Пасмурно

      Что вы думаете о пасмурной погоде? Может, её бледность приносит вам спокойствие, а серые тучи, напоминающие большое покрывало, чьего конца и края не видно, дают вам долгожданное чувство защищённости после знойного солнца или нещадных ветров? А может, всё наоборот, и огромные облака, сливающиеся в бесцветную массу и скрывающие яркое небо, вытягивают всю краску из вашей жизни и давят на вас, не давая навязчивому чувству тоски наконец пропасть?       Иногда, от скуки, Джаст сам удивлялся своим философским мыслям, прямо как сейчас, когда он сидел на очередной лекции, где преподаватель в очередной раз упоминал те же вещи и в очередной раз упрекал студентов в их несостоятельности. И всё ради чего? Чтобы эти студенты в панике пытались найти хоть какую-то информацию по его зачёту, который, такое ощущение, сам дьявол ему шептал, где за хотя бы один вопрос, на который ты, не дай Бог, не ответишь, он обещал превратить твою будущую карьеру в ад? Чтобы в итоге, когда ты, не то что с недосыпом, а с полным отсутствием сна, пришёл к нему на зачёт, он тебе без задней мысли сказал: «Джаст? А ты чего пришёл? Я тебе давно автомат поставил. Ты ж мальчик способный, по тебе сразу видно, что пришёл сюда учиться. Ты не переживай, лучше к другим предметам подготовься».       И после такого, когда тебе ещё и выходить надо было не за час, а за целых два, чтобы успеть на его, естественно, первый по очереди зачёт, после того как первый попавшийся в квартирке съеденный батончик не оставил после себя и воспоминания, в тебе что-то умирает. И это что-то, скорее всего, твоя нервная система, от которой и так оставалось только «нервная». И даже при всём своём чувстве справедливости и желании быть во всём правым, Джаст даже не спорит. Да что уж там, он даже глаза не закатывает. Он просто пялится в стену за преподавателем несколько секунд, потому что сил фокусировать взгляд уже нет, и просто говорит: «Хорошо. Спасибо». И медленно выползает из аудитории, ведь энергии не осталось даже на то, чтобы формировать полноценные мысли, куда уж там до физической активности. Ведь ощущение, что одно резкое движение — и та пара энергетиков, выпитая ночью в порыве старательной учёбы, всё же дойдёт до его сердца, и тогда он уже точно не встанет.       Сама лекция его давно не интересовала, поэтому в надежде занять себя хоть чем-то он бесстыдно рассматривал бледные облака, снова затянувшие небо. Но его внимание привлекли некоторые однокурсники, которые открыто собирали свои вещи, даже не дождавшись полного окончания монолога профессора. Тогда Джаст решил оторвать свою затёкшую руку от подбородка и посмотреть время. «13:34». Неужели, долгожданный конец учебного дня. Сейчас всё, чего он хотел, — это доехать до своей квартирки и завалиться в постель, да так и уснуть, и проспать столько, чтобы это промозглое липкое чувство усталости уже отпустило его грешную душу. В принципе, он и планировал придерживаться этого плана, только знакомая рука по-собственнически повисла на его плече. — Господи, наконец этот старпёр закончил, я уже думал, что коньки откину, — приятно-звонкий голос заполнил навязчивую пустоту в голове Джаста. — Ну, вообще-то, он ещё не закончил, Секби, а то, что вы все начали собираться до полного окончания пары — очень неуважительно, — проговорил Джаст, слабо махнув рукой, намекая на других однокурсников. Он не мог упустить возможности подстебнуть друга. — Да этот дед ещё резвей нас начал собираться! Во, посмотри, он уже почти собранный!       И вправду, объект их разговора, который, казалось бы, только что активно пытался что-то донести до учащихся, уже заканчивал собирать свой дипломат, а ведь сам только пытался упрекнуть ребят за нетерпеливость и неусидчивость. Сильная рука неприятно потрясла Джаста за плечо, вытягивая из затягивающей прострации. Ему точно нужно что-то делать со своим сознанием. Дереализация в последнее время слишком часто его навещала, а это затратный процесс, из-за которого нельзя рационально распределять своё время. — Ну так что делать собираешься-то? — Секби медленно начал вести Джаста в сторону выхода. — Как будто у меня какие-то грандиозные планы бывают. Завалюсь в квартиру и лягу спать. — А завтра, типа, не пойдёшь? — А есть смысл? — Всё, сходишь с тропинки отличника и гордости универа? Ай-яй-яй, Джастик, как ты можешь.       Но он уже не следил за происходящим. Он просто позволил вести себя прочь от учебного заведения, прямо на улицу. Ту самую холодную колючую серую улицу, где вместо яркого жёлтого солнца неприятно отражали свет белые тучи. Секби уже давно убрал свою руку с плеча Джаста, но он всё ещё чувствовал там приятную тяжесть. А голос его друга прогонял преследующую меланхолию, заставляя Джаста шевелиться и участвовать в разговоре, вставляя редкие саркастические комментарии. Джаст не считал себя изгоем или социофобом, совсем нет, по-умному он называл себя интровертом. Однако он не мог не признавать, что компания Секби была для него приятной. Сперва он был уверен, что Секби станет той ещё надоедливой мухой с его активным поведением и громкими выражениями, но всё же была в нём то ли харизма, то ли ещё что-то, чего Джаст не понимал, чем он предрасполагал людей к себе. Джаст ему не завидовал, он сам хорошо ориентировался в обществе. Джаст был даже рад, что среди друзей у него есть такой человек. — А, блин, мы уже до тебя дошли. Ну, давай тогда, свидимся ещё.       Тихое «Ага» и громкий хлопок при пожатии рук. Боже, если вы думали, что кто-то до сих пор прикалывается этим, пытаясь добиться идеального хлопка, то знайте, Секби является представителем таких людей. Но Джаст-то уже не первый день знаком со своим приятелем, а он-то «мальчик сообразительный», так что он от скуки давно высчитал и силу, да даже градус движения своей руки, так сказать, вывел формулу идеального рукопожатия, что всегда беспроигрышно вызывало восхищение его долговязого друга. И сегодня не было по-другому. После звонкого хлопка Секби широко улыбнулся, удовлетворённо хмыкнув, на что получил утвердительный кивок. А после развернулся, живо махнул рукой на прощание и ушёл в своём направлении, забирая щит из жизнерадостности с собой, позволяя вязкой меланхолии вновь пробраться под пальто и неприятно осесть в голове мутной тяжестью. Иногда Джаст размышлял, что эти ощущения он стал воспринимать как рутину, что они стали неотъемлемой частью его жизни, которые давно не тревожили его на серьёзном уровне, но и полностью игнорировать их не получалось.       Он не любил шум, ему однозначно нравилась тишина, но всё же один минус у неё был. И этот минус присутствовал, пока он поднимался по лестнице на свой этаж. И этот минус присутствовал, когда он устало заваливался в свою квартиру, когда он включал чайник и медленно плёлся в свою спальню. И даже тогда минус присутствовал, когда он уже лежал без задних ног на своей скрипучей дряхлой постели, пялясь пустыми глазами в стену, находясь на грани сна и сознания, пытаясь оставаться преимущественно на второй стороне, потому что ещё одного ожога на руке от забытого чайника, заработанного так глупо, он не хотел. Так, что же за минус, спросите вы? Тишина была несвойственно громкой, даже звонкой в голове. Но с голосом Секби даже в сравнение не шла. Этот звон неприятно резал слух, противно взваливая груз собственных мыслей, не давая и головы поднять. Этот режущий писк будто сдавливал черепную коробку в тиски, закрепляя себя ещё и неумолимой тоской, что укрывала тело своим мокрым ледяным одеялом. И что удивляло Джаста больше всего, он как-то умудрился пропустить тот переломный момент, когда осень своими золотыми, оранжевыми красками перестала приносить ему эстетическое удовольствие, а променяла его на тот самый депрессивный период. Когда его любимый серый цвет стал ассоциироваться с холодной бездной, а не чистой аккуратной пустотой. И он не знал, что с этим делать, да и, если честно, не было у него времени искать решения. Так что, когда эта уже несильно любимая тишина слишком начала давить на уставший мозг, он прикрыл глаза, смирился, что, возможно, сон ему сейчас важнее. Только чайник решил напомнить ему о реальном мире своим громким свистом. На что Джаст страдальчески поморщился.       С тяжёлым кряхтением он встал с постели и поплёлся на кухню. Будь здесь Секби, он однозначно пошутил бы про то, что Джаст звучит, как какой-нибудь старпёр. Да и пусть. Сейчас чья-то компания, а особенно знакомого фаната пресмыкающихся, была бы для него как раз кстати.       Рука привычно потянулась в упаковку с чёрным чаем, пока второй он по привычке вытряхивал из кружки уже испарившиеся капли воды. А дальше всё как по шаблону: крепкий чай, сопровождающийся рефлексией, быстрый перекус, сопровождающийся мыслями, что пора бы зайти в магазин, и метания между заёбанным Джастом, который просто хочет спать, и праведным студентом Джастом, который должен сделать все задания заранее, чтобы не набрать долгов. Однако в этот раз исход был иным. Выиграла заёбанная версия, так что поверженный Джаст аккуратно поставил посуду в раковину, вернулся в спальню и с блаженным удовольствием упал назад в постель. Возможно, Секби был прав, и Джаст взаправду сошёл с тропинки гордости педагогического состава, но такая, впервые невероятно уютная и мягкая постель твердила ему, что это всё уже неважно. Что иногда сладкая ложь лучше горькой правды, и всё это сейчас не то, о чём стоит так убиваться. Джаст сегодня просто сделает исключение. Один раз не считается, правда?       Считаться, может, и не считается. А вот караться — карается. Потому что сладчайшее пребывание в быстрой фазе сна бесстыдно прервал невероятно настойчивый телефонный звонок. Поначалу Джаст даже не воспринимал назойливый звук, но парой секунд позже ему уже хотелось выть от разочарования. Он очень раздосадованно схватил несчастный телефон и ничего не видящими, но точно ненавидящими глазами пялился в экран, пытаясь разглядеть нарушителя спокойствия. Всё же, перебарывая неидеальное зрение, он с ужасом осознал контакт. «Мама». От такой информации он аж подпрыгнул. Не на ноги, конечно, низкое давление заботливо напомнило, что ему целых двадцать лет, организм уже не тот. Однако сел он ровно по струнке, будто его мать не звонит ему из родного дома, а стоит прямо напротив и застала его за чем-то запрещённым. Он неловко прокашлялся и поднёс к уху трубку, принимая звонок. — Алло? —Алё, сына? —Да, мам? —Ох, привет! А ты чего трубку не берёшь? И с голосом у тебя что? Ты что, простыл, что ли? —Кха-кх… Нет, нет, я просто прилёг ненадолго. У тебя что-то случилось? —У меня всё прекрасно, только ты редко звонишь, но это ничего. Я тебе что позвонила-то, мы с твоей тётей сейчас к тебе едем! — От такого Джаст снова зашёлся в кашле, но вовремя прижал кулак ко рту. —Кх… Погоди-погоди, а-а зачем? Ты же знаешь, у меня зачёт скоро, всё такое, к тому же куда? Мы у меня здесь все не вместимся. —Не переживай, я всё это знаю! Мы просто зайдём ненадолго, уж чай я думаю, ты можешь нам организовать? И!- А?.. Ах, да-да, спасибо, я помню-помню. Я то самое главное тебе ещё не сказала. Нам сегодня надо в церковь зайти! У тебя храм здесь как раз рядом, поэтому мы и решили к тебе по пути заехать, а там уже и туда пойдём. —Так, подожди. От меня требуется просто вас встретить? —Господи, я ж говорю. Мы зайдём к тебе, быстро попьём чая, ну и всё вот это вот, а потом все… — Джаст уже набрал воздуха, чтобы возразить, но, видимо, его мать заметила это раньше, чем он успел этим воздухом воспользоваться, — да, я ещё раз повторяю. Все. — более строгим голосом она поставила точку в этом ещё не начавшемся споре, — Пойдём в храм. Да и мы там не надолго, тебе что, так сложно один раз время с роднёй провести? Давай-давай, как раз за учёбу твою там тоже свечку поставим. Давай, в общем, готовься, мы скоро подъедем уже. — Уже смирившись со своей судьбой, парень решил хотя бы уточнить причину такого празднования. —А, собственно, что за праздник-то? Сегодня тринадцатое октября, я не помню никаких праздников, особенно религиозных. —Да ты вообще религиозных празднований не знаешь, кому ты тут чешешь. Слушай-… — Динамик телефона начал передавать громкие неприятные шуршания, будто абонент с той стороны начал прикрывать уже свой динамик.       По контексту Джаст предположил, что его мать сама не знает причину сего похода и сейчас допрашивает тётю. — Эта! Как-как ещё раз?.. Покров Пресвятой Богородицы, во! — Поставив свою мать на громкую связь, Джаст быстро залез в интернет. —Так это празднуется 14 октября. А заранее не празднуют, это всем известно. —Ой, Джаст, вот тебе лишь бы пререкаться. Потому что мы либо идём сейчас вечером, либо завтра рано утром. Не я расписание служб составляю. Я бы тебе сказала выбирать, но выбирать уже поздно. Короче, ты меня понял?! — Из динамика очень неприятно вырывались громкие обрывки звуков других людей, а также общественного транспорта, — Мы уже доехали до остановки, через минут десять будем. — И уже совсем поверженно Джаст ответил. —Да, я понял…       Из телефона послышались гудки. Джаст убито повалился назад на кровать. Пустил телефон из рук и страдальчески закрыл лицо руками. Полежав так пару секунд, он измученно начал массировать лицо, собираясь с силами, а затем снова резко вскочил, немного пожалев об этом. Ему нужно подготовить свою пещеру к приходу гостей. Не дай Бог, его мать увидит ту же немытую посуду. При гостье ему, конечно, ничего не будет, но потом прилетит вдвойне.

«20:56»

      На столе стояло три разных кружки, а также вазочка со скромным угощением, прямиком из нижних кухонных шкафов. — Ой, Джаст, я тебя вот таким помню! Ха-ха-ха!       Упомянутый неловко потирал ручку своей кружки, пока гостья заходилась в смехе. Мать только подливала масло в огонь, рассказывая всё более неловкие ситуации его детства, на что ту самую тётю буквально разносило ещё больше.       «Она что,успела выпить где-то, что ли? Ну не может это быть настолько смешно».       Джаст не решался даже что-то говорить,было стойкое ощущение, что попытка остановить рассказ его автобиографии будет ощущаться как попытка тушить пожар бензином. Но, видимо, час пробил, потому что его мать решила наконец проверить время и с тревогой осознав, что девять часов уже наступило, она засуетилась. — Господи, уже десятый час пошёл! Мы не опаздываем? —Да что ты суетишься, я смотрела их расписание, у них Всенощное Бдение всю ночь, прямо как в старину, сразу видно, хороший храм! Сейчас таких уже почти не найдёшь.       И тут Джаст понял, что это его шанс. Он никогда бы не подумал, что ему когда-нибудь так захочется пойти в церковь, но сегодня его день исключений. Он заметно оживился и, тихо прокашлявшись в кулак, громко затараторил: — Опаздываем! Слушай, мам, ну мне завтра рано вставать, я ещё хотел пораньше лечь, выспаться там. Зачем оттягивать? Лучше сейчас сходим, к тому же сегодня обещали ночью похолодание, ты же не хочешь, чтобы я простыл?       И он попал в цель. Смотря, как его мать засомневалась, ему даже на душе полегчало. Уж лучше он отстоит в этой церкви, сколько там надо, да хоть всю службу, чем будет сгорать от стыда и позора, выслушивая пересказ своей автобиографии. Не давая гостям времени одуматься, он вскочил из-за стола и начал, как истинная домохозяйка, собирать всю посуду, ярко показывая, что больше он за столом никого терпеть не намерен. К счастью, намёк был понятен, и никто даже не выявил недовольства. Посуда снова оказалась в раковине. Пальто ловко оказалось в руке, а гости были уже за дверью. Навязчивый шёпот интуиции подсказывал всё-таки захватить с собой зонт, ведь потемневшие тучи не вызывали доверия. Многие незаслуженно считали интуицию вещью нерациональной, но, покопавшись в природе этого фактора больше пары минут, можно было понять, что вещь эта очень даже обоснованная.       Доказательств данного вывода долго ждать не пришлось. Пока он со своей матерью и тётей шли в храм, с неба полетели капли, тихо постукивая об асфальт. Всего за минуту погода разошлась в ливне, и его родственники жались к нему, пытаясь полностью залезть под серый большой зонт. До церкви идти было минут пятнадцать, пять из которых дождь нещадно бил по тканевой поверхности переносного укрытия. Когда ливень прекратился, во многих лужах ярко слепило отражение света уличных фонарей. На удивление Джаста, всё их шествие прошло в тишине, так что он позволил себе пуститься в раздумья, рассматривая проходящих рядом людей и сменяющийся ночью вечер.       Всё по ощущениям просто размывалось в тёмно-серую акварель с крапинками ярко-оранжевой краски. Так, не слово за слово, конечно, но они наконец дошли до церкви. Джаст удивился количеству прихожан. Он никогда бы не подумал, что сейчас действительно кто-то ходит в церковь, однако люди вокруг доказывали ему обратное.       Итак, Джаст стоял во дворе храма, как марионетка. «Надо, Джаст. Для приличия». Сбоку послышались слова матери. Эти «приличия» давно уже стали фоном его жизни — обязательной, скучной программой, которую нужно отсидеть. Из-под тяжелых каменных арок доносился приглушенный гул молитвы — громкий бас дьячка, вздохи старушек. Он засунул руки глубоко в карманы пальто, стараясь найти позу, в которой меньше всего ощущалась бы промозглая сырость. Ему вдруг захотелось закурить, но здесь, у храма, это казалось кощунством, очередным вызовом, на который у него не было сил. Но, видимо, физиономия его выглядела настолько страдальчески, что это не прошло мимо внимательного взгляда родительницы. Его мать с усталым вздохом прошлась своей рукой по его волосам. — Ох, тьфу с тобой. Можешь с нами не стоять, но здесь дождись нас хотя бы.       Ответом ей послужил короткий утвердительный кивок. Тёплая рука ещё раз мягко прошлась по голове, а затем пропала, пропуская влажную тяжёлую прохладу. Наблюдая за уходящими родственниками, Джаст тяжело вздохнул. Холодный, а теперь ещё и сырой воздух тянулся, как кисель, неприятно опадая в лёгких. Когда родные пропали из его поля зрения, его взгляд начал метаться в желании сфокусироваться хоть на чём-то, лишь бы скука вновь не нашла его. Скользя по мокрому булыжнику мостовой, по тёмным стволам деревьев, он наконец нашёл точку отсчёта. В углу двора, у подножия большой крепкой липы, каких Джаст никогда не видел, стоял молодой человек в тёмной, почти чёрной рясе. Он методично, с каким-то странным, отстранённым спокойствием поправлял поникшие от дождя цветы — белые и ярко-жёлтые астры, которые казались теперь комками мокрой цветной бумаги. Движения его были точными, лишёнными суеты, точно источая умиротворение. Он не просто делал свою работу — он был её частью, завершающим штрихом этого унылого пейзажа. Так благовейно он выглядел. «Диакон», — догадался Джаст, смотря на ора́рь на левом плече священнослужителя. Что-то щёлкнуло внутри. Жажда хоть какого-то контакта, выхода из накатывающего оцепенения заставила Джаста сделать несколько шагов по скользким камням. Он подошёл почти вплотную, заходя под раскидистые ветви липы, кашлянув для приличия. Звук вышел нервным, сорванным.       Молодой человек обернулся. Не резко, а плавно, как будто его мысли возвращались из далёких странствий. И их взгляды встретились.       У диакона были глаза цвета этого самого неба— серые, бездонные. Хоть и искажались этой противной рыжеватостью уличного света, не позволяя разглядеть истинного оттенка. В них не было ни любопытства, ни раздражения, лишь тихое вопрошание. Будто опомнившись, он поспешил встать на ноги, кротко отряхнув колени. Диакон выпрямился и сложил руки в замок. Оттенки его бледной кожи на пару с блондинистыми волосами также смешивались с фонарным светом. — Извините, — голос Джаста прозвучал хрипло. Он сглотнул. — Скажите, а когда следующая служба? Вечерняя?       Вопрос был идиотским, и Джаст это понимал. Расписание висело на дверях, огромными буквами. Но другого предлога его мозг, затуманенный сегодняшней пасмурностью, предложить не смог. Будто наказывая за собственную глупость, капли, упрямо цепляясь за пожухлую листву старой липы, срывались вниз с ленивым щелчком, попадая за воротник пальто и заставляя вздрагивать. Диакон секунду смотрел на него, изогнув бровь в вопросительном жесте, и Джасту показалось, что в углу его губ дрогнула тень улыбки. Но нет, возможно, это была просто игра света. — В десять, как всегда. — Голос у диакона был тихим, странным, будто шепелявым. — Но если боишься-… — он резко прервал свою речь, слегка опешив. Дьякон прокашлялся и, сделав более просвещённый вид, продолжил свою речь, будто всё так и было задумано, — Если, Вы, боитесь опоздать, можете остаться на Всенощную. Она уже скоро начинается, чуть меньше часа осталось. — его голос вдруг стал громким и оказался даже глубоким. —Нет, я… я просто так, — Джаст не мог не заметить, как собеседник выделил вежливое обращение. Он почувствовал, как краснеет. Такое уважение к себе Джаст ещё не ощущал, поэтому чувствовал себя нелепым подростком, — Спасибо. Он кивнул и, развернувшись, почти побежал обратно, однако один вопрос внезапно посетил его вдруг прояснившуюся голову. Джаст остановился на полшаге и, обернувшись вполоборота, снова заглянул в серые глаза. — Можно узнать, как теб-… Вас. Как Вас зовут? — эти слова он уже произнёс чётко. На что получил слегка озадаченный взгляд, но ответа ждать долго не пришлось. —Алфёдов. Приятно познакомиться?. —Да, приятно. И, вернувшись на заданный курс, он рысцой побежал к зданию храма, где его уже ждала родня. Похоже, разговор затянулся, чего он совсем не заметил, потому что не думал, что его мать закончит быстрее, чем он. Спиной он чувствовал внимательный взгляд. И образ — тёмная ряса на фоне мокрой липы, серые глаза, речь, в которой невольно проскакивала личность, оторванная от Всевышнего, и звенящая в ушах тишина громче, чем церковное пение, — этот образ уже въелся в него, как влажный холод, и наверняка преследовал его всю оставшуюся ночь.