Эх... Кэналлоа..

Через несколько дней в Кэналлоа вязкий угар дешёвого алкоголя, пыль и чужие голоса стали для Ричарда плотной пеленой, от которой некуда было деться. Проклятая кровь и слёзы, которые он сначала пил, чтобы забыться, теперь лишь усиливали головную боль и туман в мыслях. Он задыхался в этих стенах, облепленных копотью и чужой тоской. Ему остро, до физической боли, захотелось просто увидеть небо. Настоящее южное небо, о котором он читал в книгах – безбрежное и синее, а не затянутое гарью из труб порта. Словно во сне, он поднялся и вышел на улицу. Он не натянул капюшон, не отвернулся. Что-то внутри, наконец, взбунтовалось. Всё это бегство, все эти дни в страхе – а вдруг это была чудовищная, непростительная ошибка? Мысли, которые он тщетно пытался затопить, теперь нахлынули на него с новой силой, синхронно с шумом прибоя, доносящимся с набережной. А точно ли Хуан не врал? Этот вопрос жёг изнутри. Он перебирал в памяти каждую деталь той ночи: необычную суетливость старика, его прямой, почти грубый взгляд. Хуан служил Рокэ верой и правдой годами. Его преданность была легендарной и абсолютной. Так мог ли он лгать во вред своему господину? Ричард пытался придумать хоть одну причину – и не находил. Но если он не лгал… Тогда всё, что было между ним и Рокэ – каждый взгляд, каждое прикосновение, каждое слово, сказанное в тишине у камина – было безупречно сыгранной ролью. Это было невыносимо. Он шёл, не видя дороги, погружённый в эти разъедающие душу терзания. Его идеализированный мир чести и долга рушился под тяжестью простого выбора: поверить в любовь или в предательство. И он, как всегда, выбирал худшее из зол – предательство, потому что оно укладывалось в привычную, мучительную схему его жизни: он был Окделлом, сыном мятежника, и не мог рассчитывать ни на что хорошее. И в тот самый момент, когда Ричард задавался этим вопросом, словно по злой иронии судьбы, мысленная нить повествования рванулась за сотни миль на север, в Олларию, в покои старого слуги. Хуан сидел на краю своей узкой кровати в комнате для прислуги. В руках он держал потухшую свечу, пальцы нервно перебирали застывший воск. В его глазах, обычно таких спокойных и преданных, бушевала буря. Он не спал с той ночи. Идея была проста, как удар ножа: убрать с дороги господина последний соблазн, последнее слабое место. Ричард Окделл был чистым, светлым пятном на тёмной мантии жизни Рокэ Алвы. И эта чистота была опаснее любой открытой угрозы. «Он не должен идти по пути отца, — думал старик, глядя в одну точку. — Господин мой… он стал мягче. Смотрит на этого мальчишку не как маршал на заложника, а…» Хуан сжал губы. Он видел, как меняется Рокэ. Как исчезает та ледяная, всесокрушающая ярость, что делала его непобедимым. А без этой ярости, в мире, полном ножей в спину, долго не проживёшь. Ричард был этой слабостью. Прекрасной, но смертельной. Была и вторая причина, более глубокая и личная. Хуан вырос в поместье Алва, он помнил отца Рокэ – человека жёсткого, но справедливого, который пал от руки таких же мятежников, как Эгмонт Окделл. Кровь за кровь. Это был простой, железный закон, который старик понимал и принимал. Позволить сыну врага не просто жить под одной крышей с господином, но и делиться с ним его постелью? Для Хуана это было немыслимым осквернением памяти старого хозяина, плевком на всё, за что сражался их род. Разлучить их – было не предательством. Это было очищением. - Пусть лучше сбежит и будет жить, — сурово решил он про себя. — Пусть ненавидит издалека. Это лучше, чем быть здесь… искушением, мишенью, причиной будущей гибели моего господина. А господин… господин оправится. Он должен. Он — Алва. Мысленный луч снова метнулся на юг, в Кэналлоа, и материализовался в резком столкновении. Ричард, погружённый в свои мысли, не заметил, как свернул на оживлённую набережную и буквально врезался в кого-то плечом. Он едва устоял на ногах. - Прошу прощения, я не смотрел… – начал он автоматически, поднимая взгляд. Перед ним стоял мужчина лет сорока. Он был одет в добротный, но неброский дорожный камзол, без герба или иных знаков отличия. Его лицо было смуглым от южного солнца, с внимательными, оценивающими глазами цвета тёмного мёда. И в этих глазах, в тот миг, когда они встретились с взглядом Ричарда, мелькнуло нечто – не удивление от столкновения, а мгновенное, безошибочное узнавание. Это был быстрый, как вспышка, расчётливый интерес, тут же спрятанный под малой вежливой учтивости. - Всё в порядке, совершенно моя вина, – голос у незнакомца был спокойным, бархатистым, с едва уловимым местным акцентом. – Я тоже задумался. Позвольте представиться – Лукас Вейл, негоциант. А вы, я полагаю, не местный? Лукас протянул руку. Ричард, всё ещё растерянный, пожал её: - Ричард, – сказал он, опустив фамилию. – Да, я… путешествую. - Один? В Кэналлоа бывает непросто чужеземцу, – с лёгкой, обволакивающей заботой в голосе заметил Лукас. Он окинул взглядом поношенную, простую одежду Ричарда, его усталое лицо. – Если не найдёте это слишком навязчивым, могу составить вам компанию. Город я знаю как свои пять пальцев. Ричард, изголодавшийся по простому человеческому общению без подвоха, после секунды колебания кивнул. Они пошли вдоль моря. Лукас говорил о торговых путях, о сортах местного кофе, о том, как меняется цвет воды на закате. Ричард отвечал уклончиво, называя себя сыном небогатого северного торговца, приехавшим «набраться опыта». - Без ночлега, говорите? – с искренним, казалось бы, сочувствием переспросил Лукас, когда разговор коснулся быта. – Это совсем не дело. У меня как раз есть небольшой домик у моря, в получасе езды от города. Стоит пустой, я редко там бываю. Будьте моим гостем, пока не устроитесь. Мне будет спокойнее, чем знать, что вы ночуете в портовой трущобе. Предложение было сделано так изящно и естественно, что отказаться было бы невежливо и глупо. Ричард, подавленный одиночеством и усталостью, с радостью, граничащей с отчаянием, согласился. Поместье оказалось не «домиком», а аккуратно ухоженной, но прочной виллой на самом краю скалистого берега. Вид на море был захватывающим. Лукас был безупречным хозяином: накормил Ричарда изысканным ужином, разлил старое вино, вёл непринуждённую беседу. - Устали с дороги, – мягко заметил он, когда сумерки сгустились. – Позвольте проводить вас. Правила в доме старомодные – на ночь я запираю двери. От незваных гостей с моря, понимаете ли. Комната, в которую он привёл Ричарда, была просторной, обставленной добротной мебелью. Уставший Ричард лишь мельком заметил, что окна завешены тяжёлыми, тёмными портьерами. Он не увидел, что за ними – не стекло, а глухие ставни из тёмного дуба. И не увидел, как Лукас, выйдя, с тихим, металлическим щелчком повернул в замочной скважине массивный ключ. Ночь принесла прозрение. Проснувшись в абсолютной, давящей темноте, Ричард подошёл к окну и отодвинул портьеру. Под пальцами он почувствовал не холод стекла, а шероховатую, неподатливую древесину. Сердце упало. Он потрогал ставню – она не поддалась. С другой стороны что-то туго, намертво звенело. Цепь. Замок. Паника, сдержанная усталостью, хлынула на него. Он бросился к двери – та была заперта. Он стал стучать, звать – лишь гулкое эхо отвечало ему из коридора. Так начались его дни в золотой клетке. Еду – простую, но качественную – приносили два глухонемых, могучих слуги, не реагируя ни на вопросы, ни на угрозы. Лукас не появлялся. Ричард метался по комнате, слушая шум прибоя, который был так близок и так недосягаем. Он понял всё. Его узнали. И теперь он – товар, заложник, разменная монета в чьей-то игре. А письмо с известием о «найденном сокровище» уже летело на север, в Олларию, адресованное тому, кто заплатит самую высокую цену. Дни слились в однообразный кошмар. Ричард уже потерял счёт времени, когда однажды утром за дверью послышались не привычные шаги слуг, а быстрые, твёрдые, знакомые до боли удары каблуков по каменным плитам. Сердце Ричарда замерло, а потом забилось с такой силой, что стало трудно дышать. Ключ повернулся в замке с громким, решительным щелчком. Дверь распахнулась. В проёме, залитый светом из коридора, стоял он. Рокэ Алва. Он был в дорожном плаще, сброшенном на плечи, лицо его было бледным от бессонных переходов и скрываемого до поры шторма эмоций. В его позе читалась нечеловеческая усталость и стальная собранность. Он вошёл в комнату, и дверь снова закрылась за его спиной – теперь уже, казалось, навсегда отрезав Ричарда от мира. Дверь захлопнулась с тихим, но безжалостным щелчком, отрезав Ричарда от мира. В комнате, пахнущей морской солью и пылью запертых ставень, царила гробовая тишина. Рокэ Алва стоял в проеме, его плащ, пропитанный пылью дальних дорог и ночной влагой, тяжело свисал с плеч. На его лице, бледном от бессонных переходов и невыносимого напряжения, не было ни гнева, ни триумфа охотника, нашедшего добычу. Было лишь опустошение, настолько глубокое, что его грани терялись в темноте. Ричард стоял посреди комнаты, застывший, как олень перед факелами охотников. Его сердце колотилось в горле, а в голове пронеслось одно-единственное слово: Конец. Это был конец бегству, конец иллюзиям, конец всему. Он ждал взрыва. Ждал, что Рокэ бросится на него, схватит за горло, будет трясти, кричать, требуя объяснений за недели ада, которые они оба прошли. Но Рокэ не двинулся с места. Он медленно, с какой-то нечеловеческой усталостью, перевел взгляд с беспорядочно смятой постели на лицо Ричарда. И в его глазах Ричард прочел не ярость, а что-то совершенно иное – такую глубокую, бездонную боль, что у него самого перехватило дыхание. Это была боль не от предательства, а от потери. Боль человека, который сам себя приговорил к одиночеству. - Дикон… – прошептал Рокэ. Его голос был хриплым, сорванным, будто он неделями не произносил ни слова. Он прозвучал не как обращение, а как стон, вырвавшийся помимо воли. И затем произошло нечто, что Ричард не мог представить даже в самых страшных своих кошмарах. Рокэ Алва, Повелитель Ветра, первый маршал Талига, человек из стали и льда, чье одно имя заставляло трепетать целые армии… медленно, почти церемониально, опустился перед ним на колени. Он не упал, не рухнул. Он именно опустился – с такой гравитационной тяжестью отчаяния и смирения, что сам воздух в комнате, казалось, сгустился. Он не потянулся к Ричарду, не схватил его руки. Он просто остался сидеть на коленях, опустив голову, его плечи обвисли под невидимой тяжестью. Он смотрел не на Ричарда, а куда-то в пол между ними, как будто видел там все свои ошибки, выложенные в ряд. - Прости меня, – сказал он так тихо, что слова едва долетели до Ричарда. – Прости. Не за то, что нашел. А за то, что… за то, что ты вообще должен был бежать. За то, что моя жизнь, моя репутация, мое проклятое прошлое… заставили тебя поверить, что здесь, рядом со мной, тебе может угрожать опасность. Это… это величайшее мое поражение, Ричард. Не как маршала. Как человека. Ричард стоял, не в силах пошевелиться, не в силах издать звук. Вся его защитная броня из страха и гнева дала трещину. Он видел этого могущественного человека на коленях, сломленного не врагами, а собственным сердцем, и что-то в нем неумолимо таяло. - Встань, – наконец выдавил он из себя, и его собственный голос прозвучал чужим. – Встань, Рокэ. Ты… ты не должен… - Я должен, – перебил его Рокэ, все еще не поднимая головы. – Я должен был сделать так, чтобы ты ни на секунду не усомнился в своей безопасности. Я должен был быть для тебя крепостью, а не источником страха. И я проиграл. Я проиграл еще до того, как ты ушел. Потому что если бы я выиграл… ты бы просто пришел ко мне и спросил о той ерунде, которую тебе наговорили. А не бежал в ночь, как затравленный зверь. Он поднял наконец глаза. И в этих глазах, знавших кровь и сталь, стояла такая голая, незащищенная искренность, что Ричарду стало физически больно. - Я никогда, – сказал Рокэ, и каждое слово было выковано из стали его воли, – никогда не строил против тебя никаких планов. Никаких. В моих мыслях о тебе не было места для лжи, для предательства или для… для смерти. Ты был… есть… единственный свет в этом кромешном аду, который я называю своей жизнью. И мысль о том, что ты мог поверить в обратное… она сводила меня с ума. Она и сводит. Ричард чувствовал, как его колени подкашиваются. Он медленно, словно во сне, опустился на пол, оказавшись на одном уровне с Рокэ. Они сидели друг напротив друга, как два изгнанника в пустом зале. - Мне… мне сказали, – начал Ричард, и голос его дрожал. – В ту ночь. У камина. Мне сказали, что все твои ласки – это яд. Что ты ждешь момента, когда я полностью доверюсь, чтобы… - Он не смог договорить. Рокэ не шелохнулся. «Кто?» – спросил он одним словом. И в этом слове не было угрозы, лишь потребность докопаться до корня яда. - Хуан, – прошептал Ричард. На лице Рокэ не дрогнул ни один мускул, но в его глазах промелькнуло что-то страшное – не гнев, а холодное, абсолютное понимание. Как будто он увидел кусок головоломки, который все объяснял, и от этого объяснения стало еще хуже. - Хуан, – повторил он без интонации. – Мой старый Хуан. Который служил моему отцу. Который… вынес мое тело с поля боя, когда меня искрошили в клочья. - Он закрыл глаза на мгновение. - Он видел в тебе сына Эгмонта Окделла. Мятежника. Убийцу таких же, как мой отец, верных короне. Он не мог смириться с тем, что я позволил тебе войти в мой дом, а тем более… в мое сердце. Для него это было предательством памяти всех, кто пал от рук твоих сородичей. Рокэ открыл глаза, и взгляд его был направлен куда-то вглубь самого себя. - Он думал, что защищает меня. От тебя. От моей же «слабости». Он решил, что лучше изгнать тебя ложью, чем позволить тебе стать моей ахиллесовой пятой. Он… он любит меня. Как сына. И, как и многие любящие, совершил чудовищную ошибку, думая, что знает, что для меня лучше. В комнате снова воцарилась тишина, но теперь она была другого качества. Не враждебная, а тяжелая, наполненная грузом открывшейся правды. - А письмо? – спросил Ричард, все еще не веря, что кошмар может быть таким банальным. – От Штанцлера. Там говорилось, что я опозорил тебя… что вся страна смеется… Рокэ горько усмехнулся, и в этой усмешке было больше боли, чем в любом крике. - Штанцлер – шавка, которая лает на того, кто кажется слабее. Он учуял кровь в воде. Мою «слабость». Он не знал правды, но инстинкт падальщика подсказал ему, где можно укусить. Я сжег это письмо, даже не дочитав. Потому что мне было наплевать на всю страну, на весь свет. Мне было нужно только найти тебя. Он помолчал, собираясь с мыслями. - А потом… потом было письмо от Лукаса Вейла. «Нашел у себя интересную птичку с севера. Похож на того, кого вы ищете». Он просил целое состояние. Я отдал бы вдесятеро больше. Я мчался сюда, не останавливаясь, боясь опоздать на секунду… боясь, что это снова ловушка, что тебя уже нет в живых… Ричард слушал, и стена между ними рушилась с грохотом. Он видел теперь не грозного маршала, а изможденного, отчаявшегося человека, который прошел через ад, чтобы добраться до этой комнаты. Который готов был унизиться, упасть на колени, лишь бы вернуть его доверие. - Я… я так испугался, – признался наконец Ричард, и слезы, которые он сдерживал все эти недели, наконец вырвались наружу. – Его слова… они легли на старый страх. На то, что мне годами твердила мать. Что я – Окделл, что я ношу в себе вину отца, что я не могу рассчитывать на счастье, на любовь… Что я должен либо отомстить, либо быть наказанным. И когда он сказал это… это было как подтверждение всех моих самых страшных мыслей о себе. Рокэ медленно, очень медленно, как будто боясь спугнуть, протянул руку. Он не стал хватать Ричарда, а просто коснулся его щеки, смахнув слезу большим пальцем. - Ты не виноват в грехах своего отца, Дикон, – сказал он с невероятной нежностью в голосе. – И ты не наказание. Ты – дар. Самый неожиданный и самый драгоценный дар, который когда-либо падал в мои проклятые руки. И вина за то, что ты не смог в это поверить, лежит на мне. На мне, который не сумел создать мир, достаточно безопасный для твоей веры. Они смотрели друг другу в глаза в полумраке запертой комнаты. Море за окном бушевало, но его грохот уже не был звуком тюрьмы. Он был просто фоном, символом внешнего мира, который пытался, но не смог их разлучить. - Что теперь? – тихо спросил Ричард. – С Хуаном? С… всем этим? Рокэ глубоко вздохнул. - Хуана я отправлю в отдаленное поместье. Увидеться с ним… я не смогу. Не сейчас. Потому что я понимаю его мотивы, но простить то, что он сделал тебе, что он сделал нам… я не могу. Теперь – теперь мы едем домой. Но сначала я должен кое-что сделать. Он наконец поднялся с колен, но не как властитель, а как человек, нашедший твердую почву под ногами. Он подошел к запертой двери, и прежде чем постучать, обернулся к Ричарду. - Домой, Дикон. Где бы ты ни был – если я рядом, это твой дом. И я поклянусь тебе чем угодно – этой шкурой, что висит у нашего камина, моим мечом, своей жизнью – что никто и никогда больше не заставит тебя усомниться в этом. Никто. И в его словах не было пафоса или театральности. Была лишь простая, неоспоримая правда, выстраданная и выкованная в неделях отчаяния. Стены тюрьмы рухнули. Оставалось только выйти из них – вместе.