Прыжок и Спасение

Мысль о Бараше больше не причиняла острой боли. Она превратилась в фоновый шум, в тупое, ноющее онемение, заполнившее каждую клеточку ее существа. Стоя на краю скрипучих перил, Нюша ощущала не отчаяние, а странное, леденящее спокойствие. Решение было принято. Оно было окончательным и неоспоримым, как закон гравитации, что вот-вот должен был вступить в свои права. Она смотрела на темную воду внизу, и та больше не пугала ее. Она манила. Обещала не смерть, а прекращение. Белый шум вместо душераздирающей симфонии боли. Ее жизнь не пронеслась перед глазами. Вспыхнуло лишь одно, ничтожное воспоминание: как она, совсем еще малышка, помогала Крошу сажать подсолнух у его домика. Она тогда так старалась, копала землю, а солнце припекало ей спину. И когда первый росток проклюнулся, она ощутила дикий, ни с чем не сравнимый восторг. Этого простого, чистого чувства сейчас в ней не было. Его вытеснила всепоглощающая пустота. «Вдохновение», — прошептала она про себя, и это слово стало последним, что связало ее с тем миром. Ее тело, легкое и хрупкое, отделилось от дерева с обманчивой грацией. На мгновение она почувствовала невесомость, дуновение ветра в ушах, искажающее звуки мира в насмешливый свист. Последнее, что она увидела перед тем, как темнота поглотила ее, — это ослепительно-синее, безразличное небо. Удар о воду был не столько громким, сколько всесокрушающим. Мир взорвался ледяным адом. Холод, пронзивший ее с головы до ног, был настолько шокирующим, что на секунду выжег саму мысль, вернув ее к животному, инстинктивному существованию. Это была не просто низкая температура. Это были тысячи раскаленных игл, впивающихся одновременно, сковывающих мышцы, парализующих волю. Ее легкие, застигнутые врасплох, сжались в спазме, требуя воздуха, а горло предательски раскрылось. И вода хлынула внутрь. Это было жгучее, удушающее, соленое на вкус вторжение. Оно давило на грудную клетку, разрывая ее изнутри. Сознание помутнело, захлестываемое хаосом. Пузыри воздуха, вырывавшиеся из ее носа и рта, беспорядочное мелькание темных и светлых пятен перед глазами, оглушительный гул в ушах, заглушающий все остальные звуки. Она инстинктивно забилась, ее руки беспомощно загребли воду, но тяжесть мокрой ткани голубого платья и свинцовая усталость, копившаяся неделями, неумолимо тянули ее ко дну. И тогда, в самой гуще этой агонии, наступил странный покой. Борьба прекратилась. Ледяной холод уже не обжигал, а окутывал странным, наркотическим онемением. Физическая боль начала отступать, а вместе с ней таяла и душевная мука. Она чувствовала, как темнота по краям зрения смыкается, как занавес в конце спектакля. Последней осмысленной мыслью было осознание того, что она была права. Это и впрямь было избавлением. Тишина и мрак звали ее, обещая полный, окончательный покой, где нет места ни любви, ни предательству, ни боли. *** Лосяш в тот день не мог сосредоточиться. Его ум, привыкший к порядку, был полон одного образа — Нюши. Он видел, как ее аура, некогда яркая и теплая, становилась все тусклее. Он, великий интеллектуал, не мог найти алгоритма для решения этой задачи. Его тихая, скрытая любовь, которую он носил в себе годами, превращалась в постоянную, ноющую тревогу. Он любил ее не за красоту, а за ту необъяснимую музыку, что звучала в ее душе, и теперь эта музыка затихала. Он вспомнил, как несколько часов назад назад подошел к ней, неуверенно перебирая ногами в тяжелых ботинках. «Нюша, я вывел формулу... Формулу идеального букета. Здесь учтены и пропорции, и цветовой баланс, и даже эмоциональный отклик...» Она посмотрела на него, и в ее глазах он увидел не интерес, а пустоту. «Спасибо, Лосяш. Но, кажется, цветы больше не пахнут». Тогда он не понял. Теперь же его охватывал ужас от осознания, что он чувствовал беду, но не смог ее предотвратить. Его ноги сами принесли его к старому мосту. И он замер. Сердце, такое большое и неуклюжее, словно упало в пропасть. Она стояла там, одинокая и хрупкая, и ее поза была полна такой окончательной решимости, что у него перехватило дыхание. Лосяш инстинктивно спрятался за стволом вяза, и в этот миг его переполнили не формулы, а чистая, животная паника. Он понял. Понял все. Он увидел, как она переводит тело через перила. Время для него растянулось, замедлилось. Его аналитический ум беспомощно бубнил: «Вероятность... Траектория...» Но его сердце, его любовь, которую он так тщательно скрывал, кричала громче любого разума. Он видел не падение. Он видел, как самое дорогое, что было в его мире, добровольно уходит во тьму. Его тело среагировало раньше мысли. С громким треском он вывалился из укрытия и тяжело рухнул в воду. Мир сузился до одной цели — до нее. Шок от холода был сокрушительным. Вода обожгла его, его могучие рога мешали плыть, длинные ноги путались в тине. Он не плыл — он боролся, отчаянно, вслепую, движимый одним страхом — страхом потерять ее навсегда. Его ум лихорадочно пытался работать: «Температура... Сопротивление...» Но это был лишь фон для единственной молитвы: «Нет. Только не это». Он нырнул в мутную, ледяную мглу. Руки, словно щупальца радара, отчаянно шарили в темноте. И вдруг — прикосновение. Шелковистые волосы. Он схватился за нее, обхватил ее безвольное тело за талию и из последних сил рванул наверх, к солнечному диску, мерцающему над водой. Он вынырнул, задыхаясь и хрипя. Вода хлестала ему в лицо, заливая глаза и нос. Одной рукой он изо всех сил держал ее безвольное, тяжелое тело, другой отчаянно греб к берегу. Выбравшись на берег, он рухнул на колени рядом с ней. Его могучее тело сотрясала неконтролируемая дрожь — смесь леденящего холода и адреналинового шока, но он уже полз к ней, к этой хрупкой, синеющей фигурке в голубом платье на траве. Нюша лежала на спине, безжизненная и бледная. Изумрудные глаза были закрыты, длинные ресницы слиплись от воды. Она казалась сделанной из фарфора — хрупкой и разбитой. Вода стекала с нее ручьями, образуя на земле темное, бесформенное пятно. В этот миг он понял, что значит настоящий, всепоглощающий ужас. Воспоминания из курса Совуньи всплыли с кристальной четкостью. Он стал машиной. «Проходимость дыхательных путей. Запрокинуть голову. Соотношение вдохов и нажатий...» Его руки дрожали, но движения были точными. Он вдувал в ее ледяные уста воздух из своих легких, умоляя, впервые в жизни не способный ни на одну логическую мысль, кроме одной: «Вернись». «Пожалуйста, Нюша... Дыши... Только, дыши... — хрипел он, делая непрямой массаж сердца. — Я... я никогда не решался тебе сказать... Ты не можешь... Ты не знаешь...» Он говорил с ней, как никогда раньше, изливая свою тайну безжизненному телу, надеясь, что его слова достанут ее оттуда, из бездны. И случилось чудо. Ее тело дернулось в конвульсивном спазме. Раздался хриплый, разрывающий душу кашель, и из ее рта хлынула мутная, холодная вода. Она дышала. Прерывисто, со свистом и хрипом, но дышала. Лосяш отполз, обессиленно уронив голову. Волна облегчения была такой мощной, что его затрясло с новой силой. Он спас ее. Он не позволил ей уйти. Она медленно открыла глаза. Лосяш замер, затаив дыхание, ожидая увидеть в них боль, страх, узнавание — что угодно. Но то, что он увидел, заморозило его кровь. Ее глаза, ее знаменитые изумрудные глаза, были открыты, но совершенно пусты. Они смотрели сквозь него, сквозь небо, в ту бездонную пустоту, из которой он ее насильно выдернул. В них не было ничего — ни жизни, ни эмоций, лишь плоское, безразличное отражение мира. В них отражалось небо, но сам взгляд был обращен внутрь. Это был взгляд, который видел только небытие. Прошло несколько минут. Она лежала неподвижно, и только мелкая дрожь выдавала пережитый шок. Лосяш, все еще дрожа, осторожно приблизился. «Нюша... — его голос сорвался на шепот. — Все... все хорошо. Ты в безопасности... Я рядом.». Она не отреагировала. Он протянул лапу, чтобы помочь ей подняться. «Дай я... нам нужно к Совунье...» Его пальцы коснулись ее мокрого плеча. Она не отстранилась. Не вздрогнула. Она медленно повернула голову. Ее губы посиневшие от холода, шевельнулись. Голос был тихим, абсолютно плоским, в нем не было ни злобы, ни просьбы, ни отчаяния, лишенным каких-либо эмоций. Леденящим. «Оставь меня. Уйди». Эти слова прозвучали для него громче любого взрыва. Они не были обидными. Они были приговором. Он спас ее тело, вытащил из ледяной воды, но ее душа осталась там, на дне. Он отдернул лапу, поняв всю глубину своего поражения. Он не ушел. Он отполз и сел под вязом, не сводя с нее глаз. Он был мокр, продрог и разбит. Но он не мог ее оставить. Его тихая любовь теперь должна была стать тихим стражем у порога ее пустоты. Он смотрел на нее и шептал беззвучно в никуда, обещая ей и самому себе: «Я не уйду. Я буду здесь. Всегда».