Облачно

      Потолок внезапно стал самым захватывающим пейзажем, какой Джаст только видывал. Он пристально разглядывал каждую трещинку, каждое пятно на давно не новой поверхности, словно в этих причудливых узорах скрывалась разгадка его собственного беспокойства. Наблюдение изредка прерывалось тяжёлыми вздохами, когда он проводил рукой по лицу, пытаясь размять застывшие черты. В его квартире побывало всего два человека, а ощущение было, будто он принял целую толпу малознакомых гостей, и теперь тишина снова гудела в ушах навязчивым, неприятным звоном.       К счастью, сегодня была суббота, и он позволил себе не ехать на ненужные пары, предавшись соблазну валяния в постели. Решение оказалось верным — потому что, несмотря на дикую усталость, сон не шёл. Совсем.       Той ночью он, конечно, не смотрел на часы каждые десять минут и, разумеется, не знал, что ворочался так до двух ночи, запутавшись в паутине собственных мыслей. И уж точно причиной его метаний не был бледный диакон, встреченный прошлым вечером в той старой церкви. Его спокойствие — вот что не давало покоя. Оно будило в Джасте навязчивый интерес, заставляя вновь и вновь возвращаться к блаженному виду Алфёдова. Возникало желание понять природу этого умиротворения целиком и полностью. И, возможно, эти думы слегка подначивали его принцип быть во всём правым, ведь где-то в глубине сознания пробегала идея опровергнуть услышанный тезис — что вера во Всевышнего действительно может подарить тот самый покой, коим, по его мнению, был преисполнен Алфёдов. Эти размышления были единственным, что стояло между ним и честно заслуженным сном. Хотя, как бы он ни хотел провалиться в забытье, мысль назвать тот визит «злополучным» ему в голову не приходила.       Взгляд Джаста метнулся в окно, упираясь в небо. Оно снова было пасмурным, что давно стало нормой. Но сегодня что-то переменилось в его восприятии. Если вчера серость за окном была лишь фоном для меланхолии, то теперь она навевала то странное умиротворение. Тяжёлые тучи, нависшие над городом, больше не давили беспричинной тоской. И где-то на задворках сознания вспыхивала догадка, что это чувство было связано не совсем с небом, но развивать эту мысль он не стал. Новая, аномальная тяга тянула его, как магнит, к тёмным каменным стенам храма, во двор, где росла старая липа. И эта тяга настораживала.       Джаст точно не считал себя религиозным. Людей, искренне верящих, что мир создан Богом, он, бывало, помечал про себя — особенно если они планировали задержаться в его жизни. Нет-нет, он их не осуждал! Каждый имеет право на свободу вероисповедания, слова, неприкосновенность, бесплатную медицинскую помощь — ну и так далее, по списку гражданских прав. Но даже пытаясь принять их точку зрения, он упирался в собственную стену рациональности. Его размышления не доходили дальше призрачных теорий из книжек по психологии. Он мог принять их, но не понять, а если он что-то не понимал, то заведомо считал неверным, что иногда проскальзывало в его поведении. А его раздражало, когда образ толерантного и доброжелательного парня давал трещину.       Неожиданно для себя Джаст схватил телефон. Пальцы сами нашли нужный контакт, и он, недолго думая, услышал в трубке гудки. — Хочешь в кафе? — не дав абоненту опомниться, бросил он. — К двум часам жду в КФС, давай.       И так же внезапно сбросил, не оставив собеседнику шанса на ответ. Грубо? Несомненно. Импульсивно? Ему несвойственно — это мягко сказано. Но если Джаст и вынес что-то из вчерашнего вечера, так это то, что исключения — феномен любопытный. А всё, что пробуждало давно угасший интерес и прогоняло меланхолию лучше любого Секби, было достойно его внимания. Он вскочил с постели и направился в гардероб, вновь ища рукой своё пальто.

«14:26»

— Ходил ли я когда-нибудь в церковь? — родной голос звучал сонно и недоуменно. — Ага, — кивнул Джаст, но, увлёкшись темой, решил, что простых жестов мало. — Нуу... Блин. В детстве крестили-то меня, наверное, но я уже ничего не помню, — видимо заинтересовавшись, Секби начал играть интонациями, то взвизгивая, то переходя на приглушённый, задыхающийся шёпот. — А чтобы я сам, по своей воле? Да не, не было такого. По крайней мере, не припоминаю. А к чему спрос? И почему именно про церковь!       Он жестикулировал так активно, что несчастный кусочек картошки, зажатый у него в пальцах, вот-вот грозился отправиться в неконтролируемый полёт. Джаст же сосредоточенно размешивал трубочкой лёд в стакане, усердно собирая мысли в кучу. — Вот, скажи... — начал он с первой пришедшей в голову идеи, надеясь, что в процессе родится нечто внятное. — Почему люди верят в Бога? Ладно, я понимаю, почему, но... Аргх, неважно. Не то. Заново. Как ты думаешь, людям действительно легче верить в Бога? Я слышал, религии появились, потому что те давали людям нужные им ответы на философские и не очень вопросы. И вообще, люди становятся приверженцами веры, потому что так им... — он оторвался от стакана и посмотрел на друга, — легче. Вот скажи, Секби, ты считаешь, что верить в кого-то незримого и могущественного, кто всё создал, но если ему что не понравится — может стереть всех нас с лица земли, а после смерти отправить на вечные муки за то, что какой-то там левый Вася наступил на бедного муравья... легче? Это проще, чем принять ту же теорию эволюции, где всё по полочкам разложено? Люди требуют ответов, но их действительно устраивает простое «Это всё сделал Бог»?       Секби лишь сильнее округлил глаза. Даже несчастная картошка наконец отправилась в его рот. Но Джаст знал: его долговязый друг относился к любым вопросам — умным, глупым, нелепым — с ответственностью, которую вряд ли проявлял хотя бы на учёбе. Это качество вызывало у Джаста детский восторг, позволяя проводить дискуссии на любые темы. Это ещё одна черта Секби из множества, которая его притягивала. И сейчас озадаченный взгляд сменился сосредоточенной думой. Секби склонил голову набок, придвинул к себе коктейль, и чёлка упала на лицо, будто скрывая ход мыслей. Джаст терпеливо ждал, готовый внимать каждому слову.       Ожидание того стоило. Сделав пару глотков, Секби отодвинул стакан, встряхнул головой, откидывая чёлку, облокотился на стол и, подперев подбородок, вынес вердикт: — Ну, кое-где ты, конечно, сгущаешь краски, но в целом... — он забавно вертел ладонью в такт словам, — я понимаю, о чём ты. Видишь ли, Джаст, не всем нужно копаться в процессах. Не все хотят досконально знать все тайны мироздания: почему солнце белое, а ветер сегодня дует с севера. Ты и сам понимаешь, что мало кто станет в этом разбираться. Ну, типа, солнце белое, потому что волны всех цветов смешиваются, и всё такое... — Джаст неотрывно следил за жестами друга, за его забавными интонациями, которые не давали отвлечься. — Проще же сказать: «Солнце белое, потому что Бог таким его создал!» Хотя они, наверное, скажут, что оно жёлтое, но это уже детали. Короче, ты меня понял!       Джаст опустил взгляд на свой напиток, наконец оставив трубочку и перестав размешивать полурастаявший лёд. Задумчиво рассматривая стекающий по стакану конденсат, его мозг активно анализировал слова друга, быстро вынося новые интересующие его аспекты. Джаст не хотел заставлять Секби долго ждать, особенно когда тот так быстро наградил его ответом, так что, ухватившись за тоненькую нить своих мыслей, он продолжил, надеясь не потерять суть: — Хорошо, я тебя понял. Если говорить просто: они требуют быстрого ответа, а не подробных объяснений. А если... — О, и ещё кое-что! — перебитый Джаст осуждающе посмотрел в голубые глаза напротив. — Ну не злись, Джастик, просто я хотел раньше сказать, но я забылся. Я был в потоке! — Секби горделиво ухмыльнулся, на что ему всё же позволили продолжить речь. — Слушай меня сюда, я тебе сейчас такую философскую вещь скажу: многим людям свойственно перекладывать ответственность на других, так как эта ноша может казаться им непосильной. И это даже касается не только верующих людей.       На такое утверждение Джаст показательно изогнул бровь, высказывая своё вопрошание, на что Секби закатил глаза, вызывая тихий смешок. — Да, Джаст, неверующих людей это тоже касается. Аргх, ладно, я тебя понял. Большинства. Большинства неверующих людей это тоже касается. Но давай сначала с верующими разберёмся. Люди кладут страшную для них ответственность на кого-то другого, кого-то, у кого больше власти, просто чтобы им самим жить было легче. И не на правительство ведь стрелки переводить? И, знаешь... Люди — это ходячие противоречия. Мы нуждаемся в ощущении контроля, но при этом не хотим быть ответственными за что-то важное, за что нас потом камнями будут закидывать, если мы вдруг ошибёмся. Мы требуем правды, но при этом готовы верить в ту истину, которая симпатизирует и подходит нам больше. Даже если это и не истина вовсе. Людям нужно не столько истинное знание, сколько… опора. Уверенность в себе и завтрашнем дне. Что всё не просто так. Что за хаосом есть порядок, пусть и не всегда нам понятный. А наука… — Секби сделал драматическую паузу, отхлебнув коктейля, — наука часто говорит: «Мы не знаем, но мы активно ищем». А это не всем по душе. Слишком шатко. Слишком непостоянно.       Джаст слушал, и в его голове, словно пазл, начинала складываться картинка. Он смотрел не на Секби, а куда-то в пространство за его спиной, где через окно кафе виднелось всё то же серое небо. «Опора. Уверенность». В его собственной жизни с этим было туго. Всё было зыбко: учёба, превратившаяся в рутину выживания, будущее, маячащее где-то в тумане, собственное состояние, балансирующее на грани апатии и раздражения. Может, в этом был ключ? Не в Боге как в некоей высшей силе, а в том спокойствии, той незыблемости, которую Он дарил? Ту самую, которую он увидел во вчерашнем диаконе? В том, как тот поправлял цветы — без суеты, с удовольствием, будто в каждом его движении был свой, неспешный и вечный ритм.       Разговор постепенно сошёл на привычные рельсы: университетские сплетни, планы на выходные, которые вряд ли когда-нибудь осуществятся. Но где-то далеко, на задворках сознания Джаста уже зрело решение. Оно было иррациональным, импульсивным, совершенно на него непохожим. Но его цепочку мыслей безбожно прервали. Закидывая очередную порцию картошки себе в рот, Секби резко промычал, привлекая к себе внимание, чем сильно напугал студента. На испуганный и вопрошающий взгляд парень в своей излюбленной жёлтой кофте в клетку поспешил разрешить возникший вопрос: — Я что хотел спросить-то! — начал Секби, пытаясь всё-таки проглотить непрожёванную картошку. — А ты чего вообще про церковь-то спросил? Я у тебя это, конечно, ещё в начале спросил, но ты так искусно проигнорировал, что я даже и забыл об этом.       Джаст направил взгляд в пол. Он сам ещё не хотел до конца осознавать причину такого интереса. Раздумывая над тем, каким ответом он бы всё же смог утолить интерес друга, при этом не вызвав абсолютно противоположный эффект, ему в голову пришла очень иррациональная идея. И почему-то Джаст решил её опробовать: — Хочешь пойти со мной в церковь? — он посмотрел в глаза напротив, поддерживая свой будничный образ, будто он такое каждый день спрашивает и они только что не рассуждали над тем, нужна ли религия вовсе.       И боже, как же не рассмеяться было для него сложно, потому что настолько озадаченное лицо у Секби он никогда не видел. Тот, даже как-то замявшись, решил отвлечься на выбившуюся из причёски чёлку. Но долго в замешательстве тот не находился, резко схватив свой коктейль, Секби, посмеиваясь, тоже впился в зелёные глаза перед ним: — О как. Очень странные у тебя вкусы, Джаст. Спасибо за приглашение на такое своеобразное свидание, но вынужден отказаться. Ты тот ещё красавчик, не переживай, дело не в этом. Просто если серьёзно, то мне по делам сейчас бежать надо. Если ты реально хочешь на службу сходить, то я-то не против, только в следующий раз и, как-то более спланировано, окей? —...Окей.       Честно говоря, он ожидал от своего друга такой выходки. Он бы скорее удивился, если бы тот не пошутил про свидание, слишком часто Секби прибегал к такому юмору, когда Джаст звал его куда-то. Правда, вот «отшил» он его впервые.       Попав в лапы неловкого молчания на пару минут, друзья всё-таки закончили с едой. Когда они вышли из кафе, влажный воздух обволок их, словно кокон. Секби, энергично похлопав по плечу, умчался по ранее упомянутым делам, в очередной раз унося с собой щит своей жизнерадостности. И вновь наступила тишина. Но на этот раз она не была гнетущей. Она звенела наполненным ожиданием, воодушевляя Джаста. Он будто ненадолго возвращался в прошлое, когда тишина была лишь просторным полигоном для новых идей, шевеля его воображение.       Джаст медленно побрёл по улице, не направляясь конкретно домой. Ноги сами несли его по знакомому маршруту. Он искал оправдания. Рациональные, логичные, которыми славился его мозг, чтобы объяснить самому себе это странное влечение. «Можно зайти поставить свечу за упокой… за кого? — мысленно ёрничал он. — Или за здравие… своё собственное, что ли?» Звучало нелепо.       Он прошёл мимо книжного, замедлив шаг. «Может, купить какую-нибудь духовную литературу? Для ознакомления». Но рука так и не потянулась к двери.       Предлоги рассыпались, как песок. И тогда он просто остановился на полпути, под тем самым серым, бесконечным небом. Он признал. Признал, что ему нужно то чувство странного, щемящего покоя, которое он испытал вчера. Ему нужен ещё один взгляд этих серых, бездонных глаз, чтобы проверить: было ли это игрой света или же там, в самом деле, нашёл приют тот самый порядок, которого ему так не хватало.       Решение пришло без слов. Оно просто улеглось в нем тихим, твёрдым знанием. Завтра. Завтра он снова пойдёт к храму. Не как жертва, насильно притащенная за шкирку ради просвещения, и не как любопытствующий атеист, желающий поглумиться. А просто как человек, которому внезапно захотелось тишины не пустой, а наполненной смыслом. И, возможно, ещё одного разговора с диаконом по имени Алфёдов.       Но какой-то случайный прохожий сбил его наваждение, задев плечом. Джаст так опешил, что просто глупо пялился на нарушителя цепочки его грандиозных дум. — Чего встал посреди дороги? Тут вообще-то люди ходят!       Студент послушно отошёл от центра тротуара и прижался к стене ближайшего здания, пока незнакомец, недовольно цыкнув, продолжил движение. Будь бы тут Секби, он бы однозначно сказал: «Вот хамло! Тут кроме него даже нет никого сейчас!». Эти мысли вызвали у парня слабую улыбку, так что он просто продолжил свой путь. Не размышляй он сейчас о мало знакомом, но таком интригующем бледном лице, он наверняка бы начал ненужный, незамысловатый конфликт. Точно бы упрекнул незнакомца в его недальновидности и агрессивности. И абсолютно точно вышел бы из этого спора победителем. Но его голова была заполнена совершенно другим. Старая липа, разноцветные астры, звон колокола...       Уверенно шагая по улице, он вернулся к своим размышлениям.       «Спокойствие дарит не столько вера в Высшие силы, сколько уверенность в завтрашнем дне, которые эти силы им обещают. А наука честно признаётся, что стопроцентно гарантировать ничего не может.»       Джаст засунул руки поглубже в рукава.       «Но при этом уже случалось столько трагедий, в которых людей не удавалось спасти, и они это игнорируют? Или просто принимают за должное?»       Он ускорил шаг, когда его начали окружать знакомые улицы.       «Это и есть то, что называют судьбой? Судьбу нельзя изменить или мы не хотим прикладывать усилия, необходимые для её изменений?»       Тишину разбил нежный звук колокола, слышимый издалека. Опомнившись, Джаст замедлил шаг, так полностью и останавливаясь. Тогда он заметил, что ноги несли его в храм. Пройди он по этой тропе ещё минут шесть, так бы и пришёл туда, но он себя одёрнул.       «Не сейчас. Не сегодня. Я ещё не знаю, что сказать. А нужно ли вообще что-то говорить?»       Так что он разворачивается и в этот раз сознательно направляется в квартиру. Завтра, как он и обещал, он пойдёт в церковь. Не ради того, чтобы проникнуться душой, а ради своего исследования.       Привычно заваливаясь в квартиру, он по обычаю ставит чайник, в этот раз выбирая отвлечься на телефон, нежели на рефлексию. Но ничего нового он там не находит. В соцсетях ничего интересного, как и в новостях, так что разочарованно он откидывает устройство на стол. И снова рутина, впившаяся в него своими клещами. Эту часть своей жизни он уже натренированно пропускает мимо своего сознания и, без памяти оказываясь в постели, он вновь поднимает свои глаза на потолок.       Уже знакомый пейзаж расстилался у него перед лицом. Сложив руки на груди, он сосредоточенно пялится наверх, поддаваясь раздумьям.       «Завтра ведь воскресенье? Значит, у меня ничего не должно быть. Прекрасно. Завтра. Завтра я туда зайду и опять поговорю с ним. Интересно, а с ним много кто так заговаривал? Если так, то помнит ли он меня ещё вообще? Даже если нет, то я напомню. Обязательно напомню.»       Переворачиваясь на бок, он устало выдыхает, но слабая улыбка всё же растягивается на его лице. Воодушевлённый мозг говорит ему: «Давай! Завтра! Завтра ты сможешь с ним поговорить!»       И, чувствуя вдохновение, он закрывает глаза.

«11:36»

      Нет. Он не сможет. «Почему?» — спросите вы. Он сам усердно пытался найти объяснение этому феномену. Джаст не был трусом, по крайней мере себя таковым не считал. Думал, что даже намёков на это никогда не подавал, однако вот он — вновь пришёл в этот злосчастный храм, посильнее заталкивая руки в карманы своего пальто, и понимал: он не мог найти в себе сил зайти в церковь. А может, он не мог найти в себе смелости, чтобы это сделать? Вторая мысль неприятно отдавала у него на языке, что заставило его слегка скривиться. Но сделать неутешительный вывод пришлось — подойти ближе он явно не мог. Так и стоял, как истукан, в центре тротуара уже минут пять, и людям приходилось его обходить. Возможно, стоял он так, уже как дурак, потому что люди приходили и уходили, закончив со своими делами, а он не мог ничего сделать, только мешая прохожим.       И Джаст разворачивается и уходит. «Позорно сдаёшься» — говорит неприятный тихий голосок. «Тактически отступаю» — отвечает Джаст. Но кулаки сжимает ещё сильнее, ведь липкое разочарование неприятно тянет сердце вниз. И слегка поджимает губы, оправдывая это подувшим холодным ветром. Хотя он прекрасно знал, что больше всего его расстроило. Он шёл сюда ради разговора с диаконом, который, возможно, ответил бы на его вопросы, а может, задал бы только больше, а он не смог хотя бы подойти к церкви, что уж там про «завести диалог». Но это ещё не вся трагедия, самое постыдное, что Алфёдова он даже не увидел! Как бы усердно Джаст ни рассматривал улицу перед храмом, ни искал того среди прихожан, ни осматривал ту самую старую липу, где впервые увидел его, всё было тщетно. Тот был либо в самом здании, либо вообще здесь ещё не появлялся. Джаст поправил в очередной раз скатившиеся очки. Он так резво мотал головой, когда с тихим ужасом осознал, что знакомого диакона найти не может, что его очки несколько раз оказывались на тонкой грани того, чтобы отправиться в полёт и встретиться с мокрым булыжником мостовой.       Джаст, конечно, пустил все силы, чтобы не выглядеть брошенной сутулой собакой, но он однозначно таковой себя чувствовал. И вот он — заваливается к себе в квартиру, снова морально выжатый, будто он только вернулся с универа. Его взгляд бесцельно бегал, смотря то в окно, то в телефон, иногда невольно падая на знакомый контакт. Но он не решался туда нажать. Джаст томно вздыхает: — Завтра. После пар у меня ничего не должно быть. Может, даже Секби будет свободен?       Больше пытаясь себя успокоить, он адресует эти слова пустоте.

«16:35»

      Нет. Не будет. Они буквально были в пяти минутах от их пункта назначения, как Секби кто-то позвонил, и тот, очень сердечно извиняясь, бросил Джаста одного на произвол судьбы. И стоя напротив церкви, как вкопанный, ему очень хотелось злиться на своего друга. Только вспоминая его щенячьи глазки, он решает припомнить ему это позже. Джаст снова наблюдал издалека, чувствуя, как вязкое разочарование опять начинает обволакивать его грудную клетку. Алфёдов стоял вдалеке, с кроткой улыбкой пропуская прихожан, иногда что-то им подсказывая, а иногда просто кивая на их приветствия. Рядом с ним активно маячил какой-то белокурый парень, который иногда дрожащими руками поправлял свои чудаковатые красные заколки в волосах. Он скакал туда-сюда, видимо, в попытках отогреться, потому что был он в одном подряснике.       «А вот и местный дьячок, походу».       Тот активно растирал свои плечи, слегка подрагивая. Иногда наклонялся и активно перешёптывался с Алфёдовым. Для Джаста было изумлением наблюдать за тем, как тот саркастично закатывал глаза и без конца фыркал на любые фразы своего знакомого. А может, и друга. В этот момент диакон показался и вправду живым, и Джаст для себя вынес, что хочет увидеть эту часть церковнослужителя самостоятельно, не просто присутствуя вдалеке, а участвуя непосредственно.       Планы у него, конечно, были безусловно грандиозными, но суровая реальность услужливо напомнила, что он не мог даже подойти к зданию, а о разговоре и речи идти не могло. Неприятное ощущение неизвестности заковывало его ноги в свои холодные кандалы, не позволяя и шагу ступить. Улица была слишком оживлённой, и полностью он это прочувствовал, когда его очередной раз задели плечом, почти сбивая с ног. Не желая быть поваленным на землю такой беспощадной толпой, студент решил ретироваться в очередной раз. Склизкое разочарование, ненадолго отступив, всё же вернулось, настырно захватывая ещё и падающее настроение Джаста за собой. Раздосадованный, он вновь себе обещает, что, возможно, не завтра, но он обязательно добьётся разговора с диаконом. Ему просто нужен повод. Убедительная причина, с которой он бы не показался дураком перед ним, а может, он боялся показаться дураком перед самим собой. Угрюмое пасмурное небо, будто улавливая настроение парня, неприветливо потемнело.       «Почему люди вообще ходят в церковь? Поставить свечку за что-то? Это будет выглядеть глупо. Отстоять службу? Мне нужно было нормально рассмотреть то расписание, чёрт».       Может, настроение у него было и не очень, но настрой был очень даже боевой. Джаст резко отрывает взгляд от тротуара, поднимая глаза и смотря вдаль. Он немного ускоряет шаг, меняя курс своих размышлений. Окружающая меланхолия незаметно для него повлияла на его разум, так что студент проводит рукой по своим белым, выжженным от краски волосам, будто стряхивая неугодные мысли. И возвращается на свой изначальный курс: рациональность, логика, обоснованность. Верно, ему нужно обосновать своё присутствие. Всё имеет цель, за этим следует процесс, а там достигается результат. А Джаст всегда добивается успешного результата. И какими бы интересными феноменами ни были исключения — стабильность необходима. Он вспоминает — «Наблюдение» — метод познания. Пока он не найдёт обоснование своему приходу, он будет наблюдать.       «Пока не найдёшь оправдание» — снова вещает собственный мерзкий голос, где-то за занавесом.       Джаст игнорирует собственный довод. Его миссия — наблюдение, а объект исследования — диакон Алфёдов. И он с радостью возьмётся за этот «проект».

«17:42»

      Джаст смотрел на свой экран телефона, иногда отрывая взгляд от циферблата, поднимая его на здание перед ним. Сегодня пятница. Почти две недели прошло с начала его «проекта». Проходил ли он успешно? Это вопрос, на который Джаст не мог дать твёрдого ответа. Он безусловно был поглощён процессом, а образ храма впечатался в его сознание, уже как часть рутины. Он многочисленно появлялся перед церковью и останавливался у входа, но так ни разу не решившись переступить порог.       Секби он больше с собой не звал, по крайней мере, пока самостоятельно хоть как-то не продвинется в своей «миссии». Но это и к лучшему, ведь тот скорее всего сказал бы что-то в духе: «Джаст, ты ведёшь себя, как сталкер какой-то. А если бы за тобой так следили, а?» — он даже представлял, с какой примерно интонацией была бы нотация его друга. Джаст опустил глаза на бумагу, что держал во второй руке.       «Сталкер — это человек, проявляющий нежелательную, навязчивую настойчивость и следит за другой личностью. Поведение сталкеров обычно включает постоянные звонки, сообщения, шпионаж, угрозы или другие формы домогательства. А я просто наблюдаю издалека. Я даже ничего про него не знаю, так что твой довод, Секби, некорректен».       Джаст парирует собственную претензию, прикрывая глаза от внезапно подувшего ветра. Собственные размышления и церковь перед ним заставляют вспомнить о незначительных результатах, которых студент добился.       Джаст наблюдал, тихо, спокойно, но с жгучим интересом. Диакон всегда был чем-то занят. То подметал мокрый камень двора широкой метлой, размеренными и грациозными движениями, будто он не убирал отсыревшую листву, а совершал некий ритуал. То поправлял те самые, вечно поникшие от влаги астры. То просто стоял в раздумьях. Как Джасту казалось, иногда Алфёдов выглядел и вовсе безучастно и потерянно, уж слишком часто эти раздумья находили его. И, видимо, его белокурый друг тоже это замечал, потому что в большинстве случаев именно дьячок вытягивал диакона из преследовавших его простраций.       Наблюдая за всем этим, Джаст ловил себя на том, что ищет в чужом спокойствии ответ. Как можно быть настолько погружённым в свое дело? Как можно находить умиротворение в монотонном вытирании дождевых капель с деревянной лавки? Для Джаста любое действие было средством достижения цели: выучить — чтобы сдать, убрать — чтобы не ругали, поспать — чтобы не упасть замертво. Здесь же, в каждом движении диакона, была цель сама по себе. Это была та самая рациональность, которую Джаст так ценил, но доведённая до абсолюта, почти до медитации. И это гипнотизировало. Удерживало внимание на себе, не давая сдвинуться с места, заставляя стоять на месте, подрагивая от пробравшей холодной сырости.       Джаст возвращается из воспоминаний. В очередной раз вертит бумагой в руке. Невольно вспоминается просьба матери. Он получил записку «о упокоении» чуть меньше часа назад. Мать прискорбно попросила сына передать эту записку в храм, ведь некая их дальняя родственница покинула этот бренный мир, а достаточного количества свободного времени ни у кого более близких ей людей в распоряжении не оказалось. Он смотрит на эту бумагу и видит в ней свою причину. Вот оно — его обоснование, но сердце почему-то всё равно тянет вниз. Нет, так продолжаться не может. Он устал кормить себя пустыми обещаниями на завтра. «Сейчас или никогда» — как говорится.       Джаст убирал свой гаджет в карман, обхватывая записку обеими руками, и прижимает к себе. Контрольный вдох-выдох — и он всё же заходит в храм. На его удивление, потолки здесь оказываются ещё выше, чем он ожидал. В нос ударяет запах воска, ладана и старого дерева. Джаст оторвал руку от записки и нервно провёл ей по волосам, озираясь. Алфёдова не было видно. Он подошёл к первому попавшемуся ему человеку, который, на вид, не был здесь гостем. Женщина в храме взяла записку, кивнула, что-то пробормотав. И всё. Дело было сделано за тридцать секунд. Тут Джаст почувствовал острое разочарование — он проделал весь этот путь зря. С глупым чувством он вышел обратно во двор. — Решили-таки снова зайти?       Голос прозвучал прямо за его спиной. Джаст вздрогнул и обернулся. Алфёдов стоял в нескольких шагах. На нём была та же ряса, и в его серых глазах не было осуждения, лишь лёгкая усталость, которая чувствовалась в довольно хриплом голосе. — А? А, да. — Джаст почувствовал прилив жара к лицу. — Я просто… — Ничего страшного, я ведь не упрекаю, я только рад, что вы всё же зашли. — диакон мягко прервал его. Он посмотрел на записку в руке женщины, которую та только что забрала. — По своим? — Дальняя родственница, — пробормотал Джаст.       Алфёдов кивнул. Молчание повисло между ними, не неловкое, а какое-то размышляющее. Джаст держал руки в карманах, всё время сжимая и разжимая кулаки, пытаясь отвлечь себя хотя бы моторикой. Вот он — тот самый разговор, которого он так ждал. — Иногда смерть дальних служит напоминанием о бренности для тех, кто рядом, — наконец, растягивая слова, произнёс Алфёдов. Уставшее выражение его лица заставляло думать, что ему бы хотелось сказать нечто иное, возможно, более приземлённое. — Вы часто ходите в храмы?       «Нет, только когда меня притащат за шкирку», — хотелось сказать Джасту, и это было бы правдой, где-то две недели назад. Он ответил иначе: — Не очень. Но… здесь спокойно.       Взгляд Алфёдова стал чуть внимательнее, будто он что-то прочитал на лице Джаста. — Спокойствие тяжело получить в современном мире. Я надеюсь, вы цените это.       Он не стал развивать тему, лишь слегка склонил голову на прощание и направился внутрь храма. Его тёмный силуэт растворился в полумраке.       Джаст простоял ещё с минуту, чувствуя, как вечерний холод остужает его голову. Эта короткая встреча, разговор, которого он пытался добиться. Где-то на задворках его мыслей вертелось: «И это всё? Мне нужно больше ясности». И сердце, отбивающее спокойный ритм по рёбрам громче обычного, подтверждало его мысли, придавая храбрости, которой ему не хватало.       Чтобы придумать следующий повод, ему понадобилась ещё неделя. «Нужно поставить свечу за здравие», — отчаянно сказал он себе, хотя сам же упоминал, что это будет выглядеть несуразно. В этот раз он купил тонкую восковую свечу и долго искал, куда бы её поставить, чувствуя себя самозванцем. Алфёдов был в храме, он читал что-то у аналоя, низким громким голосом. Смирившись, что с устройством церкви он не разобрался, Джаст сел на дальнюю скамейку и просто смотрел. Смотрел, как свет от лампад дрожит на лике святого, как движутся губы диакона, как он совершает каждое действие с той же точностью и погружённостью, что и при работе с цветами.       После службы Джаст снова оказался во дворе. Он уже думал уйти, когда услышал за спиной: — Свечу поставили?       Алфёдов вытирал руки о ткань, испачканную воском. — Да, — соврал Джаст. — Хорошо, — диакон посмотрел на него, и в его глазах снова мелькнуло что-то похожее на понимание. — Заходите, когда будет необходимость. Или просто так. Двери всегда открыты.       И ушёл, оставив Джаста наедине с нарастающим внутри вихрем. «Просто так». Эти слова стали зреть навязчивой идеей. Студент продолжал приходить, после пар, на выходных, но всё ещё усердно искал причины для своего визита.       Разговоры с диаконом стали более привычными, хоть были редкими и короткими, как вспышки света в сером тумане.       Как-то раз Джаст, поймав на себе тот самый серый взгляд, пробормотал заранее заготовленную фразу: — Прекрасная погода.       Алфёдов, держа в руках огарок свечи, которую только что затушил, поднял глаза к хмурому небу. — Для кого-то да, — просто ответил он. И после паузы добавил: — Вам нравится пасмурная погода? — А вам? — не дав ответа, спросил Джаст, но, посчитав свою выходку грубой, быстро добавил: — Я к ней уже привык.       В другой раз Джаст, нервно теребя ремешок рюкзака, спросил: — Вам не тяжело здесь стоять часами? Холодно же. — Я к этому уже привык, — последовал ответ, и на лице церковнослужителя лишь на мгновение возникла хитрая ухмылка, будто это был его лучший подкол. — Да и тяжесть — понятие относительное. Иногда стоять на одном месте легче, чем бежать без цели.       Каждая такая фраза, произнесённая тихим, чуть шепелявым голосом, отзывалась в Джасте странным эхом. Он ловил себя на том, что повторяет их про себя, разбирая по слогам, как сложную математическую формулу. В них не было назидательности, только констатация.       И, возможно, немного пафоса, что ощущался в растянутых буквах, будто он иногда насильно говорил некоторые свои высокопарные фразы. Но даже его простые слова давали трещины в привычной, выстроенной на сарказме и усталости, картине мира Джаста.       Он продолжал ходить на пары, валиться с ног от недосыпа, подкалывать Секби. Однако что-то изменилось. Вязкая меланхолия, которая обычно оседала в нём после ухода друга, теперь имела противовес — образ тёмной рясы под раскидистыми ветвями липы. Громкая, режущая тишина в его квартире теперь иногда отступала, уступая место памяти о тихом голосе.       Он приходил снова и снова. Сначала раз в неделю, потом через день. А затем предлоги всё же кончились. И идея наконец созрела. Тогда Джаст просто пришёл. Он не покупал свечей, не писал записок. Просто пришёл и стал ждать. Он не размышлял, чего именно. Скорее всего, просто возможности ещё раз увидеть того, чьё спокойствие стало для него точкой опоры в этом размытом мире. Так что он просто стоял у ограды, кутаясь в пальто, неловко наблюдая. Иногда Алфёдов кивал ему, узнавая, иногда — нет, будучи слишком погружённым в свои мысли или работу.       И вот однажды, когда Джаст, уже не стесняясь, просто смотрел, как диакон поправляет орарь, готовясь к службе, их взгляды встретились снова. И на этот раз Алфёдов не просто молча кивнул. Он сделал едва заметный жест рукой — приглашающий, мягкий.       И Джаст, сердце которого неожиданно ускорило ритм в груди, сделал маленький шаг вперёд. Уже не как наблюдатель со стороны, а как тот, кого позвали. Впервые без предлога. Просто потому, что не мог иначе. В глазах Алфёдова было едва заметное ехидство, которое Джаст не мог проигнорировать. Он наконец подошёл к диакону, оставляя почтительное расстояние и чувствуя внутри предвкушение. Он видел, что парень перед ним явно хотел что-то сказать, и студент его не торопил. Алфёдов, наконец разобравшись с лентой, поднял взгляд на собеседника. Видимо, тоже чувствуя некое предвкушение, он не смог сдержать ухмылки. И не просто так, ведь из-за последующих слов Джасту хотелось провалиться под землю. — Что же вы, как неродной, стоите. — серые глаза приковывали внимание. — Знаете, я тут поразмышлял и понял, что я так и не знаю ваше имя.       Джаст опешил от этих слов, почувствовав себя невероятным идиотом. Ему захотелось закрыть лицо рукой от позорного недочёта. Если смотреть на ситуацию с такой стороны, он и вправду мог сойти за сталкера. Однако прикрыть лицо пришлось Алфёдову, потому что солнце внезапно пробило толстый слой облаков, ударив своими солнечными лучами прямо тому в глаз. Ехидное выражение лица резко сменилось недовольством. Наблюдать за тем, как Алфёдов щурился, прикрывая глаз рукой, но при этом совсем не двигаясь с места — было забавно. Каким бы захватывающим пейзаж ни представал перед ним, студент всё же решил оторвать свой взгляд на небо над их головами. Впервые за долгое время тяжёлая серая масса на небе разошлась рваными дырками, пропуская местами яркий солнечный свет. Облачно. — Джаст. Прости, что сразу не представился. Я.. забыл. — парень не смотрел на диакона, но услышал тихий смешок с его стороны.       Слух зафиксировал тихое шуршание и кряхтение. Походу, Алфёдов решил проследить за чужим взглядом и теперь недовольно фыркал от слепящего его солнца. Джаст очень удивился, когда услышал внезапный вопрос: — Вам нравится облачная погода?       Он прикрывает глаза.       Что вы думаете об облачной погоде? Может, вас раздражает это бесконечное разнообразие плывущих облаков, воспринимаемое так, будто само небо погрязло в неопределённости? То, как огромные белые облака плывут по небу, закрывая тёплое солнце, когда оно так нужно, не давая полностью насладиться голубизной неба или, наоборот, в самый неподходящий момент рассеиваясь, открывая внезапно палящую звезду, которая слепит и будто преследует именно вас, от чьих жарких лучей начинает бросать в пот.       Досаждает, не так ли? А может, для вас это не является неопределённостью? Может, для вас это золотая середина? На улице ни жарко ни холодно, солнце не палит беспощадно, но также и не скрывается полностью, оставляя вас в тоскливом мраке. Возможно, вы с умиротворением смотрите на медленно меняющееся небо. А есть ли шанс, что такая всем привычная атмосфера заставляет вас вернуться в детство? В то самое детство, где всё вызывает невинное любопытство. Где вы, иногда останавливаясь, возможно от усталости, а возможно просто так, решали поднять свой взгляд наверх. И в такие простые, но такие судьбоносные моменты вы вспоминали, что красота есть во всём: даже в ярко, по-детски голубом небе, по которому, в отличие от вас, неспешно плыли абсолютно белые облака.       Джаст сомневался, что мог дать однозначный ответ. Он уже долго не видел ярко-голубого неба, как в детстве. Будто даже погода прогнулась под эту вечную усталость. Однако, смотря сейчас на солнечные лучи, прожигающие серое одеяло из облаков, Джаст решается ответить: — Я думаю, что сейчас, облачную погоду я рад видеть больше, чем пасмурную. Как бы сильно я её ни любил. Я в принципе редко вижу чистое небо в последнее время. Да и кажется, все вокруг уже привыкли к вечной пасмурности. Так что даже мелкие лучи солнца поднимают настроение.       Джаст решается опустить взгляд на собеседника. Алфёдов смотрел на него с неподдельным интересом. Заметив, что парень закончил своё рассуждение и ждал его реакции, он улыбнулся и утвердительно кивнул. — Интересно, я согласен с вами. — он махнул рукой в сторону входа в церковь в приглашающем жесте, вопросительно смотря на студента, — Может, в этот раз вы останетесь на утреннюю службу с нами? — Останусь.       И в этот раз Джаст без стеснений перешагивает порог, принимая предложение.