Под снегом все дороги...

      На рассвете следующего дня Коулдина и Фредерик продолжили путь. По словам горожанина, к которому Фредерик обратился с расспросами о звездочёте вчера за ужином, необходимое время на то, чтобы пройти дорогу от таверны до его дома, составляло примерно полдня. Однако этот человек, который сам в последний раз навещал звездочёта в конце прошлого лета, не учёл, что по заметённой дороге пробираться будет гораздо сложнее, в особенности если она будет почти полностью покрыта льдом. В прежние времена для Коулдины это не составило бы большого труда – ведь тогда она могла ступать по гладкой поверхности заледеневшей реки не скользя, да и по самым глубоким сугробам она шла не проваливаясь – почти так же, как Иисус Христос, согласно преданиям, мог ходить по воде. Но сейчас она так же увязала в снегу и с трудом удерживала равновесие на льду, как и её спутник – ведь теперь она была таким же обычным человеком, как и он. Кроме того, в лицо ей хлыстала вьюга, а в спину дул холодный ветер, что ещё больше замедляло движение вперёд. Таким образом, к моменту наступления сумерек Фредерик и Коулдина прошли лишь одну третью часть пути.       Когда небо окрасилось малиновыми, персиковыми и фиолетовыми оттенками, на горизонте показались башни готического замка, принадлежавшего знатному роду Фортибусов (или же Форсов) со времён норманского завоевания. К этому времени у путников уже не осталось сил на то, чтобы двигаться дальше, да и к тому же у них возникло чувство голода, поскольку со вчерашнего вечера они ничего не ели. А потому, посовещавшись, они решили постучаться в дверь замка, чтобы попросить разрешения остаться на ночлег, который был гарантирован им здесь согласно законам гостеприимства. Фредерик постучал в дубовую дверь с ручкой в виде железного кольца.       – Кто вы такие и что привело вас сюда? – спросил стражник, отворивший дверь.       – Перед вами леди Винтер из Фрозен-Кастла, – сказал Фредерик. – Я сопровождаю её до дома местного звездочёта, но сейчас мы не можем продолжать путь – все дороги заметены снегом, да и час уже поздний. Мы надеялись найти ночлег в вашем замке.       – Я доложу о вас его светлости лорду Форсу, – сказал стражник и ушёл.       Тем временем Коулдина принялась рассматривать скульптуры амуров и мифических чудовищ, располагавшиеся над входом. В каждой из них ей виделось живое существо со своим характером, чувствами и даже мыслями – ведь за несколько столетий своей жизни она не один раз, проходя мимо таких же замков, как этот, видела, как скульптуры и статуи внимательными глазами смотрят на звёзды и падающие с неба снежинки, слышала, как они шёпотом переговариваются о чём-то между собой. Правда, происходило это главным образом ночью, и потому ни один из владельцев или слуг замка за все века его существования так этого и не заметил.       – Его светлость приказал выделить вам голубую комнату в левом крыле, – сказал стражник Коулдине, вернувшись через несколько минут. –  А ты будешь находиться в комнате прислуги неподалёку, – обратился он затем ко Фредерику.       – Но Фредерик не слуга, – возразила Коулдина. – Он свободный крестьянин из деревушки близ моего замка.       – Какое это имеет значение, в любом случае он простолюдин. А сейчас лорд Форс просит вас присоединиться к ужину. Стражник привёл Фредерика и Коулдину в просторный зал, посередине которого располагался стол, уставленный различными яствами. Во главе стола сидел сам лорд Форс, а с левой стороны от него – его дочь Амелия, возле которой стояла её служанка Энн. Коулдина села с другой стороны, по правую руку от лорда.       – Располагайся здесь, Фред, – сказала она, указывая Фредерику на место рядом с собой.       – Но Леди Винтер, слуги как правило не сидят за господским столом, – заметил лорд Форс.        – Он не мой слуга, он свободный крестьянин из окрестностей Фрозен-Кастла. И если ему не позволено находиться за этим столом, тогда и мне незачем.       – Воля ваша, пусть остаётся, – согласился лорд.       За ужином бард под звуки мандалины рассказывал древнегреческий миф о Персее и Медузе Горгоне.       – Так вы утверждаете, что Медуза Горгона, несмотря на множество змей на голове вместо волос, была прекрасной молодой женщиной? – с удивлением обратилась Амелия к барду. – А я, напротив, прежде слышала от своих учителей, что она была безобразной старухой.       – Безобразными были две другие горгоны, её сёстры, – ответил бард. – Видите ли, ваша светлость: античные представления о прекрасном были весьма далеки от средневековых. Это в Средние века красота отождествлялась с добродетелями, а уродство – со злодеяниями.       – Но разве можно назвать злодеянием то, что происходит помимо нашей воли? – вмешалась Коулдина. – Вы не уточнили одну деталь: желала ли сама Горгона превращать людей в камень одним своим взглядом, или же это было лишь свойством её природы, с которым она ничего не могла поделать?       – По-вашему это имеет значение? – удивился бард. – А как тогда быть с драконами и прочими чудовищами, или, скажем, с волками, нападающими на людей и животных? По вашему убеждению и их нельзя назвать злодеями только потому, что они не обладают разумом и не способны оценивать свои поступки?        – Злодеями можно назвать только тех, кто имеет представление о добре и зле и сознательно выбирает зло, имея возможность его избежать, – ответила Коулдина. – Драконы и волки убивают лишь тогда, когда это необходимо для их собственного выживания, и лишь люди убивают без причины. И в вашей истории злодеями являются не горгоны, а люди.       – Вы сами себе противоречите, – заметила Амелия. – Разве у людей не было причины убить Медузу? Разве это не было необходимым для сохранения их жизни?        – Я сейчас не о Медузе говорю, а о Персее, которого царь отправил за её головой только потому, что желал его погубить, и о царе с его придворными, которым Персей показал голову убитой Горгоны, желая им отомстить.       – А вы как считаете, Фредерик? – спросила Амелия.       – Я согласен с леди Винтер, – ответил он. – Если некто причиняет вред другим не по собственному желанию, а по воле рока, то и жестоким злодеем является рок, а не некто, невольно навредивший ближнему.

***

      На следующее утро вьюга всё ещё не утихла, и лорд Форс решил, что его гостям будет благоразумнее остаться в замке до улучшения погоды. Это очень обрадовало его дочь Амелию, которой Фредерик показался весьма привлекательным юношей. Впоследствии снежная буря продолжалась около двух недель, и ровно две недели Фредерик и Коулдина провели в замке. Всё это время они проводили главным образом в библиотеке за чтением различных книг. Фредерик научился грамоте от того самого странствующего поэта, который остановился в доме его родителей несколько лет назад, и потому, в отличие от остальных крестьян, понимал письменную речь и даже мог писать отдельные слова. Для Коулдины же, как и для остальных волшебников и фейри, главным источником человеческой письменности были книги Морганы Вайлет, которые она забрала с собой из дома своего покойного отца книготорговца ещё при переселении в сине-фиолетовый домик в глубине леса. Книги заклинаний же, написанные самими волшебниками и фейри, состояли преимущественно из рун. К латинскому и английскому письменному языку фейри также прибегали, но весьма редко.       За всё время пребывания Фредерика и Коулдины в замке Амелия Форс неоднократно пыталась привлечь внимание Фредерика к себе, завести с ним беседу или провести с ним как можно больше времени, однако все его мысли, его душа и сердце были всецело отданы другой. За завтраком, обедом или ужином Амелия постоянно садилась рядом с Фредериком или напротив него, однако он постоянно беседовал с Коулдиной и не спускал с неё глаз, даже если она находилась на противоположном конце стола. Встречаясь с Фредериком в коридоре, Амелия неоднократно просила его составить ей компанию в прогулках по замку, пойти с ней и посмотреть на домашних птиц, послушать стихи дворцовых поэтов или её собственную игру на фортепиано. Фредерик же постоянно отвечал, что не может заставлять леди Винтер ждать, не может надолго оставлять её одну в этом огромном, незнакомом ей замке, в котором недолго и заблудиться.       – Значит, вы говорите, вы происходите из некоего рода Винтер, – сказала однажды Амелия Коулдине, сидя вместе с ней за вышиванием. – Я прежде не слышала о таком роде.        – Наш род известен отнюдь не многим, – ответила Коулдина. – О нас знают лишь пара небольших городков да две-три деревеньки в окрестностях Фрозен-Кастла.       – Выходит, ваш род не принадлежит к древним родам и возвысился не столь уж давно?        – Не стоит судить о древности рода по его известности. Род Винтеров гораздо древнее рода Форсов – он существовал ещё со времён Гептархии.       – Но если ваш род имеет англосаксонские корни, то как же вас не истребили во времена Норманского завоевания?        – Всё дело в том, что мы никогда не были слишком приближены ко двору короля, во всяком случае Уэссекского, и не особо вмешивались в политику. С другой стороны, своей малоизвестностью мы обязаны именно норманнам: с их приходом начались наши притеснения, и по их вине наши владения значительно сократились. – Отчасти это было правдой: до Норманского завоевания отношение к дочерям Зимы в Англии было несколько иным, и потому норманнов они недолюбливали.       – Если вы знатного рода, то почему же тогда не путешествуете в карете в сопровождении множества слуг, а странствуете пешком и почти в одиночку? – не унималась Амелия. Коулдина казалась ей не похожей на знатную особу, хотя не похожа она была и на простую девушку. Таких, как она, никто в замке Форсов никогда прежде не встречал.       – Не судите о склонностях и привычках людей по их происхождению, – ответила Коулдина. – Лично я полагаю, что карета двигается не намного быстрее человека, и следовательно, от неё не так уж много проку. К тому же зимой во время сильного снегопада из окон кареты мало чего можно разглядеть, поэтому пешком идти гораздо интереснее. Да и лошадям нелегко передвигаться по снегу и льду, и здоровьем кучера и лакеев в такой мороз рисковать не хочется.       – Зато здоровьем вашего слуги вы рискнули с преспокойной душой.       – Сколько раз можно повторять: Фредерик Флейм мне не слуга. Он свободный крестьянин, который сам добровольно вызвался сопровождать меня. Впрочем, хоть он и крестьянин, а благородства у него больше, чем у иных вельмож, которые не только в снегопад, но и в летний дождь не решаются выехать из замка, опасаясь грозы. – В этих словах заключался намёк на кузенов Амелии, от которых прошлым вечером пришло письмо, что ждать их в гости следует только в конце весны. Амелия тут же поспешила выйти из комнаты – выносить общество Коулдины она более не могла.

***

      Однажды утром, в очередной раз встретившись с Фредериком в коридоре, Амелия наконец спросила:       – Скажите, Фредерик, отчего вы столь жестоки ко мне, столь холодны со мной? Разве я сделала вам что-нибудь дурное?       – Ваша светлость, вы ни в чём не виноваты, – ответил тот. – Простите, если я был с вами нелюбезен: я ведь всего лишь простой крестьянин, которому не так много известно о рыцарской учтивости.       – Тем не менее с леди Винтер вы достаточно учтивы. Скажите, отчего она больше меня заслуживает вашей внимательности? Не оттого ли, что у неё светлые волосы и голубые глаза, а мои волосы черны как вороново крыло, и глаза мои зелены, как у ведьмы? Но ведь Средневековье кончилось, и куртуазные представления нынче выходят из моды.       – Дело вовсе не в её волосах и глазах, а в её сердце, – возразил Фредерик. – Будь у неё чёрные волосы, или хоть такие же лазурно-синие, как её глаза, для меня всё равно не было бы никого на свете дороже её.       Видя, как сильно Фредерик привязан к Коулдине, Амелия с каждым днём ненавидела её всё сильнее. В конце концов она поручила своей служанке Энн следить за каждым шагом леди Винтер, чтобы узнать о ней что-нибудь, что могло бы её погубить. В свою очередь Энн подслушала один из разговоров Фредерика и Коулдины, в котором упоминалось о дочерях Зимы, об Измерении вечных снегов, о волшебном факеле и Северном полюсе. Она тотчас же донесла обо всём Амелии, и та приказала заключить Коулдину в темницу. Узнав причину такого распоряжения, лорд Форс согласился, что эту девушку следует казнить как можно скорее.       – Поскольку ты сам являешься человеком и никогда не занимался колдовством, я дарую тебе своё прощение при условии, что с этого дня ты навсегда останешься в этом замке и будешь служить мне верой и правдой, – заявила Амелия Фредерику, вызвав его в свои покои.       – Я никогда не буду служить убийце Коулдины, – решительно ответил Фредерик. – Или отпустите её из замка сегодня же, а со мной поступайте как хотите, или казните меня вместе с ней.       – У тебя есть время подумать до завтра, – сказала Амелия и приказала стражникам заключить в темницу и Фредерика. Сколько ни убеждала его Коулдина в том, что он абсолютный дурак, что ему не стоит погибать ни за что ни про что и он мог бы принести значительную пользу своей бедной семье, находясь на службе у богатого лорда, всё это было без толку. По правде говоря, Коулдине и самой не хотелось умирать ни вместе с Фредериком, ни без него – ведь она слишком сильно любила жизнь. Но ещё меньше ей хотелось быть виновной в смерти человека, который за это время успел стать для неё дороже всего на свете – от одной мысли об этом её сердце раскалывалось на множество мелких частей, словно действительно было сделано из хрупких кристалликов льда.

***

       Поздней ночью того же дня Фредерик и Коулдина внезапно проснулись от того, что кто-то громко хлопнул темничной дверью. В следующую секунду дверь слегка приоткрылась от ветра, отчего стало ясно, что она не заперта. Не веря своим глазам, Фредерик и Коулдина поспешили выйти из темницы. Оказавшись снаружи, они обнаружили ключ прямо в замочной скважине. Выйдя из подземелья и оказавшись в одном из коридоров, они увидели на полу сваленные рыцарские доспехи, двух стражников, лежащих без сознания, и два портрета в золотых рамах, сброшенные со стены прямо на головы стражников. У самого подножия других доспехов начиналась тонкая красная нить, проложенная по половине коридора и явно продолжавшаяся где-то за его пределами. По этой самой нити Фредерик и Коулдина нашли тайный выход из замка.       Конец красной нити лежал на снегу, прямо на маленькой ручке спасённой Коулдиной деревянной куклы, лежавшей в том же месте.       – Бедная моя Сьюзен, – ласково сказала Коулдина, поднимая куклу и прижимая её к себе.       – Ну и жестокие же люди в этом замке, – заметил Фредерик. – Даже твою куклу не пожалели.       Тайная дверь, ведущая на улицу, находилась прямо под окнами голубой комнаты левого крыла. Поэтому Фредерик подумал, что кукла очевидно была выброшена из окна слугами Амелии. Однако Коулдина неожиданно пришла совсем к другому выводу.       – А может, всё было вовсе не так. Быть может, она сама выбралась из комнаты, а затем устроила нам побег? Ведь кто-то же заманил стражников в тот коридор, уронив доспехи, сбросил им на головы те картины, открыл нам дверь и протянул нить, чтобы указать нам путь. А ну признайся, Сьюзен: ты ведь у меня живая, не так ли? – Коулдина взглянула на куклу с лукавой улыбкой, однако та не ответила ни слова.