Надежда умирает последней.

Чай с мятой и ромашкой совершил своё недолгое чудо. Под тёплым, почти материнским взглядом Кончиты и под убаюкивающий гул кухни Рокэ удалось на время заключить свою панику в узду. Он даже почти убедил себя, что заскучал по Ричарду напрасно - вот-вот дверь распахнётся, и ворвется тот, ветреный и румяный, с извинениями на устах и какой-нибудь невероятной историей о ночной прогулке, переросшей в авантюру. Но дверь не распахивалась. День потянулся, медленный и томительный, как патока в январскую стужу. Рокэ пытался заниматься делами - бумаги маршала Талига не ждали, но требовали внимания. Он сидел в кабинете, смотрел на разбегающиеся строчки отчётов и донесений, но видел лишь одно: улыбку Ричарда, его живые, то озорные, то до безобразия серьёзные глаза. Перо в его руке было тяжёлым, как кузнечный молот, и каждое выведенное слово давалось с усилием, будто он высекал его на камне. Звук пера о бумагу казался ему оглушительно громким в звенящей тишине опустевшего дома. Он ловил себя на том, что замирал, прислушиваясь к каждому шороху за дверью. Стук каблуков служанки заставлял его сердце совершать прыжок к горлу, а потом, с разочарованием, обрушиваться обратно в пустоту. Он выходил в коридоры, подолгу стоял у огромного оконного проёма, выходящего на дорогу, впиваясь глазами в горизонт, пока глаза не начинали болеть от напряжения. Дорога была пуста. Солнце, поднимаясь к зениту, безжалостно освещало её безжизненную, пыльную ленту. К вечеру первого дня надежда, что Ричард появится «через пятнадцать минут», окончательно испарилась, оставив после себя тяжёлый, липкий осадок тревоги. Холод, который он ощутил утром в постели, теперь просочился внутрь, в самое нутро, и никакой камин не мог его прогнать. Он отказался от ужина. Вино, которое он всё-таки попытался выпить, стоя у камина, показалось ему кислым и безвкусным, как болотная вода. Оно не согревало, а лишь обжигало горло ненужной едкостью. Ночь стала пыткой. Он лёг в свою постель, на ту самую сторону, где обычно спал Ричард, пытаясь уловить хоть намёк на его запах - лёгкий аромат кожи, пота и чего-то неуловимого, что было сутью Дикона. Но бельё было свежим, и пахло только мылом и холодом. Он ворочался, его сознание разрывали противоречивые мысли: «Он уехал сам. Добровольно» и «С ним что-то случилось. Его взяли силой». Воспоминание о разгромленной комнате вставало перед глазами ярче любого кошмара. Его Дикон, его педантичный, любящий порядок Дикон... Нет, такому не бывать просто так. В какой-то момент, уже под утро, ему показалось, что он слышит за дверью его шаги - лёгкие, быстрые, такие знакомые. Рокэ замер, не дыша, весь превратившись в слух. Но это была лишь ветка старого вяза, скребущая по оконному стеклу, словно насмехаясь над его надеждой. Второй день начался с того, чем закончился первый - с гнетущей тишины. Надежда, что ждать нужно «не меньше двух дней», стала для Рокэ и спасением, и проклятием. Спасением - потому что давала формальный срок, до которого ещё можно было не поддаваться отчаянию полностью. Проклятием - потому что каждый час этого ожидания был каплей раскалённого свинца, падающей на оголённые нервы. Он почти не выходил из кабинета, превратив его в свою засаду. Он составил в уме список всех, с кем мог встретиться Ричард. Унары? Но они бы давно дали знать, если бы он был у них. Какая-то тайная поездка по делам Окделлов? Но он бы оставил записку, хоть слово... Рокэ перебирал все возможные и невозможные варианты, и каждый раз мысль наталкивалась на один и тот же необъяснимый факт - разгромленную комнату и пропажу Баловника. Добровольный побег не оставлял бы после себя такого хаоса. Это был хаос борьбы. Или отчаяния. К вечеру второго дня Рокэ Алва, первый маршал Талига, прозванный Вороном за пронзительный взгляд и чёрные как смоль волосы, сидел, сгорбившись, в кресле и чувствовал себя последним дураком. Он ждал. Просто ждал. Позволил страху и неопределённости парализовать себя. А что, если за эти два дня Ричард уехал ещё дальше? Что, если он в беде и кричит о помощи, а он, его Росио, его Ворон, пьёт тут чай и смотрит в окно? Мысль о письме в Надор зрела в нём с самого утра, но он отгонял её, боясь напугать мать и сестёр Ричарда, боясь показаться паникёром. Теперь же эти опасения померкли перед лицо нового, леденящего душу страха: а вдруг они что-то знают? Вдруг Ричард написал им, а его нет? Вдруг это он, Рокэ, последним узнает правду о том, кто ушёл от него? Решение созрело внезапно, с той же ясностью, с какой он принимал решения на поле боя. Ждать больше нельзя. Он резко встал, отчего в глазах потемнело от долгого сидения в одной позе. Подойдя к тяжёлому дубовому столу, он отодвинул кипы бумаг и достал из ящика лист плотного пергамента, чернильницу и своё перо. Перо, которое всего день назад казалось таким тяжёлым, теперь лежало в его пальцах послушно и легко. Наступила пора действия. Он писал не как маршал, а как человек, разбитый тревогой. Чернила ложились на бумагу неровными, порывистыми штрихами. «Многоуважаемая леди Окделл, Пишет вам Рокэ Алва.Пишу с трепетом в сердце и дрожью в руке, ибо слова, которые я вынужден излагать, горьки. Ричард пропал. Он не ночевал дома уже две ночи,и с утра предыдущего дня я не видел его и не имею о нём никаких известий. Его комната... его комната была перевёрнута вверх дном, что совершенно не в его духе. Отсутствует и его конь, Баловник. Я не знаю,в добровольной ли он отлучке или же случилось нечто ужасное. Умоляю, если он выходил на связь с вами, если вам что-либо известно, даже самая малая деталь - сообщите мне немедленно. Моя душа разрывается от неизвестности. Я уже предпринимаю меры к его розыску.Если в течение трёх дней от вас не будет вестей и он не вернётся, я сам выдвинусь в Надор, чтобы лично обо всём договориться и начать поиски. Простите меня,если я кого-то напугал. Я молю Леворукого, чтобы мои опасения оказались напрасны и это письмо застало вас уже в его обществе. С надеждой и тревогой, Рокэ Алва». Он не стал перечитывать. Свернул письмо, запечатал его своим личным перстнем-печаткой с изображением ворона. Воск, горячий и алый, как капля крови, лег на пергамент, навеки скрепив его тревогу. "Гонец! Немедленно! В Надор! Самому быстрому!" - его голос, хриплый от бессонницы, прозвучал так громко, что даже он сам вздрогнул. Посланник умчался в сгущающиеся сумерки. И с его отъездом что-то внутри Рокэ щёлкнуло. Ожидание закончилось. Наступило время пути. Он не пошёл, а почти побежал в свои покои. Его движения, ещё недавно такие замедленные и вялые, обрели резкую, отточенную целеустремлённость. Он не думал, он действовал. Из огромного гардероба он достал дорожный чепрак, прочную, не маршальскую, а походную одежду - тёмные штаны из толстой ткани, простую рубаху, тёплый дублёнок. Всё это он складывал на кровать с методичностью, которой позавидовал бы сам Ричард. Потом взялся за оружие. Его боевой меч, обычно висевший на стене как украшение, был снят, тщательно осмотрен и убран в простые, но надёжные ножны. Кинжал, всегда скрытый в складках одежды, нашёл своё место у пояса. Он не знал, что его ждёт, но готов был ко всему. Собранная сумка лежала у двери, безмолвный упрёк его двухдневному бездействию. Он стоял посреди комнаты, окидывая взглядом привычную роскошь - гобелены, книги, серебряные подсвечники. Всё это вдруг показалось ему чужим, ненужным хламом. Единственное, что имело ценность, было где-то там, за стенами этого дома, в надвигающейся ночи. Он вышел из спальни в последний раз перед дорогой, чтобы направиться в конюшню. Коридоры снова казались ему тёмными и враждебными, но теперь он шёл по ним не потерянным влюблённым, а воином, идущим на задание. Его шаги отдавались твёрдым стуком по каменным плитам. У конюшни его ждал Моро, его верный вороной скакун, словно чувствовавший настроение хозяина. Он беспокойно перебирал копытами и фыркал, когда Рокэ стал оседлывать его. -Спокойно, друг, - тихо проговорил Рокэ, проводя ладонью по его мощной шее. - Поедем искать его. Поедем искать нашего Дикона. Седло было затянуто, сумки приторочены. Рокэ в последний раз оглянулся на тёмный силуэт поместья Алва. Окна были тёмными, лишь в одном, на кухне, мерцал одинокий огонёк - Кончита, наверное. Он мысленно поблагодарил её за ту минутную передышку, что она ему дала. Но теперь передышке был конец. Он вставил ногу в стремя и легко, привычным движением, взлетел в седло. Поводья натянулись. Моро, почуяв свободу, вздыбился, издав нетерпеливое ржание, которое разорвало ночную тишину, словно вызов. - В Надор, - тихо, но чётко сказал Рокэ Алва, обращаясь больше к самому себе, чем к коню. И, развернув могучего скакуна, он тронул поводья, выезжая из ворот и исчезая в полной, беззвёздной тьме, навстречу неизвестности, что звалась теперь надеждой.