Сколько на юг дорог, а на север только одна...

      Вернувшись домой, Фредерик в точности пересказал Коулдине свой диалог с Повелителем Стихий. Посовещавшись, они приняли решение отправиться в путь на следующее же утро, первое февраля. Ранним вечером Коулдина ушла в лес, который в течение последних двух дней являлся для неё основным местом встречи с Авророй и Лендией, чтобы попрощаться со своими сёстрами и поделиться с ними своими чаяниями. В это время Фредерик занимался подготовкой к долгому пути, складывая имевшуюся у него тёплую одежду и продовольствие. Родителям он сказал, что всего лишь собирается проводить девушку до её родного замка в окрестностях Лондона. Его мать великодушно решила поделиться с Коулдиной собственной тёплой одеждой, заботливо уложив её в дорожный узел. Затем она напекла пирогов с фруктами, заблаговременно засушенными ею ещё в июне минувшего лета. Если бы только она знала, кем на самом деле была та девушка, к судьбе которой она и её сын проявляли столько участия… Впрочем, её неведение продолжалось совсем недолго. После того, как Коулдина вернулась из леса, между ней и Фредериком произошёл разговор, обрывки которого невольно оказались услышанными его матерью.       — Аврора и Лендия просили передать тебе свою глубочайшую благодарность, — говорила Коулдина. — Им очень жаль, что они не смогут сопровождать меня в пути — им бы тоже хотелось после стольких лет вновь побывать в одном из домов нашей дорогой матушки, который они в последний раз посещали более полувека назад — за последнее столетие мы чаще всего встречались здесь, в нашей дорогой Англии, и значительно реже — в прекрасной земле под названием Русь. Но, к сожалению, у них здесь ещё много обязанностей — ещё целый месяц нужно климат поддерживать, учитывая влияние морей и Гольфстрима. Лучше Лендии никто не умеет поддерживать суровую стужу, необходимую для того, чтобы осадки превращались в снег, и сковывать льдом моря, ослабляя их влияние на климат. А Аврора следит за состоянием солнца, не давая ему освещать землю слишком ярко, погашая его лучи на пути к снегу. Но она же порой заставляет его блистать на бледно-голубом зимнем небе со всем великолепием, даря людям радость и надежду. А в нашем измерении она создаёт изумительные полярные сияния.       — Вряд ли более изумительные, чем твои, — заметил Фредерик с улыбкой. — С тобой уж точно никто не сравнится в этом искусстве.       Вскоре после этого его родители велели ему незамедлительно явиться к ним.       — Так значит, эта девушка, которая всё это время пользовалась нашим гостеприимством, водит дружбу с этими вероломными ледяными ведьмами, вызывающими лютую стужу и гасящими солнечные лучи? — строго спросил его отец. Он явно не был настроен дружелюбно.       — Они вовсе не вероломные, и если уж на то пошло, не ведьмы, а скорее прекрасные нимфы, музы, богини… Как ещё это у греков называлось?       — Не надо было пускать в наш дом этих странствующих поэтов и драматургов, — проворчала его мать. — Нахватался же ты от них языческих преданий. У нас это всё называется одним словом: нечисть.       — Разве она похожа на нечисть? Разве за время её пребывания в этом доме вы не убедились: всё, что говорят люди о дочерях Зимы — неправда? Разве ещё вчера не находили вы её самой милой и любезной девушкой на свете?       — Она стала такой милой только потому, что потеряла свои тёмные силы, — возразила мать Фредерика. — А ты, дурак, намереваешься ей их вернуть. Но если это произойдёт, она и тебе, и всем нам ещё много бед принесёт.       — Я знал её ещё в те времена, когда она обладала магическими силами! — воскликнул Фредерик. — И тогда она тоже не была злой ведьмой. Она была самим воплощением божественного идеала на Земле. У неё было поистине золотое сердце: она кормила белок с руки, она спасала снеговиков от весеннего солнца и дождей, укрывая их в своём мире…       — А ещё она своим морозом губила наши поля, наши сады, наш урожай, выращенный столь долгими усилиями. А ещё она своим внезапным снегопадом заставила нас раздать все дрова соседям, а нас вынудила в самый разгар снежной бури отправиться в лес, где мы могли замёрзнуть насмерть — заметил его отец. — Вот что, Фредерик: завтра утром ты никуда не уйдёшь, и вообще ты больше ни шагу не ступишь из нашего дома вместе с этой дочерью Зимы — я тебе запрещаю, — заключил он.       — Простите меня, отец, но я буду вынужден вас ослушаться, — возразил Фредерик твёрдым, решительным голосом. — Я не могу оставить Коулдину в беде — ведь я обещал ей помочь, и кроме меня, ей сейчас больше не на кого рассчитывать.       — Ну тогда назад можешь и не возвращаться, — гневно ответил отец.       — Что ты такое говоришь? — испуганно воскликнула его мать. — Ты совсем рассудок потерял? В конце концов Фред — наш сын.       — А как по-другому с ним разговаривать?! Ты разве не видишь, какого упрямца мы вырастили? Но придёт час — он нас ещё вспомнит, когда эта девица захочет отдать его на растерзание своим белым медведям…       Так или иначе, ни уговоры, ни увещевания, ни угрозы родителей не могли повлиять на решение Фредерика. На следующий день, ещё не дождавшись рассвета, они тихо, бесшумно покинули дом Флеймов, чтобы не разбудить ещё спавших родителей Фредерика, а также его младших братьев и сестёр. Коулдина из гордости не стала брать в дорогу ни тёплой одежды, ни яблочных пирогов, приготовленных матерью Фредерика.       «Я не возьму того, что предназначено не мне, а это всё предназначалось человеку, а не дочери Зимы», — сказала она.       Не успели они ещё и на несколько шагов отойти от крыльца, как из-за прилегающих к дому деревьев, посеребрённых снегом и скованных прозрачно-голубым льдом, вышли две знакомые Коулдины, обитавшие в Волшебном измерении по ту сторону лесного водопада, — фея Вивиан, облачённая в тёплый меховой плащ с капюшоном фиолетового цвета, и Шарлен — старшая из четырёх сестёр, свергнутых королев времён Гептархии, дочь короля Альфреда и той самой Элейн, пожертвовавшей своими магическими способностями управления снега и льда ради воссоединения с возлюбленным. Помимо магии музыки, нечеловеческой выносливости и тайн, которую Шарлен первоначально получила в дар от вышеупомянутой феи Вивиан, её супруга гнома Фреда и русалки Сонаты вместе с волшебными кольцами в благодарность за их спасение, а затем, после конфискации этих украшений восставшими подданными, поддерживала в себе посредством употребления чудодейственной воды из радужного водопада, бывшей королеве в наследство от покойной матери также досталась частичка магии холода. Поэтому зимой она никогда не замерзала вне зависимости от того, насколько крепким был мороз, насколько лютой — стужа и насколько неистовой — метель. И сейчас она была одета в лёгкий красный капюшон поверх шёлкового синего платья, однако при этом она совершенно не испытывала холода. Более того, в холодное время года она чувствовала себя гораздо лучше, нежели при палящем летнем зное — казалось, она была единым целым с морозным зимним воздухом, с каждой падающей на её одежду и руки блестящей снежинкой, со звенящим под её каблуками льдом — точно так же, как и все дочери Зимы, как и сама Коулдина в прежние времена…       — Нам уже всё известно, — сказала Вивиан. — Аврора и Лендия рассказали нам о твоём несчастье, — она протянула Коулдине горсть золотых крон с изображением Елизаветы I, ничем не отличающихся от человеческих. — Мой муж Фред собственноручно их выковал из золота, добытого лепреконами, — заметила фея. — Эти монеты могут пригодиться тебе в пути.       — Благодарю за щедрость, Вивиан, однако я не могу их принять, — ответила Коулдина. — Оставь их лучше себе и своим дочерям на кольца, серьги и амулеты, а обо мне не беспокойся — я справлюсь и без этого.       — Это в Измерении Вечных Снегов можно обойтись без золота, а в мире людей без денег никуда, — возразила Шарлен. — Я как-никак провела среди людей несколько веков, и потому об их жадности и корыстолюбии знаю по собственному опыту — в конце концов одной из причин нашего с сёстрами свержения стали изданные нами законы, запрещающие людям разграбление имущества фейри.       — Эта леди совершенно права, — вмешался Фредерик. — Без денег даже повозку до Лондона не раздобудешь, не говоря уже о корабле до Северного полюса.       — Обойдёмся без повозки, — насколько я знаю, иные повозки способны добраться до города не намного быстрее, а то и медленнее пеших путников.        — Допустим, и всё же мы не взяли с собой ничего из провизии, а значит, нам необходимо будет заглянуть на базар на городской площади. Да и к тому же, нужно найти звездочёта, который составит нам карту, а без должной уплаты не каждый согласится это делать.       В конце концов, Фредерик и Коулдина всё же взяли золотые монеты из рук Вивиан, а затем, поблагодарив её и Шарлен, отправились в путь. По дороге они наткнулись на странствующую актёрскую труппу, направлявшуюся на городскую площадь Лондона, и, заплатив за проезд, попросили актёров довезти их до места назначения на своей повозке. Помимо пары золотых крон, актёры также взяли с них обещание в качестве награды за услугу посмотреть пьесу, которая будет представлена ими сегодня. Это была та самая пьеса Уильяма Шекспира «Ричард III» (произошло всё это ещё до построения в Лондоне театра «Глобус»; среди членов экипажа той повозки находился и сам Шекспир).       Пару дней спустя, после того, как труппа добралась до Лондона и посреди городской площади, прямо напротив фонтана, были установлены помостки, на сцене показался актёр, одетый в чёрное — его костюм должен был сразу же навести зрителей на мысль о том, что перед ними отрицательный персонаж. Он тут же начал произносить знаменитый монолог Ричарда Глостера: «Здесь нынче солнце Йорков злую зиму В ликующее лето превратило…»       При этих словах в сердце Коулдины одновременно вспыхнули гнев и досада: «Опять они мою матушку злой называют. А впрочем, чего удивительного — чего ещё ждать от этих людей?!» — думала она. В то же время в её голове непроизвольно возникли воспоминания о прежних временах, когда человеческий род понимал значение зимних снегов для природы, когда в гномических стихах, одновременно дидактических и выполняющих функцию заговора, календарного обряда, о Зиме говорилось совсем иначе, нежели в современных пьесах: «Forst sceal freosan fyr wudu meltan eorþe growan. Is brycgian wæter helm wegan wundrum lucan eorþan ciþas». (Стужа — чтобы стыло; Костер — чтобы тлело; Земь — растила бы; Лед — мостил бы море; А снега по берегам Сберегали бы нетленной Зелень озимую…)       При этом Коулдина даже не догадывалась о том, насколько перекликалась судьба её матери, сестёр и её собственная судьба перекликались с судьбой этого самого короля Ричарда III Глостера, которого теперь, после воцарения Генриха VII, пытались изобразить гораздо большим злодеем, чем он являлся на самом деле, приписывая ему преступления, которых он не совершал.

***

      В тот день, помимо вышеуказанной постановки, Коулдина и Фредерик стали свидетелями ещё многих площадных увеселений. В их числе была и комедия, представленная кукольным театром — традиционный для комедий тех времён сюжет о двух влюблённых, богатой девушке и бедном юноше, которые не могут быть вместе из-за различного происхождения и противящегося свадьбе отца героини, однако в конечном счёте всё же воссоединяются благодаря хитрости и находчивости верной служанки девушки. После окончания этого кукольного спектакля Коулдина лично выразила кукловоду своё восхищение:       — Благодарю вас за чудесное представление. Я всегда любила истории со счастливым концом, в которых возлюбленные оказываются вместе несмотря ни на что. И к тому же ваша Сьюзен — она просто прелесть! — заметила дочь Зимы по поводу куклы, исполнявшей роль ловкой и находчивой служанки главной героини.       — Должен сказать, вы — одна из немногих, кто всё ещё ей восторгается, — вздохнул кукловод. — Вот пару лет назад толпы горожан в любом городе, какой бы мы ни посетили, только для этого и собирались на площади вокруг нашей телеги, чтобы посмотреть на Сьюзен. А сейчас эта старая деревяшка уже всем опостылела, как и наши комедии — сейчас им всем «Фауста» подавай. Так что пора её уже пустить на дрова.       — Как вы можете такое говорить?! — воскликнула Коулдина с явным неодобрением как в голосе, так и в выражении лица. — Столько лет эта кукла служила вам так же верно, как своей госпоже в вашем спектакле, приносила вам доход, а теперь вы намерены так с ней обойтись…              — Но ведь сейчас она уже почти перестала приносить доход.       — Но неужто за столько лет вы не успели привязаться к ней, к вашей верной спутнице?       — Привязаться к обрубку дерева? Вы меня за ребёнка принимаете? Она ведь даже не живая, у неё и души-то нет.       Эти до боли знакомые слова уже не в первый раз проникали Коулдине прямо в сердце, словно острый кинжал — столько раз ей приходилось слышать их в свой собственный адрес. «Она не человек; у неё нет души; у неё внутри лишь пустота и холод; у неё льдинки вместо глаз; у неё снежный ком вместо сердца; она не способна чувствовать…» А снеговики, которых они с сёстрами оживляли в начале весны и уводили в своё измерение, спасая таким образом от неминуемой гибели под действием жестоких лучей солнца? Стивен постоянно недоумевал: «Как можно испытывать к ним жалость? Ведь они — творения человеческих рук, они — всего лишь бездушная груда снега». Между тем сами эти «бездушные» и «бесчувственные» снеговики после того, как волшебницы наделяли их даром речи — способностью, которые многие люди приписывают исключительно себе, считая её одним из знаков превосходства человеческого рода над всем живым — неоднократно рассказывали, какие муки они прежде испытывали в солнечные дни зимы; как больно им было, когда злые мальчишки разрушали какую-то часть их хрупкого снежного туловища; какую тревогу ощущали они за свою жизнь и жизнь своих товарищей по мере приближения весны; наконец, какую скорбь испытывал один снеговик при виде таяния или разрушения другого, как ему хотелось заплакать, но его пуговичные глаза не могли источать слёз… Кроме того, в памяти Коулдины ещё были живы те самые времена, о которых впоследствии будут часто вспоминать романтики XIX века, в особенности немецкие — те времена, когда связь человека с природой и с окружающим миром была более прочной, когда люди ещё не враждовали с фейри и не пытались подчинить себе природу и, следовательно, ещё не были лишены способности понимать язык животных, растений, воды, камней, а подчас даже и рукотворных, материальных предметов. Теперь же этим даром обладали лишь фейри да волшебницы, а утратившие его люди, разучившись понимать речь тех, кто не принадлежит к их числу, разучились также понимать и их чувства. Согласно их убеждениям (а если точнее — заблуждениям), если то или иное существо не выставляет напоказ свою печаль или страх, если не плачет и не кричит о своей боли, значит, оно попросту не испытывает всего этого. Между тем они даже не задумываются о том, что никто не умеет выразить скорби и страданий лучше барда, исполняющего лирические и лиро-эпические песни при королевском дворе. Его проникновенный голос, то ниспадающий до шёпота, то восходящий до крика, заставляет тех лить слёзы, а иных повергает в трепет, между тем как в его душе не возникает и тени грусти, и все его возгласы и надрывы — не более, чем актёрская игра. Что же касается этой бедной деревянной куклы, молчание которой принималось людьми за безразличие и равнодушие, теперь ей больше не было места в этом мире — её место было там, откуда пришла Коулдина, среди таких же непонятых, не принимаемых человеческим родом созданий, как и она сама. К тому же малышкам Поли, Лизи и Саре она определённо понравится — ведь они, как и все маленькие девочки, любят играть в куклы, а поскольку снежинки не взрослеют и не меняются, им, в отличие от досужих обывателей Лондона и кукловода, она никогда не надоест.       — Если в ней нет души, то это не её вина и даже не вина материала, из которого она сделана, — заметила Коулдина. — Это вина её создателя, который при её изготовлении не позаботился о том, чтобы вложить душу в своё творение. Впрочем, если для вас она больше не представляет ценности, то я готова отдать вам взамен этой куклы то, что для вас определённо гораздо дороже, — с этими словами она протянула ему горсть золотых монет.       — Если бы ещё твоим золотом можно было бы разжечь костёр или печь в морозную зимнюю ночь, — проворчал кукловод. Однако пять золотых крон из её рук он всё же взял, и Сьюзен оказалась спасена.

***

      Большую часть оставшихся у них денег Фредерик и Коулдина потратили на остановку на ночлег в таверне. Вечером, вскоре после ужина, Коулдина практически сразу же поспешила на улицу: в тот день у хозяина таверны собралось особенно большое количество народу, и теперь вся эта огромная, весёлая компания сидела за столом, хором распевая песни, громко разговаривая и смеясь за кружкой эля, она же сегодня и без того успела устать от шума городской площади, от многочисленных толп и непрекращающейся суеты, и сейчас ей хотелось лишь одного — тишины. За долгие века жизни в Измерении вечных снегов она успела привыкнуть к тишине и спокойствию, и поэтому людской шум всегда вызывал у неё раздражение. Кроме того, ей захотелось вдохнуть холодного воздуха зимней ночи — ведь несмотря на то, что она лишилась своих волшебных сил, она всё ещё продолжала любить холод и не могла слишком долго находиться в жаркой обстановке. Фредерик же относился к шумным застольям с полнейшим безразличием — с одной стороны, для крестьян, населявших его родную деревню, эти пиршества были обычным делом, и потому он успел свыкнуться с ними; с другой же стороны, присутствуя на крестьянских праздничных пирах, он обыкновенно практически ни с кем не разговаривал и был погружён в собственные мысли, и потому он вполне мог прожить и без этого. Но в тот вечер он хотел быть не среди этих праздных незнакомцев, а рядом с милой Коулди, и потому он отправился вслед за ней после того, как узнал от одного из пирующих дорогу к дому одного уважаемого лондонского звездочёта.       Теперь, стоя на крыльце под тихий шёпот ветра, созерцая медленный танец снежинок в лунном свете, он видел рядом с собой уже не ту Коулдину, которая сегодня утром, подобно ребёнку, столь сильно беспокоилась о судьбе куклы — на её лице вновь отображались рассудительность и здравомыслие, а в её глазах сверкали кристаллы льда, как в прежние времена, когда она ещё владела снежной и ледяной магией.       — Что же я делаю, Фред? — внезапно сказала она, повернувшись к нему. — Мне ещё понадобится карта морских путей и судно до Северного полюса, а вместо этого я покупаю игрушки. Теперь у нас осталось всего 3 монеты из тех денег, что дали Вивиан и Шарлен.       — Не тревожься об этом, Коулди, — ласково ответил Фредерик. — Завтра мы с тобой устроимся в подмастерья к одному из городских ремесленников, и за пару недель сами заработаем ещё золота. Ты всё сделала правильно — это доказывает, что у тебя доброе сердце. Хотя я-то и раньше это знал.        — Доброе сердце… Если бы ты только знал, что при встрече с такими людьми, как этот кукловод, у меня возникает желание заморозить весь человеческий род. Хотя, это ведь мы, дочери Зимы, виноваты в том, что в морозные дни множество деревянных кукол используется людьми для поддержания огня в их домах — ведь если бы не наши чары, не было бы и необходимости в огне для сохранения тепла.       Перед тем, как лечь в постель, Коулдина ещё раз взяла в руки куклу Сьюзен, чтобы как следует рассмотреть её. До чего же она была прелестной — маленького размера, с круглым, румяным лицом и чёрными кудрями, в красном платьице с белым кружевным фартучком и красных башмачках, в белом чепчике на голове… И какому жестокому извергу только могла прийти в голову мысль сжечь её, когда она была столь похожа на маленькую девочку!       На секунду Коулдина отвлеклась от Сьюзен и бросила взгляд в окно. В этот миг в её руках что-то как будто бы зашевелилось. Когда она снова посмотрела на куклу, она обнаружила, что чепчик упал с её головы, и теперь было отчётливо видно две золотые серёжки с рубинами, воткнутые своими иглами в её крошечные ушки.       «Одну из них можно будет отдать звездочёту, а вторую — капитану корабля», — пронеслось в голове у Коулдины. Теперь они с Фредериком могли продолжать путь без дальнейших промедлений.