Часть 3

После того дня на складе привычная жизнь кадетов пошла своим чередом, но для Жана все изменилось. Краски мира померкли, звуки стали приглушенными. Он превратился в тень самого себя. Тренировки с УПМ (Устройством Пространственного Маневрирования) в лесу стали для него особой пыткой. Раньше он парил среди деревьев, соревнуясь с самим собой, с Эреном, с ветром. Теперь его взгляд самовольно выискивал в зеленой мгле одну-единственную фигуру. Он видел, как Марко, собранный и точный, отрабатывает сложные пируэты, и его собственные движения становились деревянными. Звон тросов, свист ветра — все это уходило на второй план, уступая место громкому стуку собственного сердца, которое бешено колотилось каждый раз, когда Марко оказывался рядом. Он ловил себя на том, что не следит за траекторией, а следит за ним, и в результате чуть не врезался в ствол старого дуба. В столовой царил свой привычный хаос. Конни и Саша затеяли очередную возню, закончившуюся тем, что Саша громко испортила воздух, вызвав взрыв хохота и всеобщее омерзение. Марко, сидя с ними за одним столом, смеялся своим тихим, грудным смехом, его веснушчатое лицо светилось весельем. Он был тем цементом, что скреплял их маленький коллектив — всегда готовый помочь, подбодрить, объяснить. И Жан, сидевший поодаль, наблюдал за этим со смесью тоски и болезненной нежности. Раньше он бы фыркнул или бросил колкость. Теперь он просто молча ковырял вилкой картошку, чувствуя себя невидимым. Его буйный нрав куда-то испарился, оставив после себя лишь тихую, настороженную пустоту. Все заметили, что «Лошадиная морда» странно притих. Даже Эрен как-то раз спросил его, не заболел ли он. Жан лишь отмахнулся, пробурчав что-то о плохом сне. И вот настало время тренировки по рукопашному бою. Инструктор Шадис, как всегда, скомандовал: «Найти партнера!». Это был момент, которого Жан одновременно ждал и боялся больше всего. Последние несколько недель они с Марко всегда работали в паре. Это было негласное правило. Но теперь Жан замер на месте, уставившись в землю, чувствуя, как по его спине бегут мурашки. Он видел краем глаза, как Марко тоже не двигается с места, будто вкопанный. — Эй, Кирштейн! Ботт! Вы чего встали? Или вам Шадисов сапог в качестве партнера подыскать? — крикнул инструктор. Это заставило их обоих вздрогнуть. Медленно, не глядя друг на друга, они сошлись на потрепанном мате. Повисло неловкое молчание. Обычно они сразу начинали отрабатывать прием, болтая и подшучивая. Теперь воздух между ними был густым и тяжелым. — Начинаем, — тихо, почти беззвучно, сказал Марко, принимая боевую стойку. Жан лишь кивнул. Их первые движения были скованными, механическими. Они боялись прикосновений, которые раньше были такими естественными. Жан чувствовал, как его ладони вспотели, когда он пытался блокировать мягкий, но точный удар Марко. Каждое соприкосновение с его рукой, его плечом, его корпусом обжигало, как удар током. — Ты... ты слишком напряжен, Жан, — прошептал Марко, когда Жан с силой, несоразмерной учебному поединку, попытался провести бросок. — А ты слишком болтаешь, — огрызнулся Жан, но в его голосе не было прежней злобы, лишь растерянность. Они снова сошлись в клинче, их лица оказались в сантиметрах друг от друга. Жан чувствовал тепло тела Марко, его прерывистое дыхание. Его взгляд упал на его губы — те самые губы. Память о поцелуе нахлынула с такой силой, что у него подкосились ноги. Он видел, как взгляд Марко тоже стал несфокусированным, как он сглотнул. В этот момент Жан, движимый чистейшим инстинктом и смущением, резко дернулся, потеряв равновесие, и потянул Марко за собой. Они с грохотом повалились на землю, запутавшись в конечностях. Лежа грудью на Марко, Жан мог чувствовать каждое движение его легких, каждый мускул под униформой. Он замер, не в силах пошевелиться, уткнувшись лицом в его плечо. — Сорян, — выдавил он, и его голос прозвучал приглушенно из-за ткани мундира Марко. Марко не ответил сразу. Он просто лежал, и Жан чувствовал, как бьется его сердце — так же часто и громко, как его собственное. — Ничего, — наконец выдохнул Марко, и его голос дрогнул. — Вставай... пока Шадис не пришел. Жан откатился от него, поднялся на ноги, отряхиваясь, избегая смотреть ему в глаза. Но в тот короткий миг, когда их взгляды все-таки встретились, Жан увидел не отвращение и не злость. Он увидел то же смятение, ту же растерянность и, возможно, отблеск того самого тепла, что сжигало его изнутри. Они не разговаривали до конца тренировки. Но когда Шадис скомандовал «Отбой!», и они побрели в разные стороны, Жан понял: ничего не кончилось. Все только началось. И это молчаливое, неловкое танго на земле было страшнее и важнее любого боя с титаном. Спустя несколько дней после инцидента на складе, Жан начал понемногу возвращаться к своему обычному, едкому «я». Смятение никуда не делось, но его сменила новая, странная решимость. Он поймал себя на мысли, что его первый поцелуй случился еще до обучения, в его родном городе Тросте. С соседским парнем, старшим на пару лет. Это было быстро, любопытно и не означало ровным счетом ничего. Оба потом сделали вид, что ничего не было, и легко вернулись к дружбе. Для Жана тот опыт был просто главой в книге, которую можно перелистнуть и забыть. Он по глупости предположил, что у Марко был какой-то похожий опыт. Может, с какой-нибудь милой девчонкой из его родного города. Мысль о том, что у того не было никого, даже не пришла ему в голову. А для Марко Ботта поцелуй с Жаном стал землетрясением, которое перевернуло весь его внутренний мир с ног на голову. Он всегда был сосредоточен на учебе, на цели, на долге. Романтические мысли казались ему чем-то далеким, почти роскошью, непозволительной в мире за стенами. Девушки его интересовали абстрактно, но ни одна не вызывала того трепета, который он порой ловил в себе, глядя на Жана — трепета, который он до того момента упорно списывал на восхищение его целеустремленностью. И вот этот его самый первый, неловкий, пылающий поцелуй... был подарен ему Жаном Кирштейном. Со всей его грубостью, отчаянием и последующим бегством. И этот поцелуй преследовал Марко с ужасающим постоянством. Он стал его личным, сокровенным проклятием. Во время построения, когда Шадис выкрикивал команды, а Жан стоял в нескольких метрах, выпрямившись и смотря вперед, Марко ловил себя на том, что смотрит на его профиль, на линию скулы, на губы... и тепло разливалось по его животу, а в штанах начиналось предательское шевеление. Он краснел, сжимал карабин так, что кости белели, и отчаянно пытался думать о тактике построения каре. В столовой, когда Жан, снова обретая уверенность, громко спорил с Эреном, жестикулируя, Марко смотрел на его руки — сильные, с длинными пальцами, — и воспоминание о том, как эти руки вцепились в его воротник, а потом мягко легли в его волосы, заставляло кровь приливать к лицу и ниже. Он опускал голову, делая вид, что увлечен едой, и молился, чтобы никто не заметил его состояния. В душевой было хуже всего. Один неосторожный взгляд на обнаженное, гибкое тело Жана, на капли воды, стекающие по его торсу... и Марко приходилось поворачиваться к стене, притворяясь, что он просто тщательно намыливает волосы, в то время как его тело реагировало на эти образы с унизительной, животной прямотой. Стыд сжигал его изнутри. Он чувствовал себя извращенцем, предателем, недостойным товарищества. Однажды вечером они столкнулись нос к носу в узком коридоре казармы, возвращаясь с разных заданий. Проход был таким тесным, что им пришлось бы развернуться плечом к плечу, чтобы пройти. Оба замерли. Повисла тяжелая пауза. Жан, уже оправившийся, смотрел на него с привычным полураздраженным-полулюбопытным взглядом. — Пропускаешь, Ботт? — пробормотал он, но без былой колкости. Марко не ответил. Он не мог. Он смотрел на губы Жана, и его собственные губы вспоминали то давление, тот вкус. Тепло хлынуло в низ живота, знакомый, ненавистный и сладкий трепет пробежал по коже. Он почувствовал, как кровь приливает к лицу и... к другому месту. Ужас охватил его. Он не мог сдвинуться с места, не выдав себя. — Марко? — в голосе Жана послышалась легкая озадаченность. Этот голос, произносящий его имя, стал последней каплей. Резко, почти грубо, оттолкнув Жана плечом, Марко прошел мимо, уставившись в пол, и почти побежал по коридору, оставив ошарашенного Жана одного. Он ворвался в пустую уборную, прислонился спиной к холодной двери и закрыл лицо руками, тяжело дыша. Стыд был таким острым, что его тошнило. Он ненавидел свою плоть за ее предательство, ненавидел Жана за то, что тот ворвался в его жизнь и все перевернул, и больше всего ненавидел себя за то, что в глубине души, под всем этим стыдом, он хотел бы, чтобы тот поцелуй повторился. А Жан, оставшийся в коридоре, медленно потер плечо, в которое тот толкнулся. На его лице не было злости, лишь медленное, растущее понимание. Он вспомнил свой первый, неловкий подростковый поцелуй. И вспомнил растерянные, широко раскрытые глаза Марко на складе. «Черт... — медленно подумал Жан, и его сердце сжалось от странной смеси вины и нежности. — Неужели... это был его самый первый?» И если это так, то его собственное бегство и резкие слова «забудь» выглядели теперь не просто трусостью, а настоящим предательством. Он посмотрел в ту сторону, куда умчался Марко, и впервые за долгое время почувствовал не смятение, а ясную, острую ответственность. Жан не стал думать дальше. Ноги сами понесли его по коридорам, пока он не оказался перед дверью в уборную. Он толкнул дверь. Марко стоял у раковины, сцепив пальцы с белым фаянсом, его плечи были напряжены, а голова опущена. Он дышал неровно и прерывисто. Услышав шаги, он резко поднял голову, и в его широких глазах отразился животный страх. Он инстинктивно отпрянул, прижимаясь спиной к стене, словно загнанный в угол зверек. — Уходи, — прошептал он, и голос его сломался. — Пожалуйста, Жан, уходи. Но Жан не ушел. Он медленно закрыл за собой дверь, щелкнув задвижкой. Звук прозвучал оглушительно громко в тишине. — Нет, — тихо сказал Жан. Он подошел ближе, но не вплотную, оставив между ними пару шагов пространства. Он видел, как дрожат руки Марко, как краска стыда заливает его шею и уши. — Я не уйду. Я... я облажался тогда. На складе. — Забудь, ты же сам сказал, — выдавил Марко, отворачиваясь, чтобы не встречаться с ним взглядом. Он был унизительно подавлен, прижат к стене не только физически, но и грузом своего смущения. — Я врал, — отрезал Жан. Его собственный голос прозвучал удивительно твердо. — Я не могу это забыть. И, кажется, ты тоже. Марко сжался еще сильнее. Он был готов провалиться сквозь землю. Жан видел, как напряглось все его тело, и понимал, в чем дело. Понимал причину этого панического побега, этого стыда. И это понимание не вызвало в нем отвращения или насмешки. Вместо этого его переполнила волна такой острой нежности, что у него перехватило дыхание. — Марко, — он сделал еще один шаг, теперь они были в сантиметрах друг от друга. — Это нормально. — Что нормально? — выдохнул Марко, все еще не глядя на него. — То, что я... что я... Он не мог договорить. Стыд сжимал его горло. — То, что ты чувствуешь, — тихо закончил за него Жан. — То, что твое тело реагирует. Со мной. После того, как мы... — он тоже запнулся, но заставил себя продолжить. — После нашего поцелуя. Марко наконец поднял на него глаза. В них стояли слезы унижения и растерянности. — Я не... я не знал, что так бывает, — прошептал он. — С парнем. Жан мягко, очень медленно, чтобы не спугнуть, поднял руку и коснулся его горячей щеки. — Со мной тоже так бывает, — признался Жан, и его голос дрогнул. — Когда я смотрю на тебя. Это признание, казалось, сняло с Марко каменную глыбу. Его плечи дрогнули, и он бессильно прислонился лбом к плечу Жана, пряча лицо. — Я так испугался, — его голос был глухим, прорывающимся сквозь ткань мундира. — Я думал, я ненормальный. — Мы оба ненормальные, — хрипло рассмеялся Жан, его рука сама собой легла на затылок Марко, гладя короткие, колючие волосы. — И, кажется, нам с этим жить. Они стояли так в тишине уборной, прижавшись друг к другу — не как влюбленные, а как два напуганных солдата, нашедшие друг в друге единственное укрытие. Стыд Марко понемногу отступал, сменяясь оглушительным, всепоглощающим облегчением. А Жан наконец-то понял, что его бегство закончилось. Он нашел то, за чем готов был идти, даже если это было страшно, неправильно и опасно. Он нашел свой тыл.