Охота началась

Рокэ вышел из опочивальни Ричарда, сжимая в потных пальцах злосчастный клочок бумаги. Слова «я никогда не ожидал такого от тебя» жгли ему ладонь, как раскалённое железо. Хаос в комнате и леденящая душу записка складывались в единую картину, но картина эта была написанной кровью и непониманием. Ему требовался ясный ум, а в груди бушевала буря. Ему нужен был ориентир. Точка опоры в этом рушащемся мире. Его ноги сами понесли его по знакомым коридорам в его собственные покои — место, которое за последние месяцы из холодной крепости постепенно превращалось в убежище, потому что там часто бывал Ричард. Комната была аскетичной, как и подобает солдату: голые каменные стены, массивный стол, заваленный картами и донесениями, и широкая кровать. Но сейчас его взгляд упал не на это. Он подошёл к прикроватной тумбочке, где среди нескольких стратегических фолиантов лежал небольшой, размером с ладонь, предмет, бережно обёрнутый в мягкую замшу. Пальцы Рокэ, обычно твёрдые и уверенные, вдруг задрожали, когда он разворачивал ткань. Перед ним предстал миниатюрный портрет. Ричард. Не парадный и не позирующий. Он был запечатлён уличным художником в один из тех редких, подаренных судьбой беззаботных дней. Алва закрыл глаза, и память нахлынула волной, смывая на мгновение всю боль и страх. Они тогда только-только начали выходить в свет, ещё не как пара, а просто как спутники. Ричард, сияющий от новизны и свободы, засмотрелся на витрину букиниста, его лицо было обращено к солнцу, а в глазах плескался живой, неподдельный восторг. В нескольких шагах сидел старый, потрёпанный жизнью художник и что-то быстро набрасывал углём на клочке бумаги. Рокэ, стоя в тени арки, замер. Он не мог оторвать глаз от этого выражения счастья на лице возлюбленного. Это был тот самый Ричард, которого он полюбил, — не Окделл, не беглец, не политическая фигура, а просто юноша, пьянеющий от жизни. Он так и не подошёл тогда, не нарушил момент. Дождался, пока Ричард, улыбаясь, двинется дальше, и тогда быстрыми шагами приблизился к художнику. Тот, испуганно глянув на знаки отличия на плаще незнакомца, попытался спрятать рисунок. «Покажи», — тихо сказал Рокэ. Старик протянул листок. Уголь схватил не только черты, но и сам свет, что исходил от Ричарда. Это была не просто зарисовка; это была похищенная у времени душа. «Сколько?» — спросил Рокэ, и его голос прозвучал хрипло. Художник назвал сумму, в десять раз меньшую той, что маршал молча сунул ему в руку, забрав рисунок. «Ни слова. Никогда», — только и сказал он, прежде чем раствориться в толпе, прижимая к груди самое дорогое сокровище, которое у него когда-либо было. Теперь он снова держал этот портрет в руках. Бумага истончилась от времени, но образ оставался ярким и живым. Это был его оберег, его напоминание о том, ради чего он сражается. Он аккуратно, почти благоговейно, спрятал миниатюру в потайной внутренний карман своего камзола, прямо у сердца. Теперь он был готов. Он снова вышел во двор, где его уже ждал Моро. Конь, казалось, прочитал решимость в глазах хозяина и беспокойно перебирал копытами. Вскочив в седло, Рокэ дал ему шпоры, и они вынеслись за ворота поместья Алва, в сердце бурлящей дождём Олларии. Первой точкой стал неприметный, но крепкий дом на одной из улочек, где в качестве оруженосца служил Арно Савиньяк — младший отпрыск буйного клана и брат-погодок Эмиля и Лионеля. Стук Рокэ в дверь был нетерпеливым. Дверь открыл сам Арно, его юное лицо вытянулось от изумления при виде первого маршала на пороге, мокрого и грозного. - Арно. Ты видел Ричарда? В последнее время? — голос Рокэ был лишён всяких прикрас, это был голос командира, требующий ответа. Юноша, растерявшись, замотал головой. - Нет, монсеньор Алва. Клянусь. Я видел его... должно быть, пару недель назад на рыночной площади. Мы лишь поздоровались. С тех пор — нет. В его глазах читалась искренняя растерянность, и Рокэ, знавший Арно как честного, хоть и взбалмошного юнца, счёл его слова правдой. Кивнув и бросив на прощание короткое : - Если увидишь — сразу мне. Он развернулся и ушёл, оставив Арно в недоумении на пороге. Следующей целью были сами близнецы. Их городская резиденция была куда более презентабельной. Эмиль и Лионель Савиньяки, два буйных вихря, неразлучных с детства, были, пожалуй, единственными, кому Рокэ доверял без оглядки в вопросах, не касающихся государственных тайн. Его впустили сразу, без доклада. Братья, застигнутые за игрой в шахматы, что редко случалось, подняли на него удивлённые взгляды. - Рокэ? Ты выглядишь, будто тебя карета переехала, а потом ещё и развернулась, — флегматично заметил Эмиль, отодвигая шахматную доску. - Ричард пропал, — выдохнул Алва, опускаясь в ближайшее кресло. И он всё им выложил. Всё, кроме содержания злополучной записки. Он описал беспорядок, исчезновение пера, плаща и кинжала. - Мне нужны ваши глаза и уши. Он где-то в городе, я чувствую. Ищите его. Тихо. Чтобы он не узнал, что его ищут. Если найдёте — не приближайтесь, не спугните. Просто сразу дайте мне знать. Он... он может не захотеть меня видеть. В последних словах прозвучала такая бездонная боль, что даже невозмутимые близнецы переглянулись с внезапной серьёзностью. - Будет сделано, старина, — твёрдо сказал Лионель, первым приходя в себя. — Мы поднимём на ноги всех, кому доверяем. Он не растворится в воздухе. Обменявшись ещё парой коротких фраз, Рокэ покинул их дом, чувствуя небольшое облегчение. Сеть была расставлена. Дальше был кабак «Ржавый Якорь» — место, где они с Ричардом и близнецами иногда проводили вечера. Владелец и несколько завсегдатаев, увидев портрет, лишь качали головами. Нет, милорда Дикона они не видели, да и давно уже. Обстановка была бесперспективной, и Рокэ не стал задерживаться. Он снова вскочил на Моро и пустился в долгое, мучительное странствие по улицам Олларии. Дождь превратился в назойливую морось, но он почти не замечал этого. Он объезжал все места, которые могли привлечь Ричарда. Тихий сквер с фонданом, где тот любил читать. Мастерская переплётчика, чьим искусством он так восхищался. Даже конюшни, где стоял его личный конь, Баловник, который, как он уже знал, тоже исчез. Он останавливал прохожих, показывал им сокровенную миниатюру, спрятанную от дождя ладонью, и спрашивал, видели ли они этого юношу. Ответы были однообразными: «Нет, монсеньор», «Не припоминаю», «Простите». С каждой неудачей, с каждой улицей, где его ждало лишь разочарование, холодная глыба в его груди становилась тяжелее. Он чувствовал себя капитаном корабля, потерявшим звезду для навигации, и плывущим в кромешной тьме. Но в кармане у сердца по-прежнему лежал тот портрет — немое свидетельство того, что его звезда существовала, что она была реальна. И он поклялся себе, что будет искать, пока не иссушит последние силы. Пока не вернёт свой свет. Дни слились в недели, недели — в месяц, а затем поползли и дальше, выматывая душу монотонной, изматывающей песней безысходности. Оллария, когда-то бывшая для Рокэ символом его власти и силы, превратилась в золотую клетку, в лабиринт с тысячью тупиков. Каждое утро он просыпался с одним и тем же вопросом на губах, с тем же ледяным комом под сердцем. Каждый вечер ложился, прислушиваясь к шагам в коридоре, которые так и не раздавались. Его жизнь свелась к трем пунктам, выжженным в сознании кислотой отчаяния: Донесения. Каждое утро он заставлял себя входить в кабинет, где на столе аккуратно лежали сводки от Савиньяков и его собственных людей. Лист за листом, пергамент за пергаментом — всё одно и то же: «Следов не обнаружено», «Информации нет», «Местность проверена, ничего подозрительного». Близнецы делали всё возможное, их сеть была широкой, но Ричард будто в воду канул. Эти отчеты он сначала читал с лихорадочной надеждой, затем — с холодной яростью, а под конец — с пустым, ничего не выражающим взглядом, прежде чем швырнуть их в камин. Пепел от этих донесений был похож на пепел его надежд. Поиски. Он продолжал объезжать улицы, сначала каждый день, затем через день, потом — когда силы духа ненадолго возвращались к нему. Он изъездил Олларию вдоль и поперёк. Он показывал портрет уличным торговцам, извозчикам, стражникам на заставах, нищим на папертях. Сначала его узнавали и отвечали с подобострастием. Потом, когда история стала обрастать слухами, в глазах собеседников начал читаться страх и жалость. «Сумасшедший маршал», — шептались за его спиной. Он и вправду чувствовал себя на грани безумия. Миниатюра в его кармане стала не оберегом, а источником боли, нарывом, который он не мог заживить, но и не в силах был перестать к нему прикасаться. Комната. Он запретил убираться в покоях Ричарда. Эта комната стала его Голгофой. Он проводил там долгие часы, сидя на краю холодной кровати и вглядываясь в хаос, как в пророческие руны, пытаясь разгадать их скрытый смысл. Он поднимал с пола книги, вчитывался в названия — не кроется ли в них ключ? Перебирал оставшиеся вещи, ища хоть какую-то зацепку. Но комната молчала. Она была лишь немым укором, музеем его провала. Запах Ричарда постепенно выветривался, сменяясь запахом пыли и тления. За это время он изменился до неузнаваемости. Резкие черты лица заострились, глаза впали и горели изнутри лихорадочным, нездоровым блеском. Он стал резок до грубости с подчинёнными, замкнут с немногими друзьями. Даже визиты Савиньяков, которые пытались его поддержать, он переносил с трудом, видя в их сочувственных взглядах лишь подтверждение своего поражения. Мирабелла Окделл прислала два коротких, сухих письма с одним вопросом: «Есть новости?» Он не нашёл в себе сил ответить. И вот однажды, спустя уже больше трёх месяцев, он снова сидел в кабинете, уставившись в потухший камин. В руках он сжимал тот самый смятый листок с неоконченным письмом. «...я никогда не ожидал такого от тебя, Рокэ...» Эти слова он прочитал уже тысячу раз. И в тысячный первый раз его сознание, измождённое, но отточенное годами стратегического планирования, наконец, дрогнуло. Он всегда исходил из того, что Ричард где-то здесь, в Олларии или её ближайших окрестностях. Он искал испуганного юношу, сбежавшего от боли. Но что, если он ошибался? Что, если Ричард не бежал от, а целенаправленно ушёл к? Его взгляд упал на огромную карту, висевшую на стене. Его взгляд скользнул по знакомым названиям, границам, торговым путям... и задержался на точке на самом краю. Агарис. Город-государство. Центр учёности, искусств и, что важнее всего, нейтралитетов и тайн. Место, куда стекалась информация со всего континента. Место, куда можно было раствориться, сменить имя, начать жизнь заново. Место, где хранились величайшие библиотеки и архивы. Мысль ударила его с такой силой, что он физически откинулся на спинку кресла. Архивы. Ричард что-то искал. Что-то, что заставило бы его написать «я никогда не ожидал такого от тебя». Что, если он нашёл не просто какую-то информацию, а нечто, связанное с самим Рокэ? С его прошлым, с его тёмными, тщательно скрытыми делами? Агарис был идеальным местом, чтобы копать вглубь, не будучи обнаруженным. И кинжал. Фамильный кинжал Окделлов. Ричард взял его не просто как оружие. Он взял его как символ своей идентичности, как знак того, что он не отрекается от своего рода, а, возможно, отправляется выполнять некую миссию, связанную с честью семьи. Рокэ вскочил с места. В его глазах, впервые за долгие месяцы, вспыхнул не огонь безумия, а холодный, ясный свет решимости. Он всё это время искал беглеца. А нужно было искать следователя. Ищущего правду. Он подошёл к карте и ткнул пальцем в Агарис. —Ты там, — прошептал он. — Ты отправился на поиски моих демонов. Что ж, я тебя найду. И мы посмотрим, кто из нас прав. Мучительное ожидание закончилось. Начиналась охота.