Глава 6. В позолоченной клетке

      Яги Тошинори ещё долго после исчезновения своего преемника смотрел на затянувшее густыми серыми облаками небо. Что же он наделал? Тошинори думал, что свершил правосудие, убив такого монстра, как Все за Одного, а на деле он убил отца своего ученика. Мальчика, которого считал своим сыном. Какая жестокая ирония: он убил отца Изуку, чтобы в последствие попытаться занять его место. Знал ли юный Мидория об этом? Вероятно, нет. Мальчик был слишком светлым и добрым, чтобы притворяться, что Тошинори, ему как отец, да и о родном отце Изуку никогда не упоминал. Зная Все за Одного, должно быть он использовал какую-то причуду и стёр себя из воспоминаний мальчика. Вопрос один: зачем? Разве для него не выгодно, чтобы сын, обладающий его силой, встал на его сторону? Что-то во всей этой картине не складывалось, и Тошинори ещё предстояло распутать этот запутанный клубок.       Тем временем, ученики, лишённые причуд, начали потихоньку приходить в себя.       — Ох, голова раскалывается, — пробормотал Тодороки, массируя лоб.       — Юный Тодороки, как ты? — Всемогущий опустился на колени перед ним.       — Всемогущий, что случилось? — Шото взглянул на него своими гетерохромными глазами.       Тошинори помедлил.       — Что последнее ты помнишь?       — Мы сражались со Все за Одного, он похитил причуду Бакуго. Мидория в ярости кинулся на него, но Все за Одного что-то сказал Мидории, отчего тот схватился за голову и закричал, мы дружно кинулись на злодея, а потом… пустота.       — Он сказал, что забрал ваши причуды, — озвучил неутешительный вывод Всемогущий.       — Все за Одного? — Тодороки нахмурился.       — Нет, не Все за Одного, — Тошинори покачал головой и с тяжёлым сердцем озвучил катастрофический итог, — это сделал юный Мидория. Я видел его. Он стоял один, окружённый бессознательными одноклассниками, его волосы и глаза были абсолютно белыми. Мы спорили, а потом он просто взмыл в небо и улетел прочь.       — Я не понимаю, — Шото схватился за голову взъерошил влажные красно-белые пряди. — Разве Один за Всех способен красть причуды? Я думал, что особенность этой причуды в том, чтобы передаваться от одного человека к другому. Откуда появились способности, присущие Все за Одного?       Яги Тошинори сглотнул тугой ком в горле.       — Это не способности, присущие Один за Всех.       — Тогда откуда…?! — воскликнул Тодороки, окончательно запутавшись.       — Это была причуда самого Изуку, — Всемогущий понурил голову в поражении. — Юный Мидория… он сын Все за Одного.       Шото буквально застыл на месте. Затем инстинктивно коснулся шрама на лице, того самого, что ему оставила родная мать, назвав его левую половину, половину, унаследованную от отца-тирана, уродливой.       — Ками, а я думал, что у меня проблемная семья, — невесело усмехнулся он, качая головой.       Остальные члены класса 1-А начали медленно приходить в себя, осознавая, что их лишили причуд.       — Где мой хвост?! — воскликнул Оджиро.       — Голос Тёмной Тени… я больше не слышу его… — раздавлено проговорил Токоями.       — Мои руки… нормальные?! — Шоджи в ужасе смотрел на самую обычную пару рук, вместо привычных репликантов.       — Хагакуре, прикройся! — одновременно воскликнули Урарака, Джиро и Ашидо, глядя на абсолютно голую девочку-невидимку.       Минета моментально попытался повернуть голову в сторону криков, но Асуи, лишённая своих лягушачьих черт, отвесила ему смачную затрещину.       — Даже не думай об этом, Минета.       — Я могу создать одежду… — Яойорозу попыталась воспользоваться своей причудой. Безуспешно. — Или я не могу…       — Класс, успокойтесь! — воскликнул Иида, останавливая галдёж. — Похоже, нас всех лишили причуд, но это не повод для паники. Помните о нашей миссии, мы должны вернуть нашего одноклассника в стены UA.       — Как мы это сделаем, если у нас нет причуд, гений?! — высказался недовольный Серо. — Мы попросту не сможем ничего противопоставить Все за Одного! Мы беспомощны!       — Я согласен! — воскликнул Минета. — Этот монстр раздавит нас, как мух!       — Не хочется этого признавать, но мы сейчас слабее любого гражданского, — согласился Каминари.       — Все за Одного, может, и забрал наши причуды, но мы всё ещё герои, — встрял в разговор решительный Киришима. — Мы ещё можем…       — Ваши причуды забрал не Все за Одного, — перебил Киришиму до сих пор молчаливый Бакуго. — Это сделал Деку.       Весь класс замолчал, не в силах поверить услышанному. Вдали громыхнул гром.       — Что ты такое говоришь, Бакуго? — высказался за всех Иида, нервно поправив очки. — Мидория не мог…       Кацуки стиснул зубы.       — Это сделал он! Я видел! — он повернулся лицом к Всемогущему, его красные глаза пылали гневом. — Скажи им, Всемогущий!       Весь класс повернулся лицом к Тошинори. Всемогущий чувствовал себя ужасно. Как он должен сообщить одноклассниками юного Мидории, его друзьям, что тот не только забрал у них всех причуды, но и являлся сыном самого Дьявола? Юный Тодороки воспринял правду спокойно, но Тошинори сомневался, что весь класс 1-А будет столь же благосклонен к юному Мидории. Он открыл рот, собираясь озвучить ужасную правду, когда послышался звук подъезжающей машины. Прибыл Бест Джинс, вместе с Ястребом и Старателем. Последний резко распахнул дверь машины и осмотрев место битвы, громко вопросил:       — Что тут произошло? Вы не выходили на связь, и мы ринулись на подмогу. Где Мидория? Вы настаивали, что сможете убедить его вернуться в UA, и мы не вмешивались, доверившись вам. Так, где он? И что с вами не так?       Класс продолжил пристально смотреть на Всемогущего в поисках ответов. Тошинори устало вздохнул и, наконец, ответил:       — Юный Бакуго не обманывает. Ваши причуды действительно забрал юный Мидория.       — Что?! — в недоумении воскликнул Старатель. — Ты хочешь сказать, что Мидория украл причуды у всех своих одноклассников?!       — Как… как он это сделал? Это какая-то новая способность Один за Всех, о которой мы не знали? — спросил Бест Джинс.       Тошинори собирался ответить, но его резко прервал сухой смешок Бакуго.       — Как? Всё очень просто: Все за Одного папаша Деку! — он сжал руки в кулаки. — Я его узнал, но не мог вспомнить откуда. Но когда этот урод похитил мою причуду, я всё вспомнил. Я знал, всегда знал, что с ним и его семейкой что-то не так! Всё это время нас всех водили за нос! Деку не беспричудный задрот с мечтой о героизме, а сын злодея №1, унаследовавший причуду отца!       И снова тишина, заглушаемая лишь звуками дождя и гремящим где-то вдали громом. Все ясно слышали слова Бакуго, но как им можно поверить? Все здесь присутствующие знали Изуку, как светлого, доброго мальчика, что готов был без колебания пожертвовать всем ради спасения другого. А теперь, что получается? Всё это было ложью, умелым спектаклем? Неужели Изуку Мидория, которого они все знали, на самом деле никогда не существовал?       Урарака вышла вперёд и влепила Бакуго пощёчину. В её глазах стояли слёзы.       — Как ты смеешь? Мидория Изуку рисковал всем, чтобы спасти тебя прямо здесь год назад, а ты теперь заявляешь, что он злодей? Возможно, Все за Одного был прав, что лишил тебя причуды!       — Урарака, успокойся, — Иида попытался оттащить Урараку от Бакуго, но сам при этом смотрел на второго с осуждением.       — Что, правда глаза колет? — едко усмехнулся Кацуки.       — Юный Бакуго, ты слишком резок в своих высказываниях, — Тошинори попытался успокоить вспыльчивого Бакуго, положив руку ему на плечо. — Юный Мидория не обманывал нас, вероятнее всего, он сам всё это время являлся жертвой обмана своего отца. Мы не можем обвинять его в грехах Все за Одного. Это неправильно.       — Всемогущий, ты не можешь вечно покрывать мальчишку, — вмешался Старатель. — Он украл причуды у всех своих одноклассников. Мы не можем игнорировать это вопиющее нарушение прав человека. Мальчик должен предстать перед Комиссией по Общественной Безопасности. Пусть они решат его судьбу.       — Мидория не сделал это специально! — возмутился Шото. — Не приравнивай его к злодею, и уж тем более к его отцу! Он не раб своей крови!       — Успокойся, Шото, я вовсе не пытаюсь выставить Мидорию злодеем, и уж тем более не приравниваю его к отцу, я лишь пытаюсь рассуждать логически, — защищался старший Тодороки, сложив руки на груди. — Сейчас Мидория единственный, кто чисто физически способен противостоять Все за Одного и Шигараки, но мы не можем просто проигнорировать его проступки. Поэтому мы должны представить его на суд Комиссии.       Шото Тодороки сжал руки в кулаки. Если бы у него сейчас была причуда, то он бы вспыхнул, подобно спичке.       — Если уж мы начали говорить об игнорировании чьих-то проступков, то тебе, в первую очередь, стоит посмотреть на себя!       Старатель какое-то время молчал. Затем устало вздохнул, понурил плечи и тихо ответил:       — Я при всём желании не смогу забыть то, что из-за моих эгоистичных действий мой сын Тойя стал Даби. Я не пытаюсь себя оправдывать. Я виновен, и именно поэтому должен продолжать сражаться, чтобы искупить свою вину, — он положил ладонь на плечо сына. — Мидория твой друг, я понимаю, но ни ты, ни я, ни кто-либо другой не можем сделать ему поблажку из-за этого. Он должен предстать перед судом, вернуть украденные причуды и оправдать себя сам. Если это действительно случайность, и Мидория не имеет отношения к тёмным делам своего отца, то герои встанут на его сторону. В противном же случае тебе, Шото, и твоим одноклассникам нужно быть готовыми к тому, что вам придётся противостоять другу.       Эти слова прозвучали для всего класса и Тошинори, как приговор. Никто из них не мог даже на мгновение представить себе исход, в котором им придётся сражаться с Изуку Мидорией — одноклассником, другом, учеником, преемником, почти сыном. Изуку, которого они знали, никогда бы не встал на сторону злодеев. Но знали ли они его на самом деле? Тошинори ни на мгновение не сомневался в том, что у мальчика сердце героя. Вот только в этом-то и заключалась горькая ирония. Юный Мидория не мог отвернуться от собственного отца, человека, который, по его же словам, спас его ценой собственной жизни. Что, если любовь к отцу окажется сильнее чувства долга? Всемогущий отказался даже думать об этом.       — Не хочу вас прерывать, но этот диалог на данный момент бессмыслен, — прервал давящую тишину до сей поры анализирующий ситуацию Ястреб. — Мидория скрылся, и у нас недостаточно ресурсов, чтобы найти и схватить его. Также мы до сих пор не знаем, где скрывается Все за Одного, однако, располагая текущими знаниями о семье Все за Одного, у нас появилась неожиданная зацепка.       — Зацепка? — Бест Джинс нахмурился.       — Инко Мидория — мать Изуку Мидории и, по всей видимости, супруга Все за Одного, — Ястреб сощурился. — И, если я прав, то она вовсе не та, за кого себя выдаёт.       Старатель нахмурился, а Тошинори сжался. Инко Мидория, вероятно, была ключом к тайнам семьи Мидория и, возможно, ещё одной загадкой. Яги Тошинори совершенно не хотел допрашивать милую, скромную домохозяйку, какой он её знал, но его коллеги вряд ли прислушаются к его мнению. Начинается полномасштабная охота на ведьм, где семья Мидория становится главной целью.

***

             Инко облачилась в старую броню Скорбящей Смерти. Доспехи не сидели на ней так, как надо, но у неё на данный момент не было альтернатив. От постоянного стресса, от необходимости всё время играть роль гиперэмоциональной домохозяйки, она перестала следить за собой, в результате чего заметно располнела. Не то, чтобы её в принципе заботила внешность, главное это навыки, а их Инко не растеряла, в конце концов, даже живя жизнью домохозяйки опасность подстерегала на каждом шагу. Она знала, чувствовала, что люди её мучителя, имя которому Отец, пристально следят за их семьёй. Периодически Инко устраивала чистки кадров, но на их место всегда приходили новые. Всегда. Вот почему она говорила Хисаши, что попытка мимикрировать под обычную семью обречена на провал. Отец не оставит их в покое. Никогда. Нет, вместо того чтобы прятаться, им нужно сразиться и раз и навсегда покончить с тираном. Но её муж решил выждать время, и ей неохотно пришлось подчиниться. Она любила его и их сына слишком сильно, чтобы действовать по-своему. Порой эта любовь напоминала позолоченную клетку, но Инко выбрала её сама, когда решила спасти Хисаши от участи раба. Она хотела быть свободной, свободной вместе с ним, но вместо этого обнаружила себя прикованной теми же цепями, что сковывали его. Правду говорят: любовь может быть страшнее любого проклятья. Но Инко ни о чём не жалела, — любовь спасла её от бездны гораздо более страшной. От бесконечной скорби и гложущего чувства вины, от липкого ощущения крови брата, — человека, что не дал сгинуть в аду, того, кто дал ей имя, а не номер, — на своих руках. Если Хисаши мог любить её такую — братоубийцу, если Изуку мог обнимать её без страха смерти, то для неё ещё не всё потеряно.       Одев свою «рабочую» одежду, она начала избавляться от всего, что могло бы сыграть против её семьи. Благо, таких предметов было немного: парочка фотографий, да телефон и несколько счетов, — Инко привыкла избавляться от таких вещей заранее. Старая привычка. Никогда не оставляй следов, притворяйся, ври, мимикрируй — вот кредо её жизни до того, как её пути пересеклись с Хисаши два десятилетия назад. Как всё может поменяться столь кардинально, но при этом остаться в сути таким же? Горькая ирония, не иначе. Воспоминания о жизни, проведённой в притворстве перед сыном и последнем полноценном разговоре с мужем проносились в её голове один за другим. Любовь похожа на позолоченную клетку, но Инко выбрала её для себя сама.

***

      Её малыш Изуку упал без чувств, Хисаши подхватил его на руки, удерживая своего ребёнка в объятиях ещё немного. В нефритовых глазах Инко стояли слёзы печали. Их мальчик искренне хотел помочь им, он принял своих родителей такими, какие они есть, а они предали его доверие. Когда он всё вспомнит, Изуку наверняка возненавидит их, и это будет заслужено. Но он будет в безопасности, и это главное. Инко сможет жить с ненавистью своего сына, если он будет жив и здоров.       — Это было обязательно? — спросила она, уже заранее зная ответ.       — Ты же понимаешь, что простой запрет его не остановит, — Хисаши повернул к ней голову, продолжив поглаживать волосы Изуку единственной рукой. — Изуку твёрдо вознамерился вступить в войну и, что бы мы ни сказали и ни сделали он не прекратит бороться. Это единственный способ остановить его наверняка.       — Ты ошибался в своих суждениях. Он принял нас, Хисаши. Смело шагнул во мрак за нами, а мы предали его, — всхлипнула Инко. — Изуку, вероятно, никогда нас не простит за это.       Хисаши притянул её к себе рукой и сжал в утешительных объятиях.       — Я знаю, дорогая, знаю, но альтернатива для меня гораздо страшнее. Пусть лучше ненавидит нас, чем станет оружием в войне с Отцом, чем станет таким же монстром, как мы. В его возрасте я осознано вступил на тропу тьмы, и не желаю сыну идти той же дорогой. Пусть хотя бы вырастет на свету, он заслуживает шанса на другую жизнь. Это единственный дар, который мы можем ему дать.       — Дар лжи, — слова были сказаны с горькой досадой, нежели с упрёком.       Её муж устало вздохнул. Аппарат искусственной вентиляции лёгких зажужжал, накачивая воздух в его повреждённую боем дыхательную систему.       — Порой ложь предпочтительнее правды, Инко.       — Позолоченная клетка — это всё ещё клетка, дорогой. Ты уже должен был понять это, исходя из горького опыта с твоим младшим братом Йоичи, — она знала, что давит на больное, припоминая Хисаши мёртвого брата, но в данный момент просто не могла сдержать своей язвительности.       Инко изначально не одобряла сокрытие тайн от сына, это всегда была инициатива её мужа, которой она неохотно придерживалась. Она сама считала, что ложь для Изуку более губительна, чем жестокая правда, но её возлюбленный так боялся своей тьмы, что всячески старался скрыть её не только от сына, но и от неё, отказываясь верить в то, что она примет его таким, какой он есть. Хисаши называл это защитой. Инко считала трусостью. Однако со знанием его прошлого, она не могла винить его в подобного рода поведении. Родная мать Хисаши, назвав его чудовищем перед смертью, а позже жестокое предательство лучшего друга Тошитсугу Кудо, вкупе с младшим братом Йоичи, отрёкшимся от него в момент нужды, — навечно закрепили в Хисаши убеждение, что его нельзя любить. С этим ядом он прожил больше века до встречи с ней, с ним же, несмотря на все старания Инко, продолжал жить и по сей день. У Хисаши развился комплекс мученика, и он решил, что непременно должен страдать в одиночестве за свои грехи. Ей было больно смотреть на то, как дорогой её сердцу человек, мужчина, что не только освободил её от физического рабства, убив её Хозяина, но и долгие месяцы ухаживал за ней сломленной и потерянной, тем, кто помог построить новую личность на руинах старой, ничего не прося взамен, — самовольно губит себя, но она, к её величайшему стыду, не знала, как спасти его от себя самого. И похоже, Хисаши невольно заразил своей болезнью Изуку. Инко всё чаще замечала за сыном те же самоуничижительные тенденции. В такие моменты она чувствовала себя той самой беспомощной домохозяйкой, которой так усердно притворялась.       Хисаши не ответил, но ей не нужно слышать его, чтобы знать, что он всё прекрасно осознаёт. Они давно научились понимать друг друга без слов.       — Ты вообще собираешься возвращать Изуку память или это очередная ложь? — она кинула на мужа пронзительный взгляд.       — Конечно. Я не хочу отбирать у него выбор, — он понурил плечи, — по крайней мере больше, чем сейчас. Если его путь в конечном счёте приведёт его во тьму, то мне придётся смириться с этим. Но сейчас Изуку слишком мал, в нём говорит его боль, жажда возмездия и желание принадлежности. Если он примет это решение сейчас, то в будущем может горько пожалеть об этом, не имея выхода из сложившейся действительности. Я лишь хочу дать ему шанс вырасти, прежде чем принимать подобного рода решение.       — И когда, по-твоему, он будет достаточно взрослым, чтобы принять решение?       Какое-то время Хисаши молчал. Препарат в капельнице и звук кардиомонитора нарушал воцарившуюся в палате тишину. Затем он наконец ответил:       — В идеале, когда война окончится.       «Когда меня не станет,» — не озвучил он вслух, но Инко без слов поняла намёк. Её муж, очевидно, уже решил пожертвовать собой в этой войне, и сколько бы она ни просила и ни умоляла, он не одумается. В такие моменты ей хотелось, чтобы он вернул ярость Все за Одного, что поглотила его после гибели брата, чтобы он снова стал чудовищем, безжалостно уничтожающим всё, что встанет на его пути. Вот только тот Хисаши никогда бы не спас её. Очередная горькая ирония их жизни.       Инко неохотно кивнула, её глаза пылали решимостью. Если она не в силах спасти мужа, то направит все свои силы на поддержку их сына, — доказательство их с Хисаши любви.       — Какая у меня роль в твоём грандиозном плане?       — Я доверяю тебе самую важную роль, — защиту нашего сына. Теперь вся ответственность за него ложится на тебя одну, — он сжал её маленькую ладонь в своей огромной. — Это тяжёлая ноша, но я знаю, что ты справишься.       — Ты не будешь связываться с нами? Даже звонить не будешь? — и снова Инко заранее знала ответ, но всё равно спросила.       Он покачал головой.       — Это слишком рискованно. Я буду наблюдать, но издали, через своих людей, — Хисаши взмахнул рукой и вручил ей ничем непримечательный телефон. — Свяжись со мной только в крайнем случае.       Она убрала телефон в карман.       — А если я просто захочу с тобой пообщаться?       — Инко… — в его голосе читалась усталость. Он не хотел спорить, но его единоличное решение уйти в тень раздражало её.       — Я твоя жена, Хисаши! — Инко не хотела повышать голос, но больше не могла сдерживать своего гнева. — Ты не думаешь, что Изуку и окружающие будут задаваться вопросом почему ты не навещаешь свою семью и даже не звонишь?!       — Мне всё равно, что подумают окружающие, а Изуку… он даже не вспомнит меня, — его голос дрожал. Хоть её муж пытался этого не показывать, но решение давалось ему также тяжело, как и ей. — Я знаю своего сына, со временем он смирится, что у него только один родитель. Изуку не будет думать обо мне, вероятнее всего, он решит, что я просто бросил семью.       — И будет прав, — невесело усмехнулась она. — Ты бросаешь нас, бросаешь, чтобы играть роль мученика.       — Я знаю, — озвучил неутешительный вывод Хисаши. — Мне жаль, что я не тот мужчина, которого ты заслуживаешь, не тот отец, которого заслуживает Изуку, но я попросту не вижу другого выхода из ситуации, Инко. Отец был в нашем доме, наблюдал за нашим сыном, пока тот спал. Это было предупреждение, если я останусь, то подверну тебя и Изуку опасности.       По щекам Инко вновь покатились горячие слёзы. Как бы она ни была зла на мужа, Инко не могла отрицать безмерную любовь между ними двумя. Если он погибнет, то что станет с ней? Как она сможет жить без него — без её опоры, без единственного человека во всём мире способного понять всю степень её сокрушённости, её монструозности и не отвернуться?       — Почему я не могу сразиться вместе с тобой? Я могу помочь! Пожалуйста, Хисаши, позволь мне помочь, — молила Инко, упав на колени перед ним.       Он поднялся с постели, встал на колени и начал нежно поглаживать её тёмно-зелёные волосы.       — Кто-то должен заботиться об Изуку, и я могу доверить это лишь тебе одной, моя первая и единственная любовь, моё сердце, моя душа, — Хисаши прижал её к себе, утешая.       Она прижалась к нему, словно утопающая. Именно такой Инко и ощущала себя прямо сейчас. Такой она будет ощущать себя все эти долгие семь лет. Они распрощались, а затем Курогири вернул их с Изуку в их уютную маленькую квартирку. Пока Изуку спал, Инко обратно развесила все эти уродливые плакаты со Всемогущим, вернула каждую фигурку на законное место, хоть ей и было тошно возвращать Символ ложного Мира, построенного на крови её мужа.       Изуку тем временем, начал шевелиться в кровати. Он разлепил сонные глаза.       — Мама? — спросил он сонным голосом.       — Как ты, малыш? — Инко нежно провела ладонью по зелёным кудрям сына.       — Всё хорошо, — он огляделся, отметив бинты и пластыри на лице, что она наложила по их прибытию в убежище. — Почему я в кровати и весь в бинтах? Что случилось?       Она прикусила язык до крови. Ох, как же сильно Инко ненавидела лгать своему ребёнку. Однако, она сделала свой выбор (нет, не сделала, Хисаши решил всё за неё. Снова). Инко покачала головой, отгоняя нежелательные мысли. Она знала за кого вышла замуж, её никто не принуждал выбирать его. Она любила Хисаши Мидорию, но в то же время ненавидела его комплекс мученика и самоубийственные тенденции, которые он невольно передал их сыну.       — Мама? — Изуку окликнул её, отвлекая её от самоуничижительных мыслей.       — На тебя напали хулиганы, милый, добрые люди отвезли тебя домой, — наконец солгала Инко сквозь зубы.       — Ох, — мальчик поник. — Ты наверняка беспокоилась за меня. Мне жаль.       И снова это знакомое самоуничижение в голосе. Как же Инко ненавидела то, что дорогие ей люди считали себя неважными, ненужными. Она нежно коснулась его лица, заставив сына заглянуть ей в глаза.       — Это не твоя вина, малыш. Я слишком долго бездействовала, — её взгляд ожесточился. — Я завтра же заберу твои документы и переведу тебя в другую школу.       Изуку отвёл взгляд, а затем сжал одеяло в руках.       — Ты думаешь, это поможет? — робко спросил он.       Нет, Инко не думала, что простой перевод из одной школы в другую поможет. Проблема в самом обществе, в том, как мир воспринимал её сына. Беспричудные считались низшим классом, неполноценными, фактически инвалидами. Куда бы Изуку не пошёл, его везде будет преследовать это клеймо. Но она могла подключить старые связи и подделать документы, превратив Изуку из беспричудного в обладателя причуды. Благо, его аналитические способности работали даже когда причуда и воспоминания были подавлены. Это в теории могло привлечь внимание Отца, но ей придётся рискнуть. Инко сможет обезопасить сына. Это её священный долг.       — Мы должны хотя бы попробовать, малыш, — она положила руку ему на плечо. Изуку неуверенно кивнул. Инко улыбнулась сыну, а затем поманила за собой. — Пойдём, маленький Изуку, я приготовлю твой любимый кацудон.       Её малыш улыбнулся, на сей раз искренне, и сердце Инко растаяло. У неё больше нет мужа, их сын единственное, что осталось. Ради его драгоценной улыбки, что так напоминала ей об улыбке её мужа, она уничтожила бы весь мир.       Через несколько дней перевод из одной школы в другую был завершён и Изуку пошёл в новую школу. Инко занималась привычной рутиной, пытаясь отвлечь себя от гложущих опасений. Что, если кто-то заметит, что документы подделали? Что, если над Изуку снова будут издеваться? Что, если её действия привлекли к ним нежелательное внимание? Пытаясь отвлечься, она начала есть. Раньше её ограничивали в количестве пищи, но теперь Инко могла есть сколько душе угодно. За глазами на мгновение вспыхнуло далёкое воспоминание того, как Хисаши убеждал её, что ей больше не нужно прятать еду про запас, что она может есть сколько захочет. В тот день она объелась и получила несварение. После этого Хисаши разработал для неё диету, которой она придерживалась. До сего дня. Ничего страшного, она ведь не собирается объедаться. Просто позволит себе больше сладостей. Это не навредит.       Через несколько часов Изуку вернулся со школы. Его вид был несколько смущённым и огорчённым.       — Как прошёл твой день, милый? Другие дети тебя не обижали? — спросила она, накладывая сыну обед.       — Всё хорошо, но… — Изуку замялся.       Это насторожила Инко. Она оторвала взгляд от миски с рисом и пристально посмотрела на мальчика. Половник завис в воздухе.       — Что не так, малыш?       Её сын опустил голову.       — Учитель, когда представлял меня, сказал, что у меня есть причуда анализа. Позже другие одноклассники попросили проанализировать их причуды, что я и сделал. Ребята сказали, что у меня крутая причуда. Но… у меня ведь нет причуды! — возмутился мальчик. — Почему учитель солгал?       — Я… — Инко замешкалась. — Я подключила некоторые старые связи, и исправила твои записи, чтобы ты был, как все.       — Ты подделала мои документы? — Изуку нахмурился. — Зачем?       — Изуку, милый, тебя дразнили из-за того, что ты беспричудный, — она опустилась перед сыном на колени и положила руки ему на плечи. — Я дала тебе шанс быть, как все. Жить полноценной жизнью.       — Но я не как все! Никогда не был и никогда не буду! — в глазах мальчика засияли слёзы.       — Послушай, Изуку, ты ничуть не хуже других, никогда не позволяй себе думать, что ты неполноценный, никогда не принижай себя, — Инко нежно коснулась подбородка сына, заставив посмотреть ей в глаза. — Общество может считать тебя недостойным, но это не так. Проблема не в тебе, она в окружающих, в самом мире.       — Ты так говоришь, но всё равно подделываешь документы, обманываешь, чтобы я вписался в этот неправильный мир, — голос Изуку был пронизан упрёком. Справедливо.       — Это временная мера, малыш, — Инко погладила сына по волосам, пытаясь убедить скорее себя, нежели его. — Я верю, что в мире найдутся те, кто примет тебя таким, какой ты есть. А пока, я лишь хочу, чтобы ты был в безопасности.       — Значит, мне нужно лгать? — он посмотрел на неё, в его изумрудных глазах, так похожих на глаза его отца, плескалась глубокая апатичная печаль.       В нефритовых глазах Инко начали скапливаться слёзы. Как же она их ненавидела! Чёртова плакса! Беспомощная, жалкая трусиха!       — Прости, Изуку, мне очень жаль! — Инко вцепилась в сына как утопающая. Утопающая в море лжи, в котором топила своего ребёнка.       Изуку ответил на её объятия, утешая её, хотя всё должно было быть с точностью до наоборот. Это лишь служило ей очередным напоминанием о её никчёмности. Она не смогла спасти Хисаши, она не смогла обеспечить счастье их сына, а теперь её саму нужно было утешать. Какая же Инко жалкая! Только и могла, что беспомощно рыдать в объятиях сына. В дальнейшем эта сцена повторялась не раз. Инко, видя страдания сына из-за лжи страдала, рыдала, а её бедному сыну приходилось успокаивать её, под её бесконечные извинения. Она начала полнеть, всё больше погружаясь в апатию, а Изуку, её милый Изуку, чтобы не беспокоить сверхэмоциональную мать, научился надевать маску идеального сына. Этот спектакль продолжался вплоть до момента окончания младшей школы.       Был обычный ничем не примечательный февральский день. За окном светило солнышко, Инко, как обычно занималась домашней рутиной: уборка, стирка, глажка — что угодно, лишь бы отвлечься от съедающих изнутри сомнений и гложущего страха. Внезапно она почувствовала перемену в воздухе, — она больше не была в квартире одна. Инко моментально выхватила с подставки нож и метнула прямиком в голову незваного гостя. Гость с лёгкостью поймал нож в воздухе.       — Так-то ты встречаешь членов семьи? — усмехнулся он. — Как невежливо, Номер тридцать два.       Её кровь застыла в жилах от звука этого властного голоса. Она никогда в жизни не сможет забыть его, — голос монстра, что сломал её психологически, заставив сражаться с другими Номерами за жизнь, заставив убить человека, который был ей братом во всём, кроме крови, выжег на груди клеймо раба, а затем без малейшего сожаления продал одному из своих деловых партнёров в криминальном бизнесе. Монстра, нынче известного под именем Химитцу Кацуро — главу международной Комиссии по Общественной Безопасности. Выглядел он крайне непримечательно, — коротко стриженные чёрные слегка вьющиеся волосы, розоватая кожа, рост чуть выше среднего, утончённые черты лица, напоминающие мраморное изваяние, деловой костюм, как неизменный атрибут. Выдавали его чудовищную суть только глаза — абсолютно пустые, белые, неживые, — которые он тщательно скрывал за толстыми стёклами очков.       Инко стиснула руки в кулаки, подавляя инстинктивную дрожь. Она не покажет этому чудовищу своего страха. Затем резко подняла ладонь и попыталась использовать на монстре свою причуду. Кацуро щёлкнул пальцами. Её, с силой мчащегося на полной скорости грузовика, откинуло к ближайшей стене, давление не давало ей пошевелить даже пальцем. Кацуро неспешным шагом подошёл к ней и, чтобы она даже не вздумала дёрнуться, воткнул тот самый нож, что Инко кинула в него, прямо в центр её правой ладони. Она стиснула зубы, изо всех сил стараясь не кричать, не показывать монстру свою боль. Липкая кровь окрасила её кофту.       — Ты совсем заржавела, стоя у плиты целыми днями, тридцать вторая, — Кацуро цыкнул языком, разочарованный. — Жалкое зрелище. Но я не удивлён, в конце концов я отрёкся от тебя именно из-за твоей иррациональной эмоциональности.       — Зачем ты пришёл? Ты здесь не желанный гость! — если бы Инко могла, то непременно испепелила бы этого монстра одной лишь ненавистью, отражающейся в её глазах.       — Отбрось свои пустые тирады, тридцать вторая, — Кацуро отмахнулся от её слов, как от назойливой мухи. — Ты беспомощна передо мной. Единственная причина, почему ты ещё жива, заключается в том, что мне любопытно, как долго вы с моим сыном будете разыгрывать этот глупый спектакль перед миром и бракованным образцом, который вы по какой-то непонятной причине лелеете.       Монстр прав. Он мог бы стереть её с лица земли если бы пожелал, но ему нравилось развлекаться за счёт Инко и её семьи. Весь мир для Химитцу Кацуро просто одна большая игровая площадка, а люди — игрушки в его руках. Она была беспомощна перед ним, но чёрта с два Инко сдастся. Она будет бороться пока в её лёгких есть дыхание.       — Что тебе нужно? — прошипела Инко сквозь стиснутые зубы.       — Сразу к делу? Даже не предложишь свёкру присесть? — Кацуро откровенно издевался над ней. Инко жалела, что не обладала способностью убивать взглядом. Монстр вздохнул, акулий оскал, который она бы ни за что не осмелилась назвать человеческой улыбкой, сошёл с его лица. — До меня дошёл слушок, что ты подделала документы своего никчёмного отпрыска. Ты изменила его статус с беспричудного на обладателя причуды анализа.       — С каких пор тебя стала заботить такая мелочь, как подделка документов? Ты мог бы просто приказать разобраться с этим своим послушным марионеткам из Комиссии, — она язвила, но сердце её отбивало бешенный ритм. Чёртов ублюдок всё же узнал об её афере. Инко просчиталась. Если он заподозрит, что у Изуку есть причуда, то всё кончено.       — На губах яд, а тело трясётся от страха. Скажи мне, тридцать вторая, может, у моего внука всё же есть причуда? — он опасно приблизился.       — Ты знаешь, что это не так. У тебя есть результаты тестов Изуку от твоей верной собачки-Гараки, — выплюнула она, холодный пот катился по её вискам. Наличие у Изуку второго сустава пальца, несмотря на наличие причуды, было единственным, что удерживало Кацуро от того, чтобы просто забрать у неё и Хисаши сына. Он считал тест безошибочным, не зная о том, что Хисаши, как его сын и младший брат, были исключениями из правила.       Монстр презрительно хмыкнул.       — Что ж, твоя правда, — он кинул на кухонный столик бумаги. — Я исправил документы, вернув им первозданный вид. Мы же не можем позволить Героям узнать о вашем с девятым маленьком проекте, не так ли? — и снова эта акулья усмешка. Чёртов ублюдок откровенно измывался над ней и её беспомощностью. Инко стиснула зубы. — И ещё кое-что. Я хочу, чтобы мой внук ходил в среднюю школу Альдера. Я думаю, его там примут с распростёртыми объятиями, — его пустые глаза хитро сощурились.       Она знала, что ничего хорошего это не сулит её бедному мальчику, но чёртов ублюдок поставил её перед фактом. Если Инко воспротивится, будут последствия, и зная Химитцу Кацуро так, как знала его она, — последствия будут ужасающими. Её дыхание начало резко учащаться, воспоминания о подобного рода наказаниях накатывали один за другим, подобно цунами. Инко тщетно пыталась взять себя в руки, не показывать ужас, что грозил поглотить её целиком в любую минуту. Она была так погружена в свой личный ад, что не заметила его исчезновения.       Инко не могла дышать, воздух входил в лёгкие резкими рывками. Трясущейся рукой она вырвала нож из ладони и бессильно упала на колени. Тело сотрясали всхлипы, по щекам вновь катились проклятые слёзы. Инко пыталась успокоить дыхание, собраться, но это было похоже на Сизифов труд в данный момент: чем больше она старалась успокоиться, тем сильнее на неё накатывала паника. Тёплая кровь скатывалась по её запястью, пачкая чистый пол. Рана уже начинала потихоньку затягиваться, швы не понадобятся, но всё равно нужно обработать и перевязать её. Изуку скоро вернётся, он не должен видеть её в собственной крови. Имя сына заставило панику на мгновение отступить. Изуку, её малыш, смысл её жизни. Она должна собраться. Ради него.       Инко с трудом встала на дрожащие ноги, тело отказывалось слушаться, но она заставила его подчиняться. Это одряхлевшее, ожиревшее тело ещё должно было послужить ей. Потом, когда будет безопасно, она забьётся в какой-нибудь дальний угол и сорвётся. Но не сейчас. Инко заставила себя двигаться. Сначала достала аптечку из-под раковины, обработала и замотала рану. Ничего серьёзного, рана затянется сама через недельку-другую. Затем она быстро переоделась и кинула вещи в стиральную машинку. Её сын не должен увидеть кровь. Инко взяла моющие средства и начала судорожно оттирать кровь со стены и пола, а затем с помощью своей причуды с лёгкостью заделала дыру в стене. Осталось только оттереть оружие преступления. Она подошла к раковине и начала отмывать нож от своей крови, но сколько бы Инко не тёрла, нож, казалось, всё равно оставался запятнан. Ей не привыкать к виду крови, своей и чужой, но это было в прошлой жизни. До Изуку. Кацуро был прав, как бы отвратительно ни было это признавать. Она заржавела, стала чересчур мягкой, эмоциональной. Но как вернуть свою жёсткость, не жертвуя своей любовью к Изуку, Инко не знала. Она была беспомощна. Снова.       Послышался скрежет замка. Изуку вернулся со школы. Инко спрятала проклятый нож в дальний угол.       — Мама, я дома, — послышался голос её малыша из прихожей.       Она натянула на лицо улыбку и спрятала правую руку за спину.       — Как прошёл твой день, малыш?       — Хорошо, — на лице Изуку была налеплена столь же неискренняя улыбка. Затем он опустил голову. — Ребята в школе предлагали мне совместную ночёвку, но я отказался.       — Почему? — Инко нахмурилась. — Я была бы не против. Ты так и не завёл друзей за три года в новой школе, я беспокоюсь о тебе. Неужели тебя снова обижают? — в её голосе появились стальные нотки.       Мальчик вздрогнул.       — Вовсе нет, — Изуку тут же замахал руками в протест. Затем он поник, его рука зарылась в густые зелёные пряди. — Просто… они все так зациклены на причудах, они не примут меня таким, какой я есть.       — Малыш, ты не узнаешь, если не попробуешь, — Инко положила руку на плечо сына.       Мальчик сжался ещё сильнее.       — Я спрашивал их отношение к беспричудным. Они все заявили, что подобные люди неполноценны, что они инвалиды, которые должны жить отдельно, — он наконец заглянул ей в глаза. — Разве подобные люди могут быть моими друзьями?       — Мне очень жаль, милый, — она провела рукой по его щеке. — Я уверена, однажды ты встретишь человека, что примет тебя таким, какой ты есть.       Изуку устало кивнул.       — Надеюсь, — но в его мимике, позе и голосе читалась лишь безнадёжность.       Инко чувствовала себя ужасно. Как она должна была объяснить, что в ближайшем будущем станет только хуже? Что средняя школа будет очередным филиалом ада? Инко так сильно погрузилась в мысли о предстоящем переходе сына в среднюю школу Альдера, что не заметила, как сжала повреждённую ладонь в кулак. Кровь окрасила белоснежный бинт.       — Мама, что с твоей рукой? — мальчик посмотрел на неё с беспокойством.       — Я просто порезалась, ничего страшного, — она ободряюще улыбнулась, скрывая свою панику под маской идеальной мамы.       — Ты уверена? — Изуку не отрывал взгляда от пропитанной кровью повязки.       Инко спрятала руку за спину, а затем ободряюще кивнула.       — Всё хорошо. Иди пока в свою комнату, а я приготовлю ужин.       — Хорошо, — он ответил неуверенным кивком, после чего направился в свою комнату, продолжая кидать на неё обеспокоенные взгляды.       Наконец, когда Изуку скрылся за дверью своей комнаты, она выдохнула и тут же побежала в свою комнату за тем самым телефоном, что дал ей Хисаши при прощании. Дрожащими пальцами Инко нажала на кнопку «вызов». Ответ прозвучал после первого же гудка, и хриплый голос её мужа успокоил её бешено колотящееся сердце.       — Что случилось, Инко? Вы с Изуку в опасности? — Хисаши сразу перешёл к делу. Типично.       — Нет, в данный момент мы не в опасности, но… — она замешкалась, не желая вызывать панику у мужа.       — Что не так? — его голос был на удивление мягок для Все за Одного.       — Кацуро заходил ко мне в гости, — Инко решила говорить по существу.       В трубке на мгновение повисла тишина. Зная её мужа, она могла предположить, что у него на мгновение перестало биться сердце. Его Отец всегда был для него больной темой.       — Ты в порядке? — наконец спросил он.       — Нет, Хисаши, я не в порядке! — гнев затуманил её разум. Она была крайне далеко от понятия «в порядке». — Мой мучитель только что был в нашем доме, впечатал в стену и приказал вернуть нашего сына в ад травли! Твоя ложь и попытка спрятать Изуку не только не помогает, но и активно вредит!       — Но он ведь всё ещё думает, что Изуку беспричудный, не так ли? — Хисаши вновь пытался перевести разговор из эмоциональной плоскости в тактическую.       — Какая разница?! — рявкнула Инко в трубку. — Нашего сына снова будут травить в школе, и я ничего не смогу сделать, чтобы остановить это!       Хисаши лишь устало вздохнул.       — Это прискорбно, но вам придётся перетерпеть этот этап. Послушай, Инко, я близок к цели. Совсем скоро я избавлюсь от Отца раз и навсегда.       — Снова терпеть?! Хисаши, ты просишь о невозможном! Отбрось свои глупые планы, вернись домой, ты нам нужен! — она умоляла. Персефона Преступного мира, сама Скорбящая Смерть сидела на полу и умоляла. Как жалко.       В ответ вновь долгая пауза. Затем её муж сглотнул и скорбным голосом ответил:       — Прости, я не могу, — после зазвучали гудки. Он повесил трубку. Инко вновь разрыдалась на полу комнаты, которую они с мужем делили три года назад. Она одна и абсолютно беспомощна перед лицом грядущей трагедии.

***

      Ястреб и Старатель двигались в тандеме, Всемогущий неуверенно шаркал следом. Бест Джинс продолжил патрулирование, доверив задание им. После того, как они отвезли учеников в стены общежития UA, они направились прямиком в зону убежища гражданских. У них была одна цель: Инко Мидория. Добравшись до сектора, где на территории UA располагались родители учеников, Всемогущий подошёл к знакомому лицу — Бакуго Мицуки.       — Миссис Бакуго, — поздоровался Всемогущий. — Вы случайно не знаете, где мы можем найти миссис Мидорию?       Миссис Бакуго удивилась.       — Она должна быть в своей комнате. Что-то случилось с Изуку? — в её голосе было искреннее беспокойство.       Всемогущий ссутулился, он изначально был против всего этого. Кейго должен выступить посредником, чтобы Всемогущий не наговорил лишнего. Ни к чему втягивать в весь этот бардак гражданских.       — Ничего страшного, — вмешался он в разговор с любезной улыбкой. — Нам просто нужно поговорить с ней о её муже.       — Хисаши? — миссис Бакуго нахмурилась при упоминании главы семьи Мидории. Она не скрывала своей неприязни к нему. — Что вам нужно от этого бездельника?       — Вы знакомы? — Старатель вышел вперёд.       Мицуки Бакуго презрительно фыркнула.       — Не совсем, но мне бы очень хотелось сказать ему пару ласковых. Я видела его несколько раз издалека, но он уехал работать в Америку почти сразу после рождения Изуку и с тех пор, насколько мне известно, даже не связывался с семьёй, не считая ежемесячных переводов на счёт Инко. Ублюдок, можно сказать, фактически бросил Инко воспитывать ребёнка в одиночку, — миссис Бакуго покачала головой. — Не понимаю, почему она с ним не развелась. Инко заслуживает большего. Однако, каждый раз, когда речь заходит о Хисаши и его полном отсутствии в жизни их семьи, она настойчиво уверяет, что любит этого бездельника всем сердцем и что он занят каким-то важным делом.       Профи переглянулись. Версия Мицуки не сходилась с тем, что об отце говорил Мидория младший, а значит воспоминания одного из них могли быть подделаны.       — Понятно. Не могли бы вы проводить нас до комнаты миссис Мидории? — попросил Ястреб.       Миссис Бакуго кивнула.       — Конечно, идёмте, — женщина поманила их за собой.       Они вошли в здание, внешне мало отличающееся от общежитий UA, поднялись на четвёртый этаж и постучали в крайнюю дверь слева. Миссис Мидория открыла дверь, выглядя так же, как и обычно — обеспокоенной домохозяйкой в фартуке поверх непримечательной вязанной кофточки, но Ястреб насквозь видел её истинную натуру. До него доходили слухи о ней — Персефоне Преступного мира, королеве и супруге Все за Одного, также известной под псевдонимом Лица Трагедии Преступного мира, но Кейго прежде считал это просто слухами. Теперь он был почти уверен, что слухи не врали.       — Миссис Мидория, — начал разговор Всемогущий, — мы бы хотели поговорить с вами.       — Что случилось? — миссис Мидория нахмурилась, её пальцы чуть заметно дёрнулись. Она явно подавляла инстинктивную реакцию активации причуды. Для Ястреба это было всем необходимым подтверждением его подозрений — Инко Мидория вовсе не та, за кого себя выдаёт. Осталось лишь вывести её на чистую воду.       Кейго выступил вперёд.       — Пройдёмте с нами, — он просил с вежливой улыбкой. Если Кейго прав (а он уверен в своей правоте на 90%), то Мидория может подвергнуть опасности гражданских. Нужно увести её отсюда.       Инко кивнула и, повесив фартук на крючок, вышла в коридор, добровольно последовав за ними. Её операция началась.