждения.

***

      Господа унары старательно переносили на бумагу фигуру Арно и… по-тихому глотали слюни.       У младшего Савиньяка были крепкие руки, округлые плечи, кучерявые светлые волосы, зеленые, как весенняя трава, глазищи, и родинки, просто куча родинок, рассыпанных по всему телу.       Ричард, поджав губы и сжав в руке грифельный карандаш, метался между двумя желаниями: поскорее изобразить Арно во всей его первозданной красе и пойти пальцами пересчитать кошкины родинки. Скосив глаза вправо, Дик узрел у Берто похожую картину: тот тоже поедал глазами их натурщика, правда, губу предпочел прикусить. Ох, ну что за губы… так, не думать об этом.       Где-то за мольбертом стоически вздохнул Валентин.       За спиной слышались шепотки Бласко и Паоло:       — Эх, до чего хорош…       — И не говори. Такого бы en seda y topacio para vestir, no aquí para mantener.       Йоганн пунцово краснел и старался лишний раз на полуобнаженного виконта не смотреть. Норберт справлялся чуть лучше, но безбожно алел ушами. Благослови их святой Алан пережить этот урок рисования.