Возвращение

Они покинули Кэналлоа на рассвете. Рокэ сам открыл дверь запертой комнаты — ключ, снятый с бессознательного тела Лукаса Вейла, который сейчас лежал связанный в подвале собственного дома в ожидании справедливости, которую ему обещал Алва. Ричард, выходя, на мгновение задержался на пороге, вдохнул соленый воздух свободы, но это была уже не та лихорадочная, паническая свобода беглеца. Это была свобода возвращения. Моро ждал у ворот, переминаясь с ноги на ногу, и рядом с ним — второй конь, гнедая кобыла, которую Рокэ взял в дорогу, чтобы не изнурять своего вороного. Он помог Ричарду сесть в седло с такой осторожностью, будто тот был сделан из хрупкого стекла, и сам вскочил на Моро. Они двинулись на север, когда первые лучи солнца только начали золотить верхушки волн. Путь был долгим. Рокэ выбрал не ту дорогу, по которой мчался сюда, сломя голову, а более спокойный, окружной тракт, пролегавший через холмистые предгорья, где можно было ехать не спеша, давая отдых лошадям и себе. Первые два дня они почти не разговаривали. Не потому, что нечего было сказать — слов было слишком много, и они копились, как вода за плотиной. А потому, что тишина после бури была целительной. Они ехали рядом, иногда касаясь плечами, и этого касания было достаточно, чтобы напоминать друг другу: мы вместе. Это реально. Это не сон. На третий день, когда они остановились у небольшого ручья, чтобы напоить лошадей, Ричард первым нарушил молчание. - Расскажи мне, — сказал он, присаживаясь на камень у воды. — Расскажи, как ты меня искал. Все. С самого начала. Рокэ, который стоял, прислонившись к стволу старого дуба, посмотрел на него долгим взглядом. В его глазах отражалась игра солнечных бликов на воде. -Ты хочешь это слышать? — спросил он. - Я должен это слышать, — ответил Ричард. — Чтобы больше никогда не усомниться. И Рокэ рассказал. Все. О том утре, когда он проснулся в холодной постели. О комнате, разгромленной, как после битвы. О пустых ножнах, исчезнувшем плаще, смятом листке с оборванной фразой: «Я никогда не ожидал такого от тебя…» О том, как он гнал Моро в Надор, получил тряпкой по лицу от Мирабеллы, говорил с её сестрами — с Айрис, которая без очков, но с острым умом, и с Дейдри, и с Эдит. О том, как вернулся, перерыл комнату снова, нашел черновик, который чуть не убил его своей недосказанностью. О Савиньяках, которые подняли на ноги всю свою сеть, но тщетно. О бесконечных днях, когда он объезжал улицы Олларии, показывая всем его портрет. О своем отчаянии, которое росло с каждым днем, превращаясь в черную, непроглядную тьму. Ричард слушал, не перебивая. Он видел перед собой не Повелителя Ветра, а человека, который прошел через ад, который спал, не раздеваясь, который перестал есть, который сжег письмо Штанцлера, даже не заметив вложенной туда записки от короля с королевой. И когда Рокэ дошел до момента, как его осенило про Агарис, как он скакал туда, как разговаривал с Альдо Раканом, с Робером Эпинэ, как вернулся ни с чем и провел три дня в аду собственных мыслей — Ричард не выдержал. - Достаточно, — сказал он, и голос его дрогнул. — Достаточно, Рокэ. Я… я не знал. Я не мог знать. Рокэ подошел к нему и опустился на корточки, оказавшись на одном уровне. - Ты не мог знать, — повторил он его слова. — Я тоже не знал. Я не знал, что Хуан… что моя тень, моя проклятая репутация, мои враги — все это может обрушиться на тебя таким способом. Я думал, что могу защитить тебя просто своей силой. А нужно было защищать тебя от себя самого. От всего, что меня окружает. - А теперь? — спросил Ричард. - Теперь я научусь, — твердо сказал Рокэ. — Я научусь говорить. Научусь спрашивать, прежде чем думать, что понимаю. Научусь быть не только твоей крепостью, но и твоим… равным. Если ты позволишь. Ричард посмотрел на него долгим взглядом, а потом протянул руку и сжал его пальцы. - Позволю, — сказал он. Они въехали в Олларию на десятый день пути. Город встретил их серым, моросящим дождем, но Ричарду показалось, что эти капли — очищающие. Как будто сама природа смывала последние следы той грязи, которая их разлучила. Особняк Алвы стоял на своем месте, величественный и мрачный, но когда ворота открылись и они въехали во двор, Ричард увидел, что все слуги выстроились у входа. Они молча кланялись, и в их глазах было не любопытство, а облегчение. Даже те, кто не знал всей правды, чувствовали, что проклятие, тяготевшее над этим домом последние месяцы, наконец снято. Конюх принял Моро и гнедую кобылу. Ричард, ступив на знакомые камни плаца, на мгновение замер. В последний раз он выходил из этих ворот в ночь, полную страха и отчаяния. Теперь он возвращался — и мир вокруг казался другим. Или он сам стал другим. - Пойдем, — сказал Рокэ, беря его за руку. — Нам нужно поговорить. Они прошли в кабинет Рокэ — ту самую комнату, где он провел три дня в аду. Ричард огляделся: на столе по-прежнему лежали карты, испещренные пометками, линиями, крестами. На некоторых — следы слез или вина. Рокэ, заметив его взгляд, подошел к столу и свернул одну из карт. - Это был мой способ не сойти с ума, — сказал он. — Рисовать маршруты, которые ты мог выбрать. Думать, что я все еще контролирую ситуацию. На самом деле я ничего не контролировал. Только свое отчаяние. Они сели друг напротив друга у камина, где уже разгорался огонь. Слуги — не Хуан, а кто-то другой — принесли вино и оставили их наедине. - Что теперь будет с Хуаном? — спросил Ричард, когда тишина стала слишком долгой. Рокэ отставил бокал, не сделав ни глотка. -Я отправлю его в одно из наших дальних поместий, на границе с горами. Это не ссылка — там хорошо, есть слуги, земля, свой дом. Но он больше не будет служить здесь. Не будет иметь доступа ко мне. К нам. - Ты… ты сердишься на него? — спросил Ричард. Рокэ долго молчал, глядя на огонь. - Я люблю его, — наконец сказал он. — Он вынес меня с поля боя, когда мне было пятнадцать, и я истекал кровью. Он заменил мне отца. И… это делает его поступок еще более невыносимым. Потому что он сделал это из любви. Из желания защитить меня от того, что он считал опасностью. Он не понимал, что, отнимая тебя, он отнимал у меня жизнь. Он повернулся к Ричарду. - Я не могу его простить. Не сейчас. Может быть, когда-нибудь… Но я не могу сделать вид, что ничего не случилось. Поэтому он уедет. А я… я попытаюсь научиться жить без его присутствия рядом. Как научился жить без многого другого. На следующее утро Рокэ сказал Ричарду, чтобы тот оставался в их покоях. - Это мне нужно сделать самому, — сказал он, и Ричард, посмотрев в его глаза, кивнул. Рокэ нашел Хуана в его комнате. Старый слуга сидел на краю кровати, одетый в дорожный костюм. Его вещи были уложены в два небольших сундука. Он не смотрел на дверь, когда Рокэ вошел, — он, казалось, ждал этого, и ждал давно. Рокэ закрыл за собой дверь и остановился посреди комнаты. Между ними было всего несколько шагов, но эти шаги были длиннее, чем все дороги, которые он прошел в поисках Ричарда. - Ты уезжаешь сегодня, — сказал Рокэ. Это было не вопросом. - Да, монсеньор, — голос Хуана был ровным, но в его руках, сложенных на коленях, чувствовалось напряжение. Рокэ смотрел на него долго, очень долго. Он видел перед собой не слугу, не предателя. Он видел человека, который держал его, истекающего кровью, на поле боя. Который учил его держать меч, когда отец был в отъезде. Который стоял у его постели, когда он бредил в горячке после ранения. - Почему? — спросил он наконец. Одно слово, вместившее все. Хуан поднял глаза. В них не было ни раскаяния, ни вызова. Была только глубокая, старческая усталость и убежденность, въевшаяся в плоть. - Потому что я помню твоего отца, монсеньор, — сказал он. — Я помню, как он пал от рук мятежников. Я помню, как ты клялся, что ни один Окделл больше не войдет в этот дом. А потом… потом ты привел его. Сына того, кто… - Он замолчал, подбирая слова. - Я видел, как ты меняешься рядом с ним. Как исчезает сталь, которая делала тебя неуязвимым. Я испугался, монсеньор. Не за себя. За тебя. Рокэ стоял, не двигаясь. - Ты решил, что лучше меня знаешь, что для меня хорошо. - Я решил, что лучше видеть тебя живым и жестоким, чем мертвым и влюбленным, — ответил Хуан, и в его голосе впервые прорвалась боль. Рокэ закрыл глаза. В комнате было тихо, только слышно было, как потрескивают поленья в камине — Хуан всегда поддерживал огонь даже днем. - Я не могу оставить тебя здесь, — сказал Рокэ, открывая глаза. — Ты это понимаешь. - Понимаю, — кивнул Хуан. — Я готов. - В поместье у гор тебя ждут. Дом, слуги, земля. Ты ни в чем не будешь нуждаться. Но я… я не смогу тебя видеть. Не скоро. Хуан медленно поднялся. Его движения были неторопливыми, как у человека, который больше никуда не спешит. Он подошел к Рокэ и, к удивлению маршала, опустился на колени. - Прости меня, монсеньор, — сказал он. — Не за то, что я сделал. Я и сейчас думаю, что был прав. Но за то, что причинил тебе боль. Этого я не хотел. Никогда. Рокэ смотрел на седую голову, склоненную перед ним. В его груди боролись гнев, горечь, любовь и что-то еще — то, что не имело имени. Он протянул руку и коснулся плеча Хуана. - Встань, — сказал он. Голос его был ровным, но в горле стоял ком. Хуан поднялся. Они посмотрели друг на друга в последний раз — как отец и сын, как два человека, которые прошли через слишком многое, чтобы теперь быть рядом. - Поезжай с миром, — сказал Рокэ. Хуан кивнул и вышел, не оглядываясь. Хуан шел по коридору к выходу, неся в руках небольшой узел — все, что взял с собой. Его шаги были медленными, но твердыми. Он проходил мимо комнат, которые знал как свои пять пальцев, мимо дверей, за которыми провел большую часть жизни. И когда он уже дошел до парадного входа, где его ждала телега, он увидел его. Ричард стоял у колонны, прислонившись к холодному камню. Не прятался, не ждал специально — просто оказался там, где их пути должны были пересечься в последний раз. Они встретились взглядами. Ричард не сказал ни слова. Не двинулся с места. Только смотрел — прямо, открыто, без страха, но и без гнева. В его серых глазах, которые Хуан когда-то назвал бы «по-северному непримечательными», была тихая, взрослая печаль. И еще что-то, что старый слуга не мог прочитать: не прощение, нет, — слишком свежа была рана. Но и не месть. Что-то вроде понимания того, что каждый из них — и Хуан, и Ричард, и сам Рокэ — стал жертвой чужой и своей собственной истории, которая была длиннее их жизней. Хуан задержал взгляд на мгновение дольше, чем следовало. Его губы дрогнули, как будто он хотел что-то сказать, — извиниться, оправдаться, объяснить еще раз, почему он это сделал, почему не мог поступить иначе, почему чистая кровь Алвы не должна была смешиваться с кровью мятежников. Но слова застряли в горле. Не потому, что их не было, — их было слишком много. А потом Ричард отвел взгляд. Не вызывающе, не презрительно, а так, будто отпускал. Будто говорил: «Я видел тебя. Я понял. Иди». Хуан медленно опустил голову — не в поклоне, а в знак того, что услышал. Он вышел за дверь, и железный засов тяжело лязгнул за его спиной. Ричард остался стоять у колонны. В ушах у него все еще звучал этот звук — глухой, окончательный. Но странное дело: сердце его не сжалось от страха, как тогда, когда Хуан впервые заговорил с ним в коридоре. Теперь он слышал в этом лязге не тюремную решетку, а закрытую дверь за прошлым. Он почувствовал тепло чьей-то руки на своем плече и, не оборачиваясь, знал, чья это рука. Рокэ стоял за его спиной, молчаливый, как сама судьба, но его пальцы, лежавшие на плече Ричарда, были теплыми и живыми. - Он ушел, — сказал Ричард. Это было утверждение, не вопрос. - Ушел, — ответил Рокэ. В его голосе не было облегчения. Была тихая, щемящая пустота — как в доме, из которого только что вынесли что-то очень старое и родное, без чего предстоит учиться жить заново. Ричард медленно повернулся. Рокэ стоял так близко, что можно было разглядеть едва заметные морщины у глаз, которых раньше не было, — их вычертили бессонные ночи поисков и отчаяния. Повелитель Ветра выглядел старше, чем в день их первой встречи, и в этом было что-то очень правильное, как будто время наконец-то догнало его. - Пойдем, — сказал Ричард, беря его за руку. Он не знал, куда именно зовет, — в кабинет, в спальню, к камину, в любое место, где они могли побыть наедине и начать дышать заново. И Рокэ, не спрашивая, пошел за ним. Комната, с которой всё началось Они оказались в спальне. В той самой, где всё началось — и где однажды утром Ричарда не оказалось рядом. Теперь здесь всё было по-другому. Слуги, наверное, готовили комнату к их возвращению: свежие простыни, камин разожжен, на столе — графин с водой и две чашки. Портьеры раздвинуты, и в окна льется серый олларийский свет, приглушенный и спокойный. Ричард прошел к кровати и сел на край, чувствуя, как наваливается усталость долгой дороги и всех пережитых дней. Рокэ опустился рядом. Какое-то время они просто сидели молча, плечо к плечу, глядя, как огонь лижет поленья. -Я думал, что больше никогда сюда не вернусь, — сказал наконец Ричард. — В ту ночь, когда уходил, я оглянулся на пороге. И мне показалось, что этот дом смотрит на меня как на чужого. Как будто я никогда здесь и не был. - Это был не дом, — тихо ответил Рокэ. — Это был я. Я смотрел и не мог остановить тебя, потому что спал. Как последний дурак. Ричард повернулся к нему. - Ты не мог знать. - Я должен был знать, — упрямо повторил Рокэ. Он взял руку Ричарда в свои, переплетая пальцы. — Всё, что происходит в этом доме, — моя ответственность. Твоя безопасность, твой покой, твоя уверенность в завтрашнем дне — всё это лежит на мне. А я… я позволил тени моего прошлого войти в нашу спальню. Я не заметил, как Хуан превратил свою любовь ко мне в ненависть к тебе. Я не заметил, как ты начал бояться. Я был слеп. И это… это самое тяжелое поражение в моей жизни. Ричард молчал, обдумывая его слова. - Ты не можешь нести ответственность за всё, — сказал он наконец. — За мои страхи — тоже. Я… я всегда был внушаемым. Мать говорила, что я слишком доверчив. Что я живу в мире своих грез и не отличаю истинные чувства от фальшивых. Она была права. Я так хотел верить, что мы с тобой — это правильно, что когда кто-то сказал мне обратное… я сломался. Я выбрал страх вместо доверия. Я выбрал бегство вместо того, чтобы прийти к тебе и спросить: «Это правда?» Это мой выбор, Рокэ. И мне тоже нести за него ответственность. Рокэ сжал его руку сильнее. - Ты не должен был сомневаться. Ни на секунду. Я должен был построить между нами такую стену доверия, чтобы никакая ложь не могла ее пробить. Я не построил. Я… я не умею. Я всю жизнь учился сражаться, командовать, побеждать. Но любить… и быть любимым… этому меня никто не учил. Я умел быть любовником, но, понимаешь, это ведь не тот уровень. - Научимся вместе, — сказал Ричард просто. В этой простоте было столько силы, что Рокэ, привыкший к сложным стратегиям и многоходовым комбинациям, на мгновение потерял дар речи. Он смотрел на Ричарда — на его серые глаза, которые теперь, когда страх ушел, снова стали теми самыми, какими он запомнил их в ту первую ночь у камина. Чистыми. Доверчивыми. Его. - Я так боялся, что ты не захочешь меня простить, — признался Рокэ. — Что, узнав правду, ты решишь, что если даже твой страх был ложью, то слишком многое между нами было построено на зыбкой почве. Что ты захочешь начать сначала где-нибудь… подальше от меня. Ричард медленно покачал головой. - Я думал об этом, — сказал он честно. — В Кэналлоа, в той комнате, когда понял, что меня заперли. Я думал: а что, если я выберусь? Что, если я просто уеду дальше? В Закатные Земли, за море, туда, где никто никогда не слышал имени Алва или Окделл? - И что же тебя остановило? — спросил Рокэ, и в его голосе прозвучало то, что он пытался скрыть — страх. - Твой портрет, — сказал Ричард. — Тот маленький, что ты спрятал у сердца. Я нашел его, когда Лукас велел слугам обыскать меня. Он лежал на столе, и я смотрел на него… и понял, что не могу. Не могу представить жизнь, в которой я не вижу этого лица. Даже если это лицо иногда пугает меня. Даже если этот человек — Повелитель Ветра, убийца моего отца и герой для половины Талига. Для меня он просто Рокэ. Тот, кто смотрит на меня так, как не смотрел никто и никогда. Тот, ради кого я готов научиться доверять снова. Рокэ медленно поднес его руку к своим губам и поцеловал, не отводя взгляда. - Я никогда больше не дам тебе повода сомневаться, — сказал он. — Клянусь этой шкурой, что висит у нашего камина, клянусь мечом, клянусь своей жизнью. Ты — мой дом, Дикон. Где бы ты ни был. И я… я не хочу больше никаких других крепостей. Они лежали в той же постели, где всё началось, и Ричард думал о том, как странно устроена жизнь. Несколько месяцев назад он проснулся здесь в холодной, пустой постели, а Хуан шептал ему на ухо слова, от которых кровь стыла в жилах. Теперь Хуан уехал в далекое поместье, и никто не стоял между ними — только их собственные тени на стене, сплетенные в одно. Рокэ лежал на спине, глядя в потолок, и его дыхание было ровным, но Ричард чувствовал, что он не спит. Он чувствовал это по тому, как пальцы Рокэ, лежащие на его плече, иногда чуть заметно сжимались, будто проверяли: он здесь, не исчез. - Ты спишь? — тихо спросил Ричард. - Нет, — так же тихо ответил Рокэ. — Боюсь, если закрою глаза, ты снова исчезнешь. Ричард повернулся к нему, устраиваясь удобнее, положив голову на его плечо. Так они лежали в ту последнюю ночь перед его побегом — только тогда он не знал, что это последняя, а Рокэ не знал, что его ждет утро без него. - Я никуда не исчезну, — сказал Ричард. — Обещаю. Рокэ повернул голову, и в полумраке спальни их лица оказались совсем близко. Он коснулся губами его лба, потом щеки, потом уголка губ — легко, как будто пробуя на вкус, реален ли он. - Я тоже обещаю, — сказал он. — Я буду учиться говорить. Учиться замечать, когда тебе страшно, даже если ты молчишь. Учиться не быть… монстром. Даже если иногда мне кажется, что это единственное, что я умею хорошо. Ричард тихо рассмеялся — первый настоящий смех за все эти недели. - Ты не монстр, Рокэ. Ты просто… очень сложный человек. А я — очень простой. Может, поэтому мы так хорошо подходим друг другу. Рокэ усмехнулся в ответ, и в этой усмешке не было ни горечи, ни самобичевания — только тепло. - Сложный и простой, — повторил он. — Звучит как начало старой сказки. - А чем она кончается? — спросил Ричард. Рокэ посмотрел на него долгим, глубоким взглядом, в котором отражался свет догорающего камина. - Тем, что сложный наконец-то научился доверять простому, — сказал он. — А простой — научился не бояться сложного. И они жили долго и счастливо. Или, по крайней мере, старались изо всех сил. - Старались изо всех сил, — повторил Ричард. — Это честная концовка. Я согласен. Он придвинулся ближе, уткнувшись носом в шею Рокэ, и вдохнул знакомый запах — дорожной пыли, кожи, и под всем этим — тот самый, который он запомнил в первую ночь. Дом. Запах дома. - Рокэ, — позвал он, уже закрывая глаза. - М-м-м? - Я рад, что всё закончилось именно так. А не иначе. Рокэ обнял его крепче, прижимая к себе, как самое дорогое сокровище, которое однажды уже потерял и которое судьба, смилостивившись, вернула обратно. - Я тоже, Дикон, — сказал он в его волосы. — Я тоже. За окном серый олларийский рассвет медленно разгонял ночную тьму, а в спальне было тепло и тихо. Догорал камин. Двое на широкой постели спали, сплетясь в объятиях, и никто больше не стоял между ними — ни ложь, ни страх, ни тени прошлого. Только они, их дыхание и тишина, в которой больше не было места сомнениям.