Разбитое сердце

Солнце Ромашковой долины было тем единственным, что отказывалось подчиняться всепоглощающей тоске, окутавшей Нюшу. Оно струилось сквозь листву яблонь, играло бликами на крышах домиков, щедро заливало золотым сиянием луга, усыпанные белыми и желтыми цветами. Но для Нюши этот свет будто проходил сквозь густое, непробиваемое стекло. Он не согревал, не радовал, он лишь подчеркивал ту непроходимую пустоту, что поселилась у нее внутри. Она шла по тропинке, ведущей к старому дубу, их дубу… нет, уже не их. Просто дубу. Каждый шаг давался с усилием, будто ноги были налиты свинцом. Обычно ее кожа отливала перламутром, сияя здоровьем и жизнерадостностью. Сейчас она казалась тусклой, почти серой, будто выцветшей от бесчисленных слез. Ее аккуратная челочка, которую она так тщательно укладывала каждое утро, теперь беспорядочно падала на глаза, скрывая взгляд. А взгляд… ее знаменитые изумрудные глаза, которые Бараш сравнивал то с самыми глубокими озерами, то с отполированными драгоценными камнями, теперь были пустыми и потухшими. В них не было ни злобы, ни печали — лишь плоское, безразличное отражение мира, потерявшего все свои краски. Мысленно она возвращалась туда, на поляну у ручья, где все и началось. Не их первая встреча — та была суматошной и смешной, он тогда бежал за вдохновением и чуть не сбил ее с ног. Она возвращалась в тот день, который считала началом своей настоящей, взрослой жизни. День, когда он впервые прочитал ей стихи. Не просто рифмованные строчки, а стихи, посвященные ей. Они сидели на этом самом мягком ковре из клевера. Бараш нервничал, перебирал лапами свиток пергамента. «Нюша, я… я написал кое-что. Это вышло само, я не мог не написать. Когда я смотрю на тебя…» И он начал читать. Голос его, обычно такой уверенный, слегка дрожал. Он сравнивал ее глаза с молодыми листочками после дождя, ее смех — с перезвоном хрустальных колокольчиков, а ее доброту — с теплом самого солнца. Для Нюши, выросшей на сказках и мечтах о большой любви, это было больше, чем признание. Это было посвящением в принцессы, для которой нашелся свой трубадур. После того дня мир преобразился. Он заиграл новыми, невероятно яркими красками. Прогулки под луной, когда они держались за руки и молчали, потому что слова были лишними. Тайные записки, которые она находила в своей корзинке с цветами. Его ревность к Крошу, которая тогда казалась ей милым и трогательным доказательством его чувств. Он мог часами рисовать ее портреты или просто смотреть на нее, а потом вздыхать: «Я никогда не смогу передать на холсте ту музыку, что я вижу в тебе, Нюша. Мои краски бедны по сравнению с твоим сиянием». Она верила каждому слову. Она строила свой маленький, хрупкий мир вокруг него. Ее собственные увлечения — создание букетов, украшение долины, помощь друзьям — отошли на второй план. Теперь главным был он, его творчество, его настроение, его любовь. Она была его музой. Какое же это было сладкое, волшебное слово! Она чувствовала себя избранной, единственной, способной зажечь в нем ту самую «божественную искру». Но постепенно, почти незаметно, что-то стало меняться. Его восторженные взгляды стали короче, его стихи — реже. Он все чаще говорил о «творческом кризисе», о «тяжести бытия поэта». Нюша, всей душой стремясь помочь, только сильнее опекала его, старалась создать для него идеальные условия. Она приносила ему самые красивые цветы, пекла его любимое земляничное печенье, тихо сидела рядом, пока он «творил». Однажды, застав его хмурым у ручья, она спросила: «Бараш, о чем ты думаешь? Может, я могу помочь?» Он отстраненно посмотрел на нее, будто видя ее впервые за долгое время, и пробормотал: «Ищу новые образы. Старые… приелись. Все одно и то же: розовое, зеленое, солнце, смех. Нужна глубина. Драма». Его слова легким морозцем коснулись ее сердца, но она отогнала эту тревогу. «Это просто творческие муки, — убеждала она себя. — Все великие художники и поэты через это проходят». Переломный момент наступил вчера. Она решила его порадовать и отправилась на поиски редкого голубого лютика, который, по легенде, приносил вдохновение. Целый день она провела в дальних уголках долины, разодрала в кровь лапки о колючки, но нашла его. Маленький, хрупкий, но невероятно красивый цветок небесного оттенка. С замиранием сердца, предвкушая его радость, она подкралась к его дому. Окно было приоткрыто. Она услышала голоса. Бараш разговаривал с Совуньей. Старая сова часто давала ему мудрые советы, и Нюша хотела было уйти, но ее имя, произнесенное его голосом, заставило ее замереть. «Нюша… да, она милая, — говорил Бараш, и в его голосе сквозила не привычная нежность, а какая-то усталая снисходительность. — Но, Совунья, ты не представляешь, каково это — быть вечным источником радости для кого-то? Она как этот вечный солнечный день в долине. Иногда хочется грозы, тайны, чего-то… неизведанного». Совунья что-то пробормотала насчет ценности верности и доброты, но Бараш лишь вздохнул. «Ты не понимаешь. Это для вдохновения! Муза не может быть одной и той же всю жизнь. Она была прекрасным этапом, светлым и чистым. Но этот этап исчерпан. Моя поэзия задыхается в этой сладостной иге. Нужна новая драма, новые эмоции. Наши отношения… — он сделал паузу, подбирая слова, и эти слова навсегда вонзились в сердце Нюши, как ледяные кинжалы, — они были чудесным вдохновением. Но вдохновение, увы, преходяще». Слово «вдохновение» прозвучало так цинично, так мелко и оскорбительно по сравнению с той вселенной любви, которую она ему подарила. Вся ее жизнь, ее доверие, ее слезы и радости, ее вера в их будущее — все это было сведено к простому, преходящему «вдохновению». Как капризный художник, который использовал краску, а потом выбросил тюбик, потому что она закончилась. Она не помнила, как побежала. Голубой лютик выпал из ее онемевшей руки и был растоптан на тропинке. Она бежала, не разбирая дороги, пока в легких не стало не хватать воздуха, а в глазах не потемнело от слез. Мир, который еще вчера был полон красок и смыслов, в одно мгновение рассыпался в прах. Он не был ложным. Он был хуже. Он был использован. Она была не любима, она была функциональна. Как кисть, как лист бумаги. Теперь, сидя под дубом, она не могла плакать. Слезы просто иссякли, выжгли все изнутри. Она смотрела на играющих вдали крольчат, на пролетавшую бабочку, на облака причудливой формы — и не чувствовала ничего. Абсолютно ничего. Это было страшнее любой боли. Боль — это хоть какое-то чувство. Здесь же была пустота. Любовь оказалась ложью. Доверие — наивностью. А будущее — черной, беззвездной пропастью. Она встала и пошла куда-то, куда несли ее ноги. Ее путь лежал через знакомые с детства места, но теперь они казались декорациями к чужому, давно оконченному спектаклю. Вот поляна, где они впервые устроили пикник. Вот ручей, в котором они пытались ловить рыбу и так хохотали над промокшим Барашем. Каждое воспоминание, когда-то такое дорогое и теплое, теперь обжигало изнутри холодным пеплом. Она вышла к старому деревянному мосту. Он был немым свидетелем многих их разговоров и мечтаний. Дерево почернело от времени и влаги, скрипело под ногами. Нюша медленно подошла к самому краю и облокотилась на перила, которые когда-то Бараш, изображая галантного кавалера, называл «опорой для ее хрупких локотков». Она смотрела вниз, на воду. Ручей в этом месте был глубоким и медленным. Вода казалась почти черной, лишь изредка отражая клочки свинцового неба. Она не видела своего отражения. Она видела лишь темноту. Глубокую, бездонную, тихую. И в этой темноте ей начали чудиться образы. Не образы прошлого, а образы избавления. Эта тьма не была пугающей. Она была зовущей. Она обещала конец. Конец этой душащей боли, этому чувству преданности и одиночества, этому оглушительному гулу пустоты в душе. «Всего один шаг, — шептала ей на ухо ее израненная душа. — Всего один шаг, и эта тяжесть, это ледяное одиночество прекратятся. Ты больше не будешь чувствовать себя обманутой, использованной. Ты просто перестанешь чувствовать». Это была не жажда смерти. Нет. Это была жажда прекратить невыносимые страдания. Как уставший путник в пустыне мечтает о тени, как человек с раскаленным углем в ладони мечтает его выбросить. Эта черная вода виделась ей не смертью, а единственным лекарством от муки, которую не могло унять ничто другое. Она медленно перевела тело через скрипучие перила. Дерево впилось ей в руки занозами, но эта физическая боль была ничто по сравнению с тем, что творилось внутри. Она стояла на самом краю, пальцы ног уже свисали в воздухе. Внизу, в темной воде, ей почудилось лицо Бараша, которое улыбалось ей тем же снисходительно-циничным выражением, с которым он произнес роковые слова. Ветер трепал ее поблекшую шкурку и запутанную челку. Прощальный взгляд она бросила не на долину, не на солнце, а на ту черную, безмолвную гладь, которая манила ее своим холодным покоем. В ее потухших изумрудных глаза не было слез. Не было страха. Была лишь всепоглощающая, окончательная решимость. «Вдохновение… — прошептали ее беззвучные губы. — Пусть мой последний шаг подарит тебе ту драму, которую ты так искал». И, закрыв глаза, она сделала шаг вперед, навстречу темной, холодной воде и обещанному ею забвению.