Агарис

Агарис встретил Рокэ Алву оглушительной полифонией чужих голосов, пряной симфонией портовых запахов и ослепительным, ничем не смягчённым солнцем. После приглушённых серых тонов Олларии этот город, выстроенный из светлого известняка и выбеленной глины, резал глаза своей нарочитой белизной. Воздух здесь был густым и влажным — не олларийская лёгкая дымка, а тяжёлый, солёный бриз с Померанцевого моря, обволакивающий кожу липкой плёнкой. Повсюду — на резных фасадах храмов, на стенах богатых палат и на потёртых одеждах простых горожан — виднелся навязчивый символ эсператизма: семилучевая звезда-эспера. Агарис был не просто городом; он был религиозным сердцем Кэртианы, средоточием власти, веры и, как понял Рокэ, идеальным местом, где за паутиной благочестивых проповедей и политических интриг можно было скрыть любую тайну. Именно сюда, в этот оплот учёности и нейтралитета, мог бежать Ричард в поисках ответов, которые заставили бы его написать: «Я никогда не ожидал такого от тебя». Первые дни поисков растворились в хаотичном круговороте портовых таверн и шумных рынков. Рокэ, словно тень, скользил по оживлённым набережным, вглядываясь в каждое встречное лицо. Он показывал заветную миниатюру торговцам, морякам с загорелыми лицами, уличным разносчикам — но все они, с любопытством или безразличием разглядев портрет юноши с печальными глазами и благородной осанкой, лишь качали головами. Отчаяние, на время отступившее после озарения в Олларии, вновь начало подбираться к сердцу, сжимая его знакомой ледяной хваткой. Становилось ясно: Ричард не просто скрывался — он исчез намеренно, мастерски. И если его не было среди простого люда, следовало искать среди тех, кто вращался в иных кругах. Единственной зацепкой, лучом в кромешной тьме, оставался Альдо Ракан — наследник свергнутой династии, чьё имя было окружено шепотом надежд одних и презрением других. Резиденция Раканов в изгнании, которую Рокэ с трудом отыскал на одной из узких, петляющих улочек, оказалась скромным, почти нищенским домом. Его обшарпанные стены красноречивее любых слов говорили о прошлых амбициях и нынешнем политическом небытии. Молодой человек с горящими фанатичным огнём глазами встретил первого маршала Талига с холодной, не пытающейся это скрыть настороженностью. Он не предложил ни сесть, ни выпить вина. - Маршал Алва, — произнёс Альдо, и его голос прозвучал как удар хлыста. — Что привело слугу узурпаторов в дом Раканов? - Я ищу человека, — без предисловий начал Рокэ, доставая из внутреннего кармана и разворачивая драгоценную миниатюру. — Ричарда Окделла. Он мог искать убежища или союза у тех, кто… борется с существующим порядком. Альдо бросил на портрет короткий, оценивающий взгляд и резко покачал головой. - Я не видел его.И если бы он был умен, то не искал бы союза с теми, у кого есть лишь прошлое, но нет будущего. Ваши распри — это ваши распри, маршал. У меня свои битвы. В его тоне сквозила неприкрытая, выстраданная неприязнь. Рокэ понимал: Альдо видит в нём не человека, отчаянно ищущего пропавшего возлюбленного, а лишь часть режима, лишившего его трона. Получив этот сухой, бесповоротный отказ, он молча кивнул и вышел, чувствуя, как ещё одна дверь захлопнулась у него перед носом. Однако в Агарисе, этом городе-лабиринте, оставалась ещё одна нить, за которую можно было ухватиться, — человек, чья честность и благородство не подвергались сомнению даже у его врагов. Робер Эпинэ, герцог Эпинэ, известный под прозвищем Иноходец, сам нашёл Рокэ, когда тот в задумчивости стоял на площади перед одним из меньших храмов. Казалось, сам воздух Агариса доносил вести до нужных ушей. Герцог, чьи карие глаза, казалось, были вечно подёрнуты дымкой грусти, даже при встрече с нежданным гостем не выказал ни гнева, ни страха — лишь усталую, привычную настороженность. - Алва, — произнёс Робер, и в его голосе не было ни капли притворства. — Я не ожидал тебя видеть. Талиг снова требует моей головы? - Я здесь не по служебным делам, Эпинэ, — голос Рокэ, к его собственному удивлению, звучал не как повелителя Ветра, а как человека, дошедшего до края. В нём слышалась хриплая усталость и та боль, которую он больше не в силах был скрывать. — Я ищу Ричарда Окделла. Он снова протянул портрет. Робер взял его с неожиданной бережностью и долго, с присущей ему внимательностью, вглядывался в черты, словно пытаясь прочесть в них что-то помимо внешнего сходства. Наконец, с тихим, почти невесомым вздохом, он вернул рисунок. - Нет.Я не видел его. Клянусь своей честью. Агарис — город большой, но чужеземцы, особенно знатные, редко остаются здесь незамеченными. Если бы он был здесь, я бы, вероятно, знал. В его словах не было и тени лжи — Робер Эпинэ был известен своим патологическим, почти неестественным нежеланием лгать. Эта кристальная честность, которой Рокэ когда-то втайне восхищался, теперь обрушилась на него как окончательный, беспощадный приговор. Последняя надежда, последняя слабая нить, ведущая к Ричарду, оборвалась с тихим, но оглушительным звоном. Не веря Роберу, но безоговорочно веря его чести, Рокэ провёл в Агарисе ещё несколько дней, которые слились в один сплошной мучительный миг. Он исходил вдоль и поперёк все закоулки вольного порта, спускался в зловонные доки, где пахло рыбой и смолой, бродил по мощёным булыжником улочкам вокруг величественных храмов, где звон колоколов смешивался с монотонным пением монахов. Он снова и снова показывал портрет всем, кто был готов смотреть, — но Агарис, этот ненадёжный хранитель величайших тайн Кэртианы, оказался глухой, безмолвной стеной. Город-святилище поглотил Ричарда, не оставив и намёка на след. Стоя на краю каменной набережной и глядя на бескрайнюю, безразличную гладь Померанцевого моря, Рокэ Алва впервые за долгие месяцы изматывающих поисков почувствовал не гнев, не ярость, а полную, абсолютную пустоту. Она была тяжелее любого груза и холоднее самого пронизывающего ветра. Он нашёл Агарис, но не нашёл в нём ни ответов, ни своего Дикона. Оставалось лишь одно — возвращаться в Олларию с тяжким грузом нового осознания: тайна исчезновения Ричарда уходит корнями гораздо глубже, чем он мог предположить. И, возможно, ключ к ней лежит не в географии и не в политических интригах, а в тёмных, тщательно скрытых лабиринтах его собственного прошлого.