Так вот каково это получить тряпкой по лицу от Мирабеллы Окделл

Гонец с роковым письмом покинул Олларию и взял курс на Надор за несколько долгих часов до того, как Рокэ Алва вонзил шпоры в бока своего вороного Моро. Посыльный, не обременённый грузом отчаяния и терзаний, двигался с казённой, бездушной скоростью, а потому и достиг цели раньше - он проскакал подъёмный мост надорского замка, пока его повелитель лишь стискивал зубы, борясь с ветром и дождём. Гонец передал свёрток с гербовой печатью в руки матушки Ричарда, леди Мирабеллы Окделл, откланялся с бесстрастным лицом и тут же отбыл обратно, оставив за собой лишь облако дорожной пыли, тут же прибитой начавшимся ливнем. Его миссия была завершена; чужие драмы его не касались. Долгий путь в Надор выматывал душу и тело, высасывая силы капелька за капелькой, словно пиявка. Каждая миля, каждый поворот дороги, знакомый до тошноты, казались ему преднамеренной пыткой. Ворон не раз ловил себя на мысли, чтобы остановить Моро под раскидистым дубом, дать коню и себе передохнуть, переждать непогоду, согреть окоченевшие пальцы у чахлого костра. И он бы так и поступил, будь у него любая другая причина для этой скачки. Но причина была одна — Ричард. Ричард, который за этот короткий, ослепительно-яркий миг их общего счастья успел стать для него всем. Он стал воздухом, который Рокэ вдыхал, чувствуя его запах на своей подушке; жизнью, что билась в его жилах ровным, горячим пульсом, когда их тела соприкасались; причиной просыпаться по утрам с тупой, ленивой улыбкой, а не с привычной гримасой отчаяния. Он был причиной, по которой Рокэ снова начал приходить ночью в пустой зал с камином, не чтобы напиться в одиночестве, а чтобы просто посидеть в тишине, чувствуя на себе его спокойный, сонный взгляд. Именно Ричард заставил его снова доставать с дальней полки не только «Кровь» — острый, терпкий и мстительный напиток, — но и «Слёзы», которые он всегда любил гораздо меньше за их приторную сладость и горькое послевкусие воспоминаний. Мысли, одна тревожнее другой, продолжали свой яростный хоровод в его голове, не оставляя места ни для чего, кроме навязчивого вопроса: куда мог подеваться его мальчик? Его юноша? Его любимый, самый ненаглядный человек? Логика, холодная и беспристрастная, шептала, что Ричард определённо где-то здесь, на этой планете, в пределах досягаемости. Вряд ли он волшебным образом испарился или улетел на другую планету. Но от этой логической утехи не становилось легче. Потому что его всё равно не было рядом. И с каждым новым часом, с каждым ударом копыт о размокший грунт, эта пустота била под дых с новой, невыносимой силой, заставляя сердце сжиматься в ледяной ком. Помимо того, что сама дорога в Надор была испытанием, сама природа, казалось, ополчилась против него. С небес обрушился настоящий водопад, холодный, пронизывающий до костей. Дороги превратились в месиво из грязи и скользкой глины. Рокэ Алва, никогда не отличавшийся особой набожностью, теперь мысленно молился всем известным и неизвестным богам, лишь бы его верный Моро не поскользнулся, не подвернул ногу, не рухнул вместе с ним в эту грязевую трясину. Да, он верил в своего коня, как в самого себя. Но Моро был живым существом из плости и крови, устававшим и скользящим, а не бессмертным духом. На таком нервном напряжении, в такой ливень, дурное случалось сплошь и рядом. Он не знал, что будет говорить Мирабелле. Не представлял, как будет отчитываться. И не просто перед знатной дамой из рода Окделлов, одной из столпов королевства. Нет. Ему предстояло держать ответ перед матерью Ричарда. Да, технически это был один и тот же человек, но в её лице сейчас заключались две разные сущности, и каждая требовала своего ответа. Она была Матерью — существом, что родило, вскормило и вырастило его любимого, и эта сущность была наполнена животной, слепой тревогой за своё дитя. Она была Дамой — аристократкой, холодной и беспристрастной, оценивающей его провал как стратегическую ошибку. И он должен был оправдаться перед ними обеими, зная, что прощения не заслужил ни в одном из этих качеств. «Ну ничего, — пытался он убедить себя, — как-нибудь смогу. Объяснюсь. А может, всё это лишь суета, и паника моя беспочвенна?» Но тут же внутренний голос, жёсткий и насмешливый, отвечал: «Вряд ли. Вряд ли Ричард, который любил понежиться в постели до полудня, ушёл бы настолько рано и тихо, что даже Ворон, чуткий, как дикий зверь, от этого не проснулся. Ушёл в Надор? Но он же оттуда бежал, он ненавидел эти стены!» Дорога тянулась бесконечно, и время потеряло всякий смысл, превратившись в одно сплошное, мучительное «сейчас». Рокэ уже почти смирился, уже подумывал, не развернуться ли ему обратно, не искать ли в других местах, как на горизонте, сквозь пелену дождя, показались знакомые, ненавистные и манящие одновременно, зубцы надорского замка. Разглядеть их было трудно. Трудно не из-за дождя. Трудно от осознания, что за этими стенами, возможно, находится Ричард. А возможно, его там и нет вовсе. Трудно от воспоминаний, что поднимались из глубин памяти, словно утопленники. Он вспомнил, как много лет назад в этих самых стенах он, тогда ещё молодой и ярый маршал, выйграл смертельную дуэль у мужчины, который был отцом его будущей любви. Но и это сейчас не имело значения. Потому что теперь здесь жила мать этого самого юноши, которого он полюбил всем своим израненным существом, и три его сестры. Он смутно помнил, что сестры у Ричарда были, он даже вроде бы знал их имена — Ричард рассказывал, болтал без умолку, его глаза сияли, а губы растягивались в улыбке. Рокэ любил слушать эти рассказы, любил смотреть, как оживает его возлюбленный, но вникать в суть, запоминать имена и характеры… На это у него не находилось сил. В этом плане, наверное, его многие могли понять: не всегда хочется вникать в чужие истории, особенно когда ты с трудом разбираешься в собственных. «Хотя, — косясь на мрачные башни Надора, подумал он, — тут, наверное, и я не до конца прав. Всё-таки если это твой, возможно, будущий супруг, то желательно было познакомиться с его роднёй хотя бы заочно, через его истории». Мысленная картина предстала перед ним во всей своей нелепости: он, Рокэ Алва, Повелитель Ветра, стоит в парадном зале, а навстречу ему выходит вся семья Окделлов, и он, вместо приветствия, выдаёт: «А вы кто?» Будет чертовски неловко. В конечном счёте, он подъехал к воротам, и его заметили солдаты гарнизона. Они узнали его мгновенно. Ну, собственно, кто ж его не узнает? Он был на одном из первых мест в королевстве по известности, чуть ли не на втором после самого короля. Хотя, если быть точным, бесспорно, на втором месте была Королева, а уж потом он. Его встретили с тем странным сочетанием радушия и подобострастия, которое всегда вызывала его фигура. Он коротко попросил одного из стражников отвести уставшего Моро в конюшню, растереть и накормить, а сам, не теряя ни секунды, направился вглубь замка на поиски старшей Окделл. И нашёл. Нашёл её в самом первом же коридоре, у главных внутренних ворот. Она стояла, прислонившись к резной столешнице, и в её пальцах был тот самый лист бумаги — гонцовое письмо. Лицо её было бледным полотном, на котором смешались краски гнева, непрожитой грусти и полного, животного непонимания происходящего. Она была статуей растерянности и ярости. Он сделал шаг вперёд, заставив углы губ поползти вверх в нечто, должно быть, напоминающее улыбку, но чувствуя, как эта гримаса кривится и рвётся, играть привычные роли сейчас было выше его сил. - Здравствуйте, многоуважаемая леди Окделл, - его голос прозвучал хрипло от усталости и напряжения. Голова Мирабеллы резко поднялась. Глаза, полные молний, впились в него. - Ах, это вы! - её голос был низким, шипящим, как у змеи перед ударом. - Как вы вообще, после всего произошедшего, поимели наглость сюда приехать?! Я вам доверила сына! Самое дорогое, что у меня есть! Единственное, что осталось от мужа! А вы! Вы! И это сейчас называется «ответственный человек»?! - Мирабелла в гневе была стихийным бедствием, и честно, никто в здравом уме не пожелал бы попадать под такую раздачу. Но Рокэ понимал - уйти «сухим» из этой бури не получится. - Мирабелла, - он попытался вложить в свой голос всё отчаяние, всю искренность, на какую был способен, - я лишь хочу объяснить. Всё было хорошо, идеально! Но я проснулся, а рядом… его нет. И теперь я себе места не нахожу, я с ума схожу! Поймите же вы, я не виноват! Я наоборот, я ищу его, я рвусь на части! - он сделал паузу, чтобы перевести дух, и выдал самое главное, самое страшное: - Ричард… разве не у вас? Надор - это первое место, которое я решил проверить… - Первое?! - она фыркнула, и в этом звуке было столько презрения, что он физически отшатнулся. - А посмотреть просто в столице, в его любимых закоулках, мозгов у великого стратега не хватило?! - Нет, не проверил, но проверю сразу после! - поспешно заверил он, чувствуя, как почва уходит из-под ног. Но Рокэ Алва не успел бы ничего договорить. Его слова были грубо и навсегда оборваны яростным движением Мирабеллы. Она с размаху подхватила лежавшую тут же, на столешнице, мокрую, грязную тряпку, которой, видимо, вытирали пыль или грязь с доспехов, и от всей души, со всей силой своего материнского гнева, отчаяния и боли, хлестнула ею по лицу Повелителя Ветра. Сказать, что Росио был в шоке - значит не сказать ровным счётом ничего. А мы скажем прямо, потому что никакие приличные слова не передадут сути: он был в полном, абсолютном и безоговорочном ахуе, а не просто в «шоке».