Часть 2

Это осознание — что Жан смотрит на Марко не как на друга, а как на кого-то большего — повисло в воздухе тяжелым, сладким грузом. Жан Кирштейн пытался бороться. Он изо всех сил пытался вернуться к привычным рельсам: соперничество с Йегером, мечты о Военной полиции, безопасной жизни в Столице. И конечно, его старая, до глупости наивная мечта — Микаса Аккерман. Он поймал себя на том, что в столовой его взгляд уже не ищет в первую очередь ее черные волосы. А вчера, во время тренировки с маневрами, она пролетела в паре метров от него, совершив идеальное, смертоносное пике — то, от чего у него раньше захватывало дух. И что же он почувствовал? Ничего. Лишь холодное профессиональное признание: «Да, она сильна». Его «любовь» к Микасе оказалась хрупким фарфором, который разбился о простую, веснушчатую реальность Марко. Он понимал теперь, что его тянуло к ней – не она сама, а образ, который он на нее нацепил: самая сильная, самая красивая, самая недостижимая. Завоевать ее — значит доказать свое превосходство. Это было эгоистично и просто. А что он чувствовал к Марко? Это было все, что угодно, но не просто. Это было желание не завоевать, а принадлежать. Не доказать что-то другим, а быть понятым им одним. Это было раздражающее, теплое чувство, когда он ловил себя на том, что копирует его привычку потирать затылок, или улыбается в ответ на его глупую, искреннюю ухмылку. Однажды вечером, когда они с Марко вдвоем разбирали и чистили снаряжение после дождливого дня, Жан не выдержал. — Эй, Марко, — его голос прозвучал хриплее, чем он хотел. —А? — Марко поднял на него глаза, пальцы, вытирающие трос, замерли. Жан сглотнул. Его «лошадиная морда», как все ее называли, наверняка покраснела. —Спасибо. За тогда. За тренировки. Я... я бы без тебя, наверное, так и метался как угорелый. Он сказал это не про «спасибо за помощь», а про «спасибо, что ты есть». Он надеялся, что Марко не поймет этого скрытого смысла, и в то же время отчаянно желал, чтобы тот его уловил. Марко смотрел на него несколько секунд, его взгляд был мягким и немного удивленным. Потом он улыбнулся — не своей обычной широкой улыбкой, а какой-то тихой, предназначенной только для этого момента. —Пустяки, Жан. Я же говорил. Мы — товарищи. Слово «товарищи» прозвучало как обжигающий лед. Да, товарищи. Солдаты. Ничего больше. И никогда не будет. — Да, — хрипло согласился Жан, опуская взгляд на свои руки. — Товарищи. Но когда он поднял глаза, он увидел, что Марко все еще смотрит на него. И в его взгляде, обычно таком ясном и прямом, было что-то новое — легкая тень смущения, вопрос, который он не решался задать. Может, он что-то чувствует? Или это просто игра света от керосиновой лампы? Жан больше не знал, что думать. Его мир, когда-то черно-белый и понятный — Эрен плохой, Микаса идеальна, Военная полиция — цель — теперь раскрасился в новые, тревожные и прекрасные цвета. Цвета заката над тренировочным полем, цвета веснушек на смуглых щеках и цвета тех карих глаз, в которые он мог смотреть целую вечность. И где-то на периферии этого нового мира, образ Микасы Аккерман окончательно поблек, став всего лишь красивой тенью, в то время как все его внимание было приковано к живому, дышащему, неидеальному и такому настоящему парню, сидящему напротив. Напряжение между ними с каждым днем становилось все более осязаемым. Теперь это была не просто неловкость Жана, а тихое, наэлектризованное поле, которое витало в воздухе, когда они были рядом. Взгляды задерживались на секунду дольше, случайные прикосновения становились резче, а паузы в разговорах — красноречивее. Инцидент случился на складе. Они были назначены вдвоем провести инвентаризацию старого снаряжения — скучная, пыльная работа, которая гарантировала уединение. Воздух был густым от запаха металла, кожи и машинного масла. Они работали молча, ритмично переписывая номера, но это молчание было громче любого крика. Жан не мог сосредоточиться. Он видел, как мышцы на спине Марко напрягаются под одеждой, когда тот тянулся к верхней полке. Слышал его ровное дыхание. Чувствовал его тепло на расстоянии вытянутой руки. — Кажется, я ошибся в подсчетах, — наконец, сдавленно произнес Марко, откладывая клипборд. — Нужно перепроверить. Он повернулся, и в полумраке склада его лицо было освещено единственным лучом света из высокого окна. В этом луче танцевали пылинки, и веснушки Марко казались россыпью золота. Он выглядел растерянным, уязвимым и до невозможности красивым. И что-то в Жане сорвалось с тормозов. Все его страхи, сомнения и внутренние запреты рухнули под грузом этого немого, всепоглощающего желания. — Черт с ними, с подсчетами, — прохрипел он, делая шаг вперед. Марко широко раскрыл глаза. —Жан?.. Он не дал ему договорить. Жан схватил его за воротник мундира, грубо, почти по-звериному, и притянул к себе. Их губы столкнулись — неловко, неровно, больше удар, чем поцелуй. На секунду мир замер. Жан чувствовал лишь шершавую ткань мундира в своих пальцах и мягкое, испуганное тепло губ Марко. Его мозг кричал: «Что ты делаешь?! Остановись!». Он ждал толчка. Оскорбления. Удара. Вместо этого он почувствовал, как напряженное тело Марко вдруг обмякло. Чей-то резкий, прерывивый вздох — он не понял, чей именно — прозвучал в тишине. И затем — ответ. Нерешительный, робкий, но ответ. Губы Марко сдвинулись в ответ на его жесткое прикосновение. Это было неидеально, неумело и так, черт возьми, правильно, что у Жана перехватило дыхание. Он разжал пальцы, вцепившиеся в воротник, и его руки сами собой переместились к шее Марко, к его затылку, впутываясь в черные, чуть вьющиеся волосы. Поцелуй стал глубже, менее отчаянным и более осознанным. Это был уже не захват, а вопрос. И ответ. Они разомкнулись почти одновременно, задыхаясь, лоб в лоб. Глаза Марко были огромными, полными смятения, страха и чего-то еще, от чего сердце Жана забилось в три раза быстрее. — Я... я не знал, — прошептал Марко, его дыхание обжигало губы Жана. —Теперь знаешь, — хрипло выдохнул Жан, не в силах отпустить его. Он боялся, что если отпустит, то этот миг рассыплется, как пыль на полках, и они никогда не смогут о нем говорить. Что Марко опомнится, оттолкнет его, и все вернется на круги своя. Но Марко не отталкивал. Он просто смотрел на Жана, пытаясь перевести дух и осмыслить произошедшее. А потом, медленно, он поднял руку и коснулся своих распухших губ кончиками пальцев. — Жан... — снова произнес он, и в его голосе было столько смятения, что Жану захотелось провалиться сквозь землю. — Забудь, — резко сказал Жан, отступая на шаг и ломая возникшую между ними связь. Инстинкт самосохранения, грубый и беспощадный, снова взял верх. — Просто... забудь. Это было...зря... Он повернулся и почти выбежал со склада, оставив Марко одного в пыльном полумраке, с привкусом Жана на губах и с хаосом в душе. Но даже убегая, Жан знал — забыть это будет невозможно. Ни ему, ни, как он теперь боялся и надеялся, Марко.